Не бесись, что я с тобой.

Дождь стекал по замыленным стенам институтского блока. Мурат, прижавшись к ставшей скользкой плитке подворотни, затягивался до хрипоты, пытаясь выжечь изнутри липкую, гадкую смесь злости и стыда. Дым ел глаза, но хуже горела память: Ксения Петровна, ее лицо, искаженное оскорблением, и его же собственные слова, вылетевшие как рвота, тупые и жестокие. «Отчисление».  Слово висело в воздухе, тяжелое и влажное, как этот проклятый питерский туман. Другого пути не было. Он и так висел на волоске после пьяных выходок и прогулов. Китайские иероглифы в тетрадях сливались в черные кляксы безнадеги. Шаги. Резкие, уверенные, по лужам. Мурат даже не повернулся, только глубже втянул щеки. Кто там — препод, охрана, чтобы окончательно добить? Но запах перебил дым: соленый, чуть прогорклый, как море после шторма, смешанный с дешевым одеколоном и мокрой кожей. Паша Ушаков. Выгнанный курсант, тихий парень с соседнего потока, который всегда смотрел слишком внимательно. — Беков, — голос Паши был низким, спокойным, но под ним чувствовалась стальная струна. — Чего в грязи копошишься? Ищешь, куда лучше прыгнуть, чтоб сдохнуть? Мурат фыркнул, выдувая струйку дыма ему под ноги. Идиот. Приперся. Наверняка наслушался сплетен. Внутри что-то екнуло — неловкость, раздражение. Почему именно он? — Не твоё собачье дело, Ушаков. Иди своей дорогой, герой, — процедил Беков, стараясь звучать презрительно, но голос дал трещину. Он ненавидел эту слабину. Но тот  не ушел. Встал рядом, плечом к плечу с сырой стеной, не обращая внимания на брызги с крыши. Высокий, коренастый, в поношенной куртке. Его молчание было плотным, словно вата. — Слышал, ты Ксении Петровне мозги про баб прочищал, — наконец сказал Паша. Без осуждения. Констатация фактов. — Колоритно. Прямо в душу. Теперь тебя на выход просят. Официально. Мурат дернул плечом. Ну и что? Нахуй он мне, этот унылый факультет? Но мысль о провале, о том, как об этом узнает отец, гвоздем сидела в виске. Стыд поднимался по горлу толстым, набитым комком. — Я поговорил, — продолжил Ушаков, глядя куда-то в мокрую мглу двора. — Не обещаю ничего. Но шанс есть. Если извинишься. И если я поручусь. Скажу, что ты... проект. Сложный. Мурат резко обернулся. Поручиться? За меня? Он спятил?  Внутри вспыхнуло дикое, нелепое возмущение, смешанное с чем-то теплым и противным — облегчением? Благодарностью? Он тут же задавил это. — Ты чего, благотворительностью, блять, занялся? — язвительно выдавил он. — Нашел кого спасать. Я тебе что, щенок утопающий? Или просто скучно, бывший морской волк? — он впился в Пашу взглядом, пытаясь найти насмешку, жалость. Паша медленно повернул голову. Глаза — серые, как балтийская вода перед штормом — встретились с его взглядом. Никакой жалости. Глубина. И что-то еще… дерзкое. Опасное. Мурат почувствовал, как под курткой по спине побежали мурашки. Не от холода. — Мне не скучно, — тихо, но отчетливо сказал он. — И щенков не спасаю. Просто… вижу, что ты не совсем конченый ублюдок. Хотя и стараешься. — уголок его губ дрогнул. Не улыбка. Тонкий вызов. Этот взгляд, этот спокойный выпад… Мурата будто током ударило. Ярость смешалась с чем-то острым, животным. Он бросил окурок в лужу, шипящую у ног. Чего он хочет? Чего, сука, смотрит так? Мысли спутались. Вместо злости —пустота и странное напряжение ниже живота. Он ненавидел это чувство. Ненавидел Пашу за то, что тот его вызвал. — Иди нахуй со своим поручительством. — прохрипел Мурат, но силы в голосе не было. Он отвернулся, уткнувшись лбом в холодную плитку. Запах Паши — моря, пота, мужской кожи — витал рядом, назойливый и непрошеный.  Пусть уходит. Нахуй. Нахуй все. Но Паша не ушел. Сделал шаг ближе. Мурат почувствовал тепло его тела сквозь сырость воздуха. Его пальцы вдруг легли ему на плечо, тяжелые и горячие даже через ткань куртки. Беков вздрогнул, как от удара. — Не гнись, — сказал Ушаков. Голос стал ниже, хриплее. — Признай, что влип по уши. И что помощи хочешь. Хоть и орешь как резаный. Мурат резко развернулся, чтобы стряхнуть эту руку, оттолкнуть, послать… Но движение не завершилось. Он оказался лицом к лицу с Пашей. Слишком близко. Видны были капли дождя на его коротких ресницах, легкая щетина на резко очерченной челюсти, маленькая белесая полосочка над левым глазом. Дыхание Паши, теплое и влажное, коснулось его губ. Время споткнулось. Беков не помнил, кто двинулся первым. Возможно, он сам. Или Паша. Или эта проклятая сырость, тупость, безысходность и это невыносимое напряжение, что клокотало между ними.  Их рвынуло друг к другу, как магниты. Не поцелуй, а точное столкновение. Губы, зубы, язык. Жестко, болезненно, с хрипом и ярком привкусом крови. Руки Паши вцепились в его волосы, дернули резко, заставляя вскрикнуть от боли и дикого возбуждения.  Его собственные руки бешено рылись под мокрой чужой курткой, нащупывая напряженный живот, ребра, цепляясь за ремень.  Что за хуйня? Что за хуйня?! — бессвязно метались мысли, но тело не слушалось. Оно рвало, терло, требовало. — Туалет… — выдохнул Паша, отрываясь на секунду, его губы блестели, глаза горели темным, незнакомым огнем. —  Там… точно не увидят. Безусловно, было чувство безопасности. Относительно. Запах хлорки и разлагающейся органики в институтской кабинке бил в нос. Стены, исписанные матами и похабными рисунками. Пол липкий. Ушаков захлопнул дверь на щеколду, и мир сжался до размеров этого мелкого куба.  Мурат прижался спиной к холодной кафельной стене, Паша навалился на него всем телом, по ощущениям казалось, что он тяжелый, даже неостановимый. Его пальцы обнаружили чужую ширинку, грубо вытаскивая уже твердый, отчаянно пульсирующий член.  Беков закинул голову, ударившись затылком о плитку. Боль смешалась с невероятным, животным облегчением, когда Паша обхватил его горячей, шершавой ладонью. Движения были слишком резкими, без лишней, если она вообще присутствовала, нежности.  Да… да, вот так… — мысль пролетела обрывком, потерявшись в хрипе, вырвавшемся из горла. Он впился пальцами в плечи, чувствуя под тканью напряженные мышцы.  Глаза Паши были прищурены, губы полуоткрыты, дыхание сбивчивое. Он смотрел на Мурата, на его лицо, искаженное наслаждением, с таким голодом, что тому стало страшно и… безумно приятно. Этот взгляд будто прожигал насквозь. — Смотри на меня… — прохрипел Паша, ускоряя движения руки. Его собственный член  уже явно давил Мурату в бедро через ткань брюк. — Смотри, сука, когда кончаешь… Беков не мог оторваться. Серые глаза Паши держали его, как кандалы. В них была не просто похоть. Была истинная власть. Признание. Какое-то безумное понимание той же грязи и отчаяния, что клокотали в нем самом. Взгляд Ушакова говорил: «Я тебя вижу. Весь. Такого». И это было страшнее и слаще любой ласки.  Волна накатила внезапно, сокрушительно. Мурат застонал, глухо, немного дико, тело выгнулось в судороге, пальцы впились в Пашины плечи до боли. Он кончил ему на руку, на грязный пол, на свои джинсы. Мир поплыл. Паша не останавливался. Его дыхание стало прерывистым, движения руки над собственным членом — яростными, почти злыми. Он прижался лбом к плечу Мурата, тело напряглось тетивой.  Глухой стон, горячее дыхание в мокрую ткань кожаной куртки, и его сперма брызнула, смешиваясь с чужой на липком полу. Тишину нарушало только тяжелое, хриплое дыхание и звук капающей с одежды воды. Запах секса и хлорки стоял тяжело. Мурат скользнул по стене вниз, едва удерживаясь на ногах. Ноги дрожали. Он смотрел на Пашу, который, отдышавшись, поправлял одежду с каменным лицом, как будто только что не трахался в грязном сортире.  Стыд накатил новой волной, жгучий и тошнотворный. Но под ним… пустота. И странное отсутствие сожаления. Грязь, безумие, унижение — и все равно где-то на дне души, как гнилой зуб, который все равно тянет трогать, — облегчение. От того, что не один. От этого взгляда, который его видел.  Что теперь? Что это было? — тупо стучало в висках. Ушаков вытер руку о собственную куртку, не глядя на следы. Он потянул щеколду, открывая дверь в длинный коридор. Холодный воздух ударил в лицо. Мурат попытался встать, спотыкаясь. Паша обернулся уже в дверном проеме. Дождь за его спиной сеял серую пелену. Лицо его было усталым, замкнутым, но в глазах все еще тлели угольки того странного огня. Он кивнул в сторону коридора, к выходу. — Иди. Вытрешься. Приведешь себя в порядок. Завтра к Ксении Петровне. Извинишься. — Пауза. Он смотрел на Бекова, на его растрепанные волосы, на следы их безумия на джинсах. Взгляд был тяжелым, как казалось, немного прямым. — Не бесись, что я с тобой. И он вышел, растворившись в серой мгле дождя, не оглядываясь. Мурат остался стоять среди вони и грязи, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Слова Паши висели в воздухе, как последняя затяжка. Не "я тебя люблю". Не "прости". "Не бесись".  Как будто это было единственное, что можно было сказать после всего. И самое главное. Потому что беситься было глупо. Беситься – значило не признавать того, что произошло. А признать…  Мурат провел ладонью по лицу, чувствуя липкость и запах Паши на коже. Он признавал. Стоя в институтском сортире, в грязи, с отвращением к себе и странной, ноющей пустотой внутри, которая была уже не такой ужасающей. Он был не один. Паша был с ним. В этом безумии. И это меняло все и ничего одновременно.