dhuaan

      Взошла багровая луна. А значит, настало время дымной пуджи.       Лицо Уёна скрыто вуалью цвета шафрана. Подведённые сурьмой глаза смотрят перед собой, не моргая. Юн, чист и красив. Всю жизнь его готовили спеть одну песню, и сегодня настал её час.       Его окуривают, описывая долгие круги медными чашами, наполненными чёрным песком и сандаловой пастой. Никто не произносит ни слова. Внутри и подле святилища Тысячезвёздного Змея позволено говорить лишь его хозяину и тому, кто избран быть отданным ему в пуджу.       Юноша наг, окромя ручьёв золотых цепей, оплетающих его тело подобно второй коже. В волосы, позади тяжёлых серёг, вплетены нити цветов жасмина, а на ногах повязаны браслеты со ста восемью колокольчиками. Ноздрю украшает крупное кольцо с жемчужными и янтарными подвесками, цепь от которого ведёт к уху и перемежена бусинами из тех же камней.       Расписанную узорами чешуи ладонь рассекает клинок. Кровь, упавшая в чашу, немедля обращается струйкой дыма и рассеивается по ветру. Лишь тогда резные двери из тёмного дерева отворяются перед юношей. Всякий стремится заглянуть за них и узнать, что скрывается в святилище. Но перед их глазами лишь непроглядная темень. И Уён делает в неё шаг.       Его босые стопы ступают по тлеющим углям. Недостойный не пройдёт дальше. Святилище заполняет запах горелой кожи, но дух заклинателя неопалим, а дыхание ровно и глубоко, как и прежде. Он достоин. Достойнейший.       Зал распростёршегося перед ним святилища огромен, в отверстии под самым потолком виднеется кровавый лик луны, в свете которой царственно сидит он. Он уже здесь. И Уён чувствует, как он голоден.       Тело скрыто под дорогими, но истлевшими тканями цвета запёкшейся крови. На голове — маска исполинского змея с распахнутым зевом, коронованного гривой из чешуи всех цветов, какие можно только можно представить. Она расправлена во все стороны, словно пышная крона могучего дерева.       Босая нога ступает на костяную мозаику пола главной залы. На звон маска поднимается. Руки Уёна сложены в приветственной мудре — ладони почтенно соединены у груди. Он выказывает уважение и предлагает подношение. Он — ответ его голоду. Он — ничто для его всего. Он пуст для того, чтобы погибнуть наполненным.        Маска, иссечённая тенями от лунного света, коротко кивает. До чего же он голоден, Уён чувствует это в глубине своего живота, который сводит благоговением.       Он пускается в танец медленно, губы заводят мантру, которую он учил всю жизнь, но не произносил вслух ни разу. С её ритмом бьётся его сердце. Она нацарапана на его костях. С каждой произнесённой мантрой колокольчик будет падать с его ножных браслетов, пока он не станет двигаться бесшумно. На сто восьмом повторе его танец будет окончен. И если его просьба окажется убедительной…       Каждый его возглас оставляет ожог на языке, посреди которого спрятана серьга. Каждое движение — шёпот металла. Всякий раз, когда он двигает телом, звон поднимается от земли к его горлу, ненадолго сжимая его бездыханностью. Покрытые краской ладони выражают безмолвные просьбы. Складываясь в мудры, они обращаются к голоду Змея, взывают поглотить. Цепи запоздало следуют за поворотами его тела. Первые круги правая рука Уёна держит большой палец другой руки, и сомкнутые в раковину ладони вздымаются вверх, пока он раз за разом оборачивается вслед за правым плечом. С концом каждой мантры он разводит руки в стороны и снова собирает их у своего нутра.       За курильницами, в самой глубине зала расставлены мутные зеркала, но Уён не поспевает за своими отражениями в них. Видит только то, как из одного в другое перескакивает золотой вихрь. В ушах бьётся кровь, всё подгоняя, а стелящийся по полу дым так и норовит схватить его за пятку.       Он кружится, вторя священные слова. Колокольчики сыплются с его ног всё быстрее и расправляются на полу, тотчас застывая на его пути. Маска следует за ним неотрывно, курильницы пышут всё сильнее, застилая взор Уёна дымом, близя к трансу. Капли пота проступают повсюду. На тридцать седьмой круг он соединяет большие пальцы с перстами, а остальные держит сжатыми в кулаках. Не отводит ладоней от чрева, позволяя своему сверкающему и звенящему телу описывать томительные волны, попеременно двигая то грудью, то бёдрами. Злато на теле теплеет и начинает жечь каждым касанием. Чтобы отнять звенья от своего тела, Уён выгибается сильнее, но всё же они неизбежно настигают его всякий раз и прижигают кожу сладкой болью. Цепь, натянутая между серьгами в его сосцах и вовсе будто стала туже, помимо того, что раскалилась.       Тяжёлый дурманящий дым тянет голову назад, Уён теряет контроль над губами, но они по-прежнему произносят заветные слова. Просят, восхваляют, бесконечно позволяют вдохнуть в себя дым. Слезинка золота в его языке обжигает нёбо, стоит ему замолчать.        Для завершающей трети заводит левую руку за спину и, неустанно кружась, ударяет свободной ладонью землю всякий раз, когда оканчивает мантру. Глаза его заволокла чёрная пелена, и теперь ему кажется, что под кожей копошатся черви. Кроме того, ему слышался хруст костей всех тех, кто был здесь до него, по ним ведь он сейчас кружится. А песнь его звучит так, будто исходит из двух глоток сразу: одна шипит по-змеиному, другая же скрипит подобно мертвецу.       Звон спавших колокольчиков не гаснет, он впитывается в ступни — теперь бубенцы звенят внутри костей Уёна, сотрясая череп с каждым шагом. Пальцы слипаются, будто между ними проступила смола. Последняя дюжина мантр произнесена им из забытья, а тело изнутри начала сжимать зияющая пустота. Сейчас им движет лишь всепоглощающее желание её восполнить.       — Сваха!       Он падает на колени вместе с последним колокольчиком, тающим поверх узоров из дроблёных костей. Курильницы мигом потухли как одна. Уёна повело не вперёд, а назад. Спина выгибается глубоко, прижимая сотни раскалённых звеньев к и без того пылающей груди. Те кусаются, словно обозлённые звери. Голова запрокидывается в бессилии, пот полосует его тело накрест цепям, дарит сурьмяные слёзы. Невидящие глаза закатаны далеко за веки. Никак не может отдышаться — воздух как будто больше не проникает внутрь, словно губы его теперь — завеса. Грудь всё вздымается, да попусту.       Змей приближается к нему. В его ладони без труда помещается талия Уёна: когтистый палец ложится в аккурат в ложбинку позвонка. Нечеловеческая рука срывает прилипшую к иссушенным губам вуаль. Мочки Уёна кровят от тяжести украшений, жасминовые нити за его ушами завяли. Тысячезвёздный избавляется и от этого.        Приподнимает трепещущую спину и, вытянув свою шею, вдыхает тонкую струйку дыма в хватающий воздух рот. Белый и густой, он устремлённо проникает меж голодно распахнутых губ. Маска замирает прямо перед лицом Уёна, и он благодарно принимает долгожданное даяние. Его разум не принадлежит ему уже некоторое время, а теперь и тело отдаётся в чужую власть. Он будет сыт.       Руки невесть откуда находят силы потянуться прижать владыку ближе, позволить себе кроху непокорности, чтобы выразить свою ненасытную страсть, но за алой тканью его пальцы не встречают плоти — только дым. Змей не отталкивает его, лишь вкладывает больше силы в свой выдох. Горло Уёна подёргивается от того, что его будто бы лижут изнутри сухим языком.       Он чувствует, как дым начинает растекаться внутри него — сначала мягкое тепло, потом нарастающий жар, а затем — ноющая боль. Скапливаясь, дым разрывает собой грудь до рёберного треска, но Змей не останавливается. Держа ослабшую шею Уёна, он делает прерывистые вдохи, словно проталкивает дым глубже. Так, следом за лёгкими начинает ныть живот, но тот поддаётся многим легче — в ставшую медной под лунным светом кожу быстро впились раскалённые цепи, сдерживая Змея и направляя его благословение дальше. Не способный выдохнуть стона, Уён способен лишь ощущать. Каким напрасно пустым он был раньше, и как преисполнен смыслом сейчас.       Тысячезвёздный дышит всё более настойчиво, и оттого боль подступает к низу живота, натягивая жилистую ткань таза, вынуждая его разойтись шире. Уён понимает, что в его теле не остаётся места — его кожа натянута как барабан, а внутренности вжаты в кости. Его кишки теперь сами складываются в мудры. Слепо распахнутые глаза блаженно закрываются. Так ощущается исполненное предназначение. Божественное коснулось его изнутри, заполнив собой. Всю свою жизнь воздух лишь щекотал его грудь, но никогда не был ему хозяином.        Рука опускает его на пол, и Уён покорно остаётся лежать. Змей проводит когтем по сочленениям цепей, и они стекают с его тела расплавленным металлом. Все, кроме протянутой на его груди.        Всякий раз, когда Змей вёл рукой над ним, дым внутри отзывался на присутствие хозяина и тянулся к нему. Пелена с глаз Уёна нежданно спадает, и он открывает их, не понимая, что произошло. Видит, что маска Тысячезвёздного Змея снята.       Это лицо ему бесконечно знакомо. Он был частью его жизни всегда. Прежде он не мог того вспомнить, но он видел его везде: в каждом сне, в каждом отражении, в каждой тени. Он родился и погибнет избранным им.       Владыка выдыхает дым, но теперь над его животом. Тот стелется поверх кожи, по его шее, по выпяченным груди и животу, оставляя мерцающие, как слюдяная пыль, следы, пытливо клубится у бёдер. Там, где он задерживается, кожа исступлённо немеет, остальное же тело горит разрывающим на части блаженством.        Змей вновь не соединяет их губ, когда дарит узкую струйку едкого тёмного дыма, после чего разводит его ноги и расстилается подле разомкнутых чресл. Его дыхание морозно, и теперь трепет Уёна в этом месте вторит ударам его сердца. Он вдувает дым снова. Не такой лёгкий, как прежде: он плотный и двигается в нём, словно жгут. Проникает всё глубже. Насаженное на него, тело выгибается навстречу касанию тугого холода. Уён понимает, что когда оно соприкоснётся с жаром внутри его нутра, он будет не в силах этого выдержать.        Когда это происходит, Змей накрывает его губы своими. Не даёт ничего из себя выпустить. Уёна же разрывает, как от самой сытной трапезы в его жизни. Внутренности сдавливает до невозможности, и ему думается, что кожа его вот-вот пойдёт трещинами, как сухая глина. Он чувствует, как два разнородных потока вихрятся внутри его живота, заведя пляску, заставляющую челюсти и все прочие кости стиснуться да дрожать на грани хруста. Всякая его часть теперь принадлежала ему. Теперь дым был не внутри Уёна — он был Уёном.        Тысячезвёздный дарит ещё немного своей милости, держась за его безвольно повисший подбородок. Будто невзначай Змей цепляет когтем звенья на груди и притягивает их ближе к себе. Ощущение того, что он вот-вот лопнет, достигло пика, и оттого Уён извергает семя. Но даже сопровождавшие это судороги не дали дыму высвободиться.       Его пах заливает густая чёрная слизь, которую Змей немедля подбирает и наносит ей черту посреди лба Уёна. После он отступает, и часть дыма уходит вместе с ним, вмиг лишая тело Уёна своего сакрального смысла. Особо ощутимо дым покидает его снизу, оставляя вместо себя липкую жидкость. Замерший юноша растерянно смотрит ему вслед.       Змей поднимает с костяного пола свою огромную маску и, водрузив её на своё бесконечно прекрасное лицо, молвит:       — Я сыт. Ступай, — слова расходятся громовыми раскатами по стенам святилища. Колышут погасшие курильницы и потемневшие зеркала.       Уён не может подняться на ноги, но в руках находится немного силы, поэтому он медленно ползёт, оставляя за собой тянущийся, словно пуповина, смоляной след, в котором тонут сухие лепестки жасмина. В животе, потерявшем прежние очертания, теплится шевелящаяся тяжесть, а между ног сочится слизь — дар, который ещё предстоит понять.        Бросает своё тело на резную стену и делает первый хрипящий вдох, за которым следует много мелких, перемешанных с тошнотой. Во рту появляется вкус мёда и меди, а внутри ушей будто что-то застряло. Уён собирается с остатками сил, чтобы отворить тяжёлые двери, и севшая на прежнее место фигура в маске догоняет его эхом своего голоса:       — Постой. Я хочу видеть тебя, когда багровая луна взойдёт снова.       Вместо слов или мудры согласия Уён выкашливает клубок золотого дыма и покидает святилище навстречу тем, кто никогда не видел, чтобы Тысячезвёздный Змей выпускал кого-то из этих дверей.