Хельмсдейл

      Наверное, я скоро умру. Как говорил мой брат, у самой обители смерти перед внутренним человеческим взором проносятся все его праведные или не очень деяния. Возможно, именно поэтому я не могу избавиться от воспоминаний, которые словно репей цепляются ко мне и не оставляют ни на секунду.       Мне не удается припомнить ровным счетом ничего, что было до того момента, как мы взяли замок Хельмсдейл, и жизнь моя поменялась если не полностью, то значительно. Будто все, что случилось ранее, растворилось в утренней дымке или вовсе было лишь миражом.       В то время клан Учиха гремел на всю Шотландию. Не было ни единого клочка земли на северном побережье страны, где не знали наших с братом имен. Мы слыли поборниками справедливости и теми, кто несет возмездие на святые земли наших предков. Учихи боролись, не щадя своих сил, против английской знати и ее намерений подчинить, захватить и унизить шотландцев, сделать их своими слугами и навечно лишить пьянящей свободы.       Вот он, последний замок у самого берега Северного моря. Он стоял на краю утеса, и вид этот стал для меня средоточием всех моих желаний и стремлений. Да, я именно горел от нетерпения наконец-то войти в свой собственный оплот и остаться там навсегда. Стать единовластным хозяином и принести мир крестьянам. Сейчас я думаю, что в молодости был слишком несдержан и поспешен в своих решениях. Однако, не будь я таким, то не встретил бы того, без кого вся дальнейшая жизнь моя была бы пуста и бессмысленна.       Стоял конец осени. То самое время, когда порядочный хозяин не выпустит и собаку на улицу. Снег падал на блестящую гриву моей лошади. Едва успев коснуться жестких, словно струна, волос кобылы, ветер срывал с них мелкие хлопья и уносил в сторону Хельмсдейла. Лошадь фыркала и качала мордой, отбиваясь от назойливых осадков.       Дорогу в замок развезло от недавнего дождя, и лошадь без конца вязла в грязи. Перебирая копытами, она пыталась выбраться из скользкого месива, но вскоре окончательно выбилась из сил. Я устал смотреть на муки кобылы, слез с нее, взялся за вожжи и вытащил из трясины. Я вел лошадь вслед за своим братом и прятался от пронизывающего ветра с Северного моря.       Мой брат, Итачи, ехал во главе войска на поджарой вороной лошади, как две капли воды похожей на мою. Он снял шлем и облегченно вздохнул, выпуская облако пара. Он не переставая следил за воротами замка и, стараясь двигаться как можно осторожнее, придерживал кобылу и шептал ей успокоительные слова.       Длинные волосы Итачи растрепались и бились о край мехового воротника его плаща, норовив забраться в рот. Он терпеливо убирал пряди с лица.       Я смотрел на каменные стены и башни замка, определяя, остался ли там еще кто-нибудь из отряда нашего противника, любимца английского престола Орочимару. Сам он давно был убит, но войны его не сдавались и стойко защищали обитель. Конечно, в конце концов, им всем пришлось последовать за своим патроном. Теперь бастионы пустовали и в бойницах никого не наблюдалось.       Итачи осмотрелся вокруг. Всюду взгляд его натыкался на мертвые изувеченные тела и кровавые следы битвы на первом в эту осень снегу. Он услышал, как лязгает моими доспехами уставший боец, что тащился за нами, не в силах удержать в руках все обмундирование и вымпел с гербом, и зажмурил глаза от набившего оскомину зрелища.       — Сколько можно, Саске? Когда ты поймешь, что сражаться в одном камзоле — верная погибель? — вздохнул он и покачал головой.       — Доспехи не позволяют мне двигаться, — сказал я таким же унылым голосом. Наши перебранки из-за моей беспечности всегда были основой споров после сражений.       — Боже, пусть среди крестьян Хельмсдейла найдется такой же безрассудный дурак, как ты, что будет участвовать во всех твоих безумных вылазках и смиренно тащить твой скарб.       Голос брата слился с гулом войска у самых ворот. Я забрался в седло, пришпорил лошадь и стремглав помчался по мосту через ров ко входу в замок. Не желая тратить силы на ругань, я решил позвать к себе в качестве пажа первого, кого встречу на своем пути.       Наконец, я въехал во владения врага. Копыта кобылы звонко стучали о каменный пол внутреннего двора. За спиной послышались крики войска. Двор постепенно наполнялся голосами, шарканьем сапог и ржанием лошадей. Я обернулся и увидел радостных солдат и уставшее лицо Итачи. Повсюду высились стяги и хоругви с нашим гербом. Обилие красно-белых вееров на черной ткани флагов заставило брата нахмуриться и отвернуться от счастливых бойцов.       Через мгновение я почувствовал на себе чужие взгляды. Тут и там из окон каменных строений выглядывали испуганные жители замка. В попытке заглушить их страх и внушить им приязнь к себе я закричал:       — Возрадуйтесь и ликуйте, люди Хельмсдейла! Ваш лорд, прислужник английской короны Орочимару мертв! Войско его разбито, а сам он больше никогда не переступит порог этого славного оплота. Отныне и навеки клан Учиха водворится здесь! Северный берег Шотландии теперь свободен от тирании Англии!       Раздался топот и улюлюканье войска нашего клана. Древки вымпелов застучали о камни, провозглашая меня. Я восседал на лошади и с высоты всматривался в лица новых подданных, решившихся выйти и взглянуть на нас.       Вокруг начали собираться крестьяне. Они были сплошь в лохмотьях или рубище. Некоторые усаживались на куцые кучки соломы и поджимали под себя босые ноги, пряча ступни от ноябрьского холода.       Вдруг из самой гущи все увеличивающейся толпы мне под ноги упал мальчик. Лошадь тут же взбрыкнула, вскинула копыта, и я чуть не выпал из седла. Я что есть силы крикнул, чтобы ребенок убрался с дороги, но он замер на месте от страха. Еще мгновение, и кобыла бы затоптала его, но тут огромный седовласый старик выскочил из ниоткуда и дернул за руку мальчика.       — Ах ты, потрох! — крикнул дед и отвесил сильнейший подзатыльник ребенку. — Пошел вон, охвостье!       Он погнал его с площади тумаками и проклятьями, и я не успел разглядеть мальчика и понять, нанесла ли моя кобыла ему увечья — светлая макушка ребенка и всклокоченные космы старика скрылись среди зевак.       Едва успев прийти в себя, я почувствовал руку брата у себя на плече. Через мгновение он дернул вожжи и направился с войском осматривать наши новые владения, не оглядываясь на меня.       Мы слезли с кобыл и немного покружили у донжона, стараясь определить его сохранность. Итачи стучал по каменной кладке: он хотел найти слабое звено в основании цитадели или определить толщину стен. Оказалось, башня не постарела ни на день, хотя весь ее вид указывал на почтенный возраст. Брат снял перчатку и дотронулся ладонью до стыков между ребрами булыжников. Он погрузился в ощущения от шероховатости извести и наверняка представлял, как рабочие и ветра обтесывали эту глыбу.       Я был доволен размерами древнего донжона и только. Мне не терпелось увидеть погреба и спальни и как можно скорее избавиться от малейшего напоминания об Орочимару. Все вокруг вопило о том, что он обирал своих же несчастных подданных и присваивал себе даже те жалкие крохи, что они смогли взрастить на этих не самых тучных землях.       Солдаты отворили двери замка. Затхлый и спертый воздух заставил меня поморщиться. Брат шагнул следом, но тут же прикрыл нос перчаткой. Казалось, ставни в чертоге никогда не открывались, и чистый воздух проникал, лишь когда кто-то покидал или возвращался в замок. Я посмотрел на стену и увидел на граните влагу, что покрывала каждый дюйм камня, словно испарина. Одна из капель сорвалась и помчалась вниз, и я преградил ей дорогу пальцем.       Руки мои опустились от непомерной тяжести.       — Откройте все ставни, что встретятся вам на пути, — скомандовал я своим соратникам.       Мы же с братом ступили на лестницу, ведущую в погреба и на кухню. Куда бы я ни бросил взгляд, всюду меня преследовали сырость и плесень. Итачи едва смог зажечь огонь в светильнике: пакля будто размокла и не желала загораться. Мы спускались все ниже по узкому коридору, шепотом делясь страшными картинами того, что может ждать нас в замке. Дойдя до крепкой деревянной двери, я замешкался. Итачи свернул в другую сторону, оставив меня наедине с неизвестностью.       Я толкнул дверь и прошел в погреб. Нащупав на стене факел, я зажег его и направился изучать территорию. Я до сих пор помню, каково было мое удивление, когда вместо пыточной и горы умерщвленных тел я разглядел бесчисленные бочки. Я шагал вглубь комнаты и светил по сторонам, не видя конца запасам. Тут и там громоздились бутыли с неразличимым содержанием.       Я посветил на каменный пол и обнаружил под ногами черную пахучую жидкость. По сильному кислому запаху я понял, что стою в луже старого вина. Я, поскальзываясь, пошел по направлению течи, и вскоре увидел перед собой пирамиду пыльных бочек. Я прикоснулся к деревянной клепке одной из них, и ладонь моя провалилась внутрь. Все в этом погребе было близко к разложению. Злость скрутила мои внутренности. Ах, как же сильно я жалел, что нельзя убить человека дважды! Орочимару заслуживал вечной смерти и воскрешения, его голова должна была снова и снова оказываться на пике самого злобного варвара! Как можно грабить свой же народ и оставлять запасы гнить в темном забытом углу!       Сверху раздался голос Итачи:       — Саске, здесь есть и коптильня!       — Итачи! Зови всех! Выносите вино из этого богомерзкого погреба, выносите мясо, если там есть еще что-то съедобное! Пусть солдаты отнесут это на площадь и проследят, чтобы все поели!       Я оставил бочки и бросился прочь из комнаты. Мной овладело странное желание схватить факел и поднести горящую паклю к каждому выцветшему гобелену и спалить этот замок до основания. Однако я справился с порывом, когда моей руки коснулись пальцы брата. Он слабо улыбнулся и увлек меня еще дальше в темные коридоры Хельмсдейла.

      * * *

      Казалось, мы целую вечность брели сквозь мрак и холод. Итачи открывал каждую дверь в коридоре, надеясь найти еще что-нибудь дикое и ужасное. Повсюду стояли сундуки. Мы обнаружили в них одежду и крепко задумались, кому она могла принадлежать. Плащи, сюртуки, женские платья — все было разных размеров. Крикнув слугам, чтобы и это добро они вынесли на свежий воздух, мы продолжили наши блуждания.       Замок полнился шорохами, шепотом и как будто чьим-то присутствием. У самой лестницы мы обнаружили дубовую дверь. Она была едва различима на фоне темных стен и в несколько раз превосходила своих соседок. Итачи схватился за ручку, но дверь не поддалась усилиям, словно что-то держало ее изнутри. Брат бросил мне свою накидку и закатал рукава камзола. Я понял, что он просто так не сдастся и откроет замок во что бы то ни стало. Он дернул дверную ручку снова, и мне показалось, будто в проеме скользнули чьи-то бледные кисти рук и тут же исчезли. Итачи потянул дверь на себя, и в этот раз она со скрипом отворилась.       Он взял подсвечник с остатками горящей пакли и зашел в комнату. Внутри было темно, как в могиле. Мрак заволок каждый угол пространства, и Итачи предположил, что это, должно быть, служило прошлому хозяину спальней. Осторожно ступая по деревянному полу, я ощутил тепло под подошвой сапог. Значит, солдаты успели растопить очаг в нижней комнате, и жар от поленьев уже дошел до спален. Итачи пытался осветить комнату, но все, что он видел перед собой, — лишь каменные стены, гобелены, закрытые ставни и письменный стол. Я против воли восхитился столь монашеским устройством спальни, однако вскоре мое состояние пришло в норму. У дальней стены комнаты высилась, как гора среди равнин, огромная кровать с задернутым пологом. Все в этой постели указывало на любовь хозяина к собственному удобству. Сквозь щели ткани можно было разглядеть множество разномастных подушек и шкур диких животных.       Вдруг снова что-то скрипнуло. Мы поняли, что кто-то прячется под богатым убранством постели. Итачи отбросил края полога и начал скидывать подушки с кровати. Едва он коснулся одеяла, под ним что-то пискнуло. Брат сдернул его и обнаружил под ним нечто.       Что это? Мужчина? Женщина?       Золотые пряди облепили лицо человека. Сквозь паутину волос на нас смотрел серый испуганный глаз. Человек дунул на длинную челку, и нам явилось второе такое же око. На человеке была женская ночная рубаха, но все говорило о том, что перед нами мужчина. Он пытался поправить собравшиеся в гармошку под ягодицами концы одежды и прикрыть жилистые бедра.       — Ты кто? — Итачи сел на край кровати. Он направил свечу в сторону человека, но тот слишком шумно дышал и норовил задуть слабое пламя.       — Зодчий! — Мужчина выдернул одеяло из рук брата и укрылся им до самого подбородка.       Итачи едва слышно засмеялся.        — Должно быть, ты совсем еще неумелый зодчий, раз замок в таком состоянии.       — Я здесь ради красоты, а не для того, чтобы возиться с недоделками.       — Назови свое имя, — приказал я.       — Дейдара Тсукури.       — Мы — новые хозяева этого замка. Тебе лучше озаботиться своим внешним видом и как можно скорее исчезнуть из Хельмсдейла, пока я даю тебе такую возможность, — сказал я, чувствуя, как усталость наваливается на меня все сильнее.       Дейдара червяком вылез из-под одеяла и соскочил с кровати. После секундной перебежки к столу и обратно он остановился и во все глаза уставился на Итачи.       — Но мне некуда идти!       — Тогда останешься среди слуг замка.       — Среди челяди? — Лицо Дейдары исказила гримаса отвращения. — Нет! Пусть меня тогда настигнет ваша кара!       Дейдара возвел глаза к потолку с видом страдальца и в смирении сомкнул губы. Строгий ворот белой ночной рубахи вкупе с мученическим выражением лица делали из него послушника монастыря. Он выпятил грудь, готовый безропотно принять свою судьбу.       Итачи сдержал улыбку.       — Ох, Дейдара, актер ты тоже никудышный. Надейся, что сир Саске оценит это по достоинству и не отсечет тебе голову. — Он покосился на меня.       — Хотелось бы. Мы с моей головой очень дружны.       — Ты знаешь замок, зодчий? — спросил я.       Дейдара закивал в ответ. Он бегал по спальне в надежде найти более подходящий к случаю предмет одежды. Через мгновение он вытянул из под подушек мятую бархатную накидку и закутался в нее.       — Я бы хотел, — прошептал Дейдара, — чтобы вы сохранили мне жизнь и позволили и дальше заниматься здесь своим делом.       Вдруг накидка распахнулась, и он, извиняясь, принялся поправлять ее. Его оголившееся бедро, вероятно, должно было ослепить меня и заставить против воли начать изучать изгибы его тела. О, наивность. Если бы он знал, что из нас двоих это скорее произведет впечатление на Итачи, он не стал бы так унижаться.       — Я дарую тебе жизнь, но за любой неверный шаг ты расплатишься головой. Сейчас же покажи мне в этом замке все закоулки и выходы, чтобы я не бродил здесь, как неупокоенный дух. — Я сунул ему в руки факел и отправил его идти вперед меня.       Семеня босыми ногами по грязному полу, Дейдара повел нас через весь Хельмсдейл. Я долго был задумчив и угрюм, пытаясь понять, за что мне взяться в первую очередь в этом запущенном хозяйстве. Перед самым выходом на воздух я заметил, что щеки моего брата горят огнем, словно его одолела лихорадка. Однако не болезнь стала причиной его румянца: Итачи не мог оторваться от обнаженного плеча Дейдары.