Если зажмуриться

Они не обсуждали, что после ресторана пойдут к ней, если бы Боков спросил, может ли у неё переночевать, конечно же, Райкина бы ответила нет. Потому что это Боков, потому что он её и днём успевает затрахать, чтобы продолжать ещё ночью, потому что у неё дома сестра, которая развопится, и Боков, конечно, подумает, что Райкина не справляется. А она вообще-то единственная здесь справлялась, как бы сложно ни было. Бокову легко, приехать куда-то и орать, как там плохо работают, она бы тоже смогла отлично, кто угодно смог бы. Хотя, Козырев вон сдержался, вместо этого он так много говорил про Бокова, что у Нади было ощущение, что в койке их окажется трое. И лучше бы так и было, может, хоть Боков бы доработал, когда Козырев подрыгался под одеялом две минуты и довольно клюнул её в губы, прежде чем уснуть. Она думала, что ей это надо, ей так давно было надо, чтобы крепко, от души и не думая. Но не вышло, и наутро у Нади было гаденькое ощущение, что она дала за результат проверки, как, конечно, теперь думают все в отделе. А ей просто хотелось, потому что она живая, и иногда хотела про это вспомнить. Она бы и с Боковым вспомнила, но он языком работал не в ту сторону, всё больше в ненужную похвальбу. Таким Надя была сыта по горло. Бокову было легко, у него не было своих, чтобы испытывать постоянную, свербящую, как от глубоко засевшей занозы, боль, от мысли о том, что Живой в самом деле маньяк. Не потому что Наде нравился Живой — Наде вообще никто не нравился — а потому что он был своим. Теперь своих не осталось. Трясясь в машине со Злобиным по проселочной дороге, в какой-то момент Райкина подумала: а что если это Ваня. Губастый трогательный мальчишка со взглядом щенка с поздравительной открытки, ну тот, с бантом на шее. И не испытала страха от мысли о том, что может случиться, и, выбравшись из машины, повернулась к нему спиной — бей. Злобин повозился, охнул, громыхнул какой-то железкой, выругался тихо. И Райкина устало подумала, что не прокатило, а жаль, как бы орал Боков, узнав, как феерично она облажалась. Боков выглядел потерянным, дождя не хватало, чтобы промок ещё, и смотрел жалобно своими свёрлами исподлобья, умел, погань такая, прикинуться, когда ему было надо. Надя думала, что, была бы помоложе, точно бы от Бокова поплыла, в рот ему заглядывала, краснела от его пошлостей и мечтала, что вот с ней он станет нежным и домашним. Как хорошо, что Надя взрослая. Хотелось бы сказать «и умная», но с этим она не горячилась. Она же всё равно сказала: — Ладно, поехали ко мне. Боков улыбнулся, зло и невесело, и Надя опять подумала, что молодая сошла бы с ума от этой его улыбки, а сейчас только себя в его озлобленной недоверчивости узнала. — Шо, Надежда, свербит, почесать нечем? Она допила коньяк, поднялась, пошла, не оглядываясь, к выходу. Боков окликнул: — Стой. Мне суп несут. — Из семи залуп? — уточнила Надя. Боков засмеялся, показав зубы, сгрёб со стойки книжку и бросил несколько купюр. — Дурная ты. Поехали. В подъезде она его попросила быть тише, впрочем, без особой надежды. Пока поднимались, думала, что в машине Боков всю дорогу молчал, и не мешал смотреть на свой профиль, думал о чем-то, поджимая губы, а на выходе вдруг подал ей руку, и, судя по тому, какое смятение отразилось на его лице, делать этого вовсе не планировал, сработала какая-то давняя привычка. Надя вылезла сама, а Женя нервным жестом пригладил волосы от макушки ко лбу и хлопнул дверью машины. Посреди прихожей неаккуратным комом валялось свадебное платье. Надя устало вздохнула, захотелось закурить. — Не теряешь надежды, Надежда? — одобрил Боков, перешагнул платье и стал осматриваться, — Хоромы. Полотенце дай. Райкина щёлкнула выключателем на стене у ванной, открыла дверь, Боков зашёл внутрь и сразу стянул свитер вместе с лямками кобуры. В простой белой майке он выглядел по-домашнему, но через плечо глянул знакомо остро. Надя кивнула, ушла в комнату. Посмотрела на неё как-то со стороны, чужим взглядом, осталась недовольна и разозлилась за это на Бокова. Полотенце зашвырнула в ванную, сгребла шуршащее платье с пола, хотелось запихать его в шкаф, но сдержалась, повесила аккуратно. Посмотрела на себя в зеркале в прихожей. У отражения ярко проступали скорбные складки у губ. И без пальто плечи показались узкими, неспособными всё свалившееся выдержать. Райкина выждала пять минут и включила воду в кухне. Судя по возмущённому восклицанию из ванной, тёпленькая пошла слишком интенсивно. Странно было оставлять Бокова в своей комнате одного, но ещё страннее было бы взять его с собой в душ, картина для эротического кино, никак не для их детективной истории. После Бокова зеркало оказалось забрызгано, защемило что-то, общая у них что ли эта тяга, плеваться в него. И в развороте плеч что-то общее, Райкина увидела на третий день, и Бокова за это возненавидела. А теперь вот так. Главное глаза покрепче зажмурить, и можно сделать вид. Бокову тоже есть, про что жмуриться, так что он будет не в обиде. Она почему-то надеялась, что Боков уже выключит свет и будет в постели, но он сидел в кресле, листал свою книжку и шевелил губами. Руки у него были красивые, рельефные. Надя посмотрела на них и подумала — такими можно подтянуть висящую на верёвке девушку, без труда можно. — Ты думаешь, что Живой убил? — спросила она. Боков вопросу не удивился. Ответил как всегда уклончиво: — Девушка его в окно видела. Очная ставка нужна, но будет ли толк от неё. — Я вот думаю, — сказала Райкина задумчиво, садясь на край кровати напротив него, — Может, это ты маньяк, а, Боков? — Полетели из пизды тефтели, — Женя цыкнул досадливо, — Тебе пить не надо, Надежда, ты и без этого не блещешь, а тут совсем бредить начинаешь. — А что, — улыбнулась Райкина, разглядывая его, — Расследовал дело Фишера, проникся психологией убийцы, решил попробовать, захотелось новых ощущений. Женя глянул зло, губы его вытянулись в ниточку, побелели. Уйдёт — подумала Райкина и застыдилась своего униженного желания, чтобы рядом был кто-то, всё равно кто, но тёплый, дышащий, живой. Боков захлопнул книжку и поднялся. — Спать давай. Надя только кивнула, поднялась и сдёрнула покрывало. Они разделись в темноте, легли рядом, на большой кровати между ними осталось добрых полметра. Райкина думала, придвинется он или нет, или отвернётся и захрапит. А что если он в самом деле храпит, как будет нелепо, быть на свадьбе у сестры с синяками под глазами, потому что привела домой синяка, который не давал ей спать. — Надя, — позвал вдруг Боков тихо, и его тёплая, сильная ладонь легла на живот. Она оттолкнула, потому что, чтобы дальше себя уважать, должна была оттолкнуть, потому что знала, что Боков таким не обманется. И немного потому что упивалась тем, как бесился Боков от одного упоминания Козырева, и пускай это ничего не значило. Женя навалился сверху, тяжёлый, горячий, сверкнул глазами в темноте, спросил вдруг: — А, может, маньяк — это ты, а, Надь? Райкина засмеялась и оплела его шею руками. Поцелуй вышел больным, отчаянным, с привкусом металла и осени. В постели Боков был неожиданно нежным. Райкина готовилась за короткий ёжик оттаскивать, если станет кусаться, и терпеть стоически, если просто решит её загнуть и отвести душу, чего-то такого и ей хотелось. А Боков был вдумчивым, плавным, тягуче двигался, и глаз не открывал, за что Райкина ему была особенно признательна. И всё равно, от этой забытой нежности ей в какой-то момент захотелось расплакаться, а это было совсем уж лишним, так что Надя просто впилась ногтями в широкую Женину спину, рванула так, что услышала треск, с которым кожа подалась. Боков матернулся досадливо, глянул возмущённо и так хорошо её руки заломил, что дёргайся, не дёргайся, всё равно никак не высвободиться. Она дёргалась, и скулила что-то, и скороговоркой между «господигосподи» вставляла «Боков», а он смеялся хрипло и говорил, как будто она не знает: «Женя, ну». После ноги у неё дрожали так, что Боков при виде этой чечётки ухмыльнулся самодовольно и крыть было нечем. Он поднялся, она не стала спрашивать, куда, почти уснула, когда он вернулся, стукнул донышком кружки о тумбочку. Надя приподнялась, схватила, выпила жадно неприятно тёплой воды, показавшейся вкуснее всего на свете. Боков молча забрался в кровать. Она думала, отвернётся, но он почему-то придвинулся и обнял со спины. Пах земляничным мылом, сигаретами, немного потом. Почти можно было поверить, если зажмуриться, хоть ненадолго можно было сделать вид. Она вцепилась в его руку, слепо глядя перед собой, он только прижал к себе крепче, и она услышала, как вдохнул глубоко, как будто нюхал её волосы. Райкина лежала тихо-тихо и плакала беззвучно, поэтому Боков ничего не заметил. Или великодушно сделал вид.