Прощальный вальс

-Ты пришёл. -С улыбкой облегчения выдохнул Жан, поджимая губы. Глаза предательски слезились, но теперь, рядом с ним, Жан наконец-то может пустить эти капли наружу. Жан слишком долго ждал этого момента, представляя, как он зайдёт в эту комнату, как полыхнут его огненные волосы в свете свечи и как свет будет играть в его глазах, подобным двум сияющим заледеневшим озерам. Но сейчас ноги Жана подкашивались от осознания, что он рядом, что он жив, а сердце было готово выпрыгнуть из груди в объятия к нему. Хотя даже это желание быстро исполнилось – он всегда мог считывать такие маленькие просьбы сердца Жана. Натаниэль быстрыми шагами пересёк тёмную комнату и сжал Жана в крепких объятиях, прижимаясь головой к груди, как раз в районе сердца, проводя тонкими пальцами в шрамах по позвоночнику и то ли смеясь, то ли тоже плача. -Я здесь, Жан, я с тобой. Ты больше не один. Жан усмехнулся сквозь слёзы и посмотрел на потолок, на котором тенями плясали их тени, а потом склонил голову и уткнулся носом в мягкие рыжие кудри, словно удостоверяясь, что да, что Натаниэль здесь, что Жан дышит им, чувствует его биение сердца, прижимает к себе его, а не воздух, как то было множество раз на протяжении этих трёх лет. Целых три ужасных года Жан как в бреду гадал – жив Натаниэль или мёртв, плохо ему или хорошо, пока этот милый придурок гоняет по всему свету по приказу Ичиро, помогая клану Морияма централизовать свою власть и захватывать новые территории. Всё это время Жан почти не вылезал из дома, погрязая в своих тревогах. Он жил в подвешенном состоянии, не находя себе ни места, ни понимающего человека. Его всё время мучали то кошмары, в которых он терял своего любимого раз за разом, то галлюцинации, которые являлись в образе живого Ната. Но сейчас всё наконец-то было по-настоящему, и Жан просто хотел раствориться в этом моменте, слиться с Натаниэлем душами, просто чтобы никуда его и никогда не отпускать. -Помнится, я обещал тебе танец. -С улыбкой произнёс Натаниэль, слегка отстраняясь от Жана, и одну руку устроил на талии француза, а второй сцепил руки их обоих в замок. Жан несколько раз кивнул, зажмурившись, - как же он ждал этого обещанного танца, который являлся гарантией возвращения Натаниэля, -а потом раскрыл глаза и стал вглядываться в глаза Натаниэля. Красные, тоже от слёз счастья. Припухшие, с синяками под ними. Но такие родные, трогательные, нежные, глубокие.. Жану бы не хватило всех слов мира, чтобы описать то, что он видел и чувствовал в глазах Натаниэля. Жан аккуратно, словно боясь поранить, положил свою руку ему на плечо и отдался - целиком и полностью. Им не нужна была музыка, пока их сердца бились в такт друг другу, пока трещала свеча на окне, пока скрипели половицы, пока шуршала одежда, пока их дыхание сливалось с воздухом, пока в их глазах было нечто куда большее, чем звуки мелодии. Они гипнотизировали друг друга взглядами, словно в этих глазах напротив хранились все сокровища мира, такие близкие, но недоступные. Шаг, похожий на выпад. Подтянуть ноги. На цыпочки. Натаниэль затянул тихий мотив охрипшим глубоким голосом, который был словно не его. В голове всплыли воспоминания, невидимыми нитями связывающие прошлое с настоящим. В каждом шаге, повороте и скольжении Жан терялся, словно делал шаг в пропасть прошлого и падал туда. Долго, тягуче. И падение это делало его абсолютно слепым и глухим. Единственным, что он даже не слышал, а ощущал кожей, был голос Натаниэля. Тогда ещё живой и яркий, а главное – родной. Все изменения ощущались камнями, сыпавшимися сверху на Жана, пока тот всё летел и летел вниз, в бездну, искрящуюся теплотой былых времён. Покачивание. Присяд. В сторону со скольжением. А ведь в тот день за окном тоже собирались серые облака, словно угрожая спрятать солнце и сменить его дождём – долгим, сильным. Но солнца и не было – с самого утра в их квартире настроение было ни к чёрту. Ичиро Морияма решил как можно раньше предупредить своих людей о грядущей афере, чтобы у тех был день на прощание с близкими. Натаниэль неохотно собирал вещи, а Жан кружил вокруг него, отказываясь отходить и отпускать. Именно в тот момент Натаниэль просто схватил Жана за трясущиеся руки и развернул к себе, заглядывая даже не в глаза, а в сердце, душу и подсознание. Жан видел в этих глазах горечь, обиду на эту жизнь, тревогу, нежность, трепет бережливости и мольбу. Целый букет эмоций, которые Натаниэль, казалось бы, никогда не показывал. Тогда Жан тоже потерялся, тоже хотел распасться на кусочки и никогда не отпускать Натаниэля. А этот неугомонный предложил станцевать вальс, покусывая дёргающуюся губу и ещё сильнее умоляя своими слишком чистыми для всего этого безумства глазами. -Я не буду с тобой танцевать, если это означает попрощаться и отпустить тебя навсегда после поклона. -Яростно запротестовал тогда Жан, проглатывая комок в горле и сдерживая слёзы, шмыгая носом. Он не стал отталкивать руки Натаниэля от себя, но и не позволил двинуться с этого места, словно в ходе движения Нат схватит свою сумку и выпорхнет в реверансе за дверь. Жан не был готов к этому ровно настолько же, насколько и Натаниэль не был готов оставлять Жана одного. Они оба понимали, что эта вылазка клана затянется надолго, и что она чревата смертью. Ведь если бы не это, то они бы ограничились яростными поцелуями, в которых обещали встретиться как максимум через месяц. Но тогда они не знали, увидятся ли вновь. -Жан, прошу тебя. Подари мне этот танец, чтобы этот пол был протоптан нашими ногами, и я знал, куда возвращаться. -Вымолвил Натаниэль на выдохе, словно задыхался. Его глаза отчаянно бегали, всматриваясь в глаза Жана, словно ожидая найти там что-то. Жану казалось, что ему дали под дых этими словами. Он был на тонкой грани согласия и отказа, когда Натаниэль сильнее сжал его ладони и прошептал с дрожащей улыбкой, на которую катилась слеза: -Прежде чем я уйду, давай станцуем вальс. Наш прощальный вальс. Пускай он станет гарантией моего возвращения. Я вернусь, и мы снова станцуем вальс, но он уже не будет прощальным, это будет другой вальс. Пожалуйста, Жан. Жан сдался. Он не мог отказать Натаниэлю, когда тот в таком состоянии, и всё, чего он хочет – это простой танец. Тем более, если этот танец сможет дать веру и мотивацию. Жан кивнул, позволяя Натаниэлю вести его. Парень благодарно расплылся в улыбке, аккуратно положил руку Жана на своё плечо, а вторую сцепил со своей, положив свободную на талию француза. Натаниэль мягко толкнул Жана назад, заставляя сделать шаг, похожий на выпад. Скрипели половицы, одежда шуршала друг о друга, биение сердец словно синхронизировалось. Даже без музыки пара растворялась в незвучной мелодии, танце, друг друге и моменте. После шага Натаниэль уклончиво повёл Жана в сторону, а потом потянул наверх – и они оба стоят на цыпочках. В этот момент Натаниэль запел тихий мотив с очень яркой болью, от которой щемило сердце. Его голос казался родным от того, насколько сильно он въелся в сердце Жана. Но даже начав петь, Натаниэль продолжал вести танец, а Жан следовал за ним. Они покачивались, словно готовясь рухнуть на пол, а потом плавно присели, и Натаниэль потянул Жана на себя, снова заставляя шагать. И так по кругу, квадрат за квадратом, Натаниэль и Жан танцевали и танцевали, не отводя глаз друг от друга. Они оба не замечали своих слёз, свободно льющихся по щекам. На их лицах горели улыбки – горестные, истерические, но в этом была их реальность и истинность. Более искренне они никогда не смогли бы выразить своих чувств, нахлынувших волной. В один момент голос Натаниэля дрогнул и закачался по комнате, словно ударялся о стены и отскакивал к ушам. Это подействовало отрезвляюще, и в следующее мгновение Жан разорвал замок из их рук, взял лицо Натаниэля, притянул его к себе и поцеловал. Это было жадно, долго. Они оба растягивали момент как могли, но всё никак не могли насытиться друг другом досыта. Персиковый вкус губ Жана всегда составлял необычную смесь с ментоловым дыханием Натаниэля, но в тот раз их поцелуй приправляли ещё и солёные слёзы. И Жан с Натаниэлем целовались так, чтобы этот вкус навсегда остался на губах и въелся под кожу, так, словно скрепляли обещание и прощались одновременно. В тот момент время схлопнулось и остановилось, а как только Нат слегка отстранился, оно вернуло свой ход с небывалой скоростью. И Жан потратил эти жалкие крупицы во время отстранения, когда Натаниэль всё равно был рядом, на то, что разглядывал его – слегка подрагивающие приоткрытые губы, прикрытые глаза, гипнотизирующие ключицы француза, руки на груди. А потом пришлось сделать шаг назад. И ещё, и ещё. Они оба сжали кулаки, чтобы снова не потянуться друг к другу. Отвели глаза, чтобы не увязнуть в них окончательно. До боли стиснули челюсти, лишь бы не прощаться. Но Натаниэль не был бы собой, если бы продолжил молчать. Ком в горле, не позволяющий вздохнуть нормально, дрожащий голос, нежелание произносить всё вслух. Это всё не остановило его, хотя Жан видел, каким напряжением скованы мышцы партёра, какого усилия над собой ему стоят эти слова. Натаниэля словно заставляли шагнуть в пропасть, хотя это он сам себя заставляет. А Жан приготовился к этому неизбежному столкновению, которое разорвёт их тела, души и сердца в клочья, раскидав по бездне отчаяния и боли. -Я понимаю, что ты не заслуживаешь такого отношения к себе. Ты заслуживаешь всех ласк мира, всё спокойствие, всё небо, весь воздух. Ты был моим чудом, моим спасением и причиной жить. И чтобы отплатить, я должен тебя отпустить, проститься, ведь мы оба знаем, что я могу не вернуться. Я должен сказать: «Прощай», чтобы ты мог жить дальше и быть счастливым без меня, без тягости ожидания и переживаний. Но я эгоист, и не могу этого сделать. Но при этом, я не смогу ослушаться того, что скажешь ты. Поэтому, Жан, скажи мне. Прощай или до следующего вальса? -Ещё раз скажешь что-нибудь подобное, я тебя сам убью. Или привяжу тебя к себе и заберу туда, где нас никакие Мориямы и другие идиоты-мафины нас не найдут. -С гневом выдохнул Жан, размазывая слёзы по лицу. В тот момент он безумно ненавидел Натаниэля – за то, что он уходит, что он допускает возможность больше никогда не увидеться, что он так любит Жана и ставит его выше всей вселенной, что он считает, что Жан может проститься и отпустить. -Ты полнейший наивный тупица, Натаниэль, если думаешь, что я могу тебя отпустить. После этого всего.. Я даже слышать не хочу это слово. Никакого прощай здесь не будет. Слишком поздно. Надо было раньше отпускать, когда мы не были настолько связаны. Натаниэль, ты уже стал неотъемлемой частью меня. Я дышу тобой, тону в тебе, танцую с тобой, падаю к тебе, верю тебе. И это значит, что я буду ждать тебя. И мне не нужен никто другой. Только ты и только наш танец. Чтобы следующий вальс был вправду другим, Натаниэль, иначе я всё время буду падать, что б ты меня ловил. В пылу речи Жан обхватил себя руками и с силой вцепился ногтями в плечи, словно пытался сдержаться от того, чтобы броситься на шею любимого и намертво прилипнуть к нему. Плевать даже, если бы они таким образом умерли. Главное, что вместе, что единым целым. А какая Жану жизнь без Натаниэля? Он ведь даже не заметил, как назвал мафию мафинами, как это часто делал Нат. Разве не это доказательство их связи – такой подсознательной и безоговорочной? Они связаны одними словами, которые вживляли друг в друга во время долгих разговоров на подоконнике, одним танцем, после которого даже пол дышит этими вальсовыми движениями, одной жизнью, которая в любом случае обречена на несчастливый финал. Они – это они навсегда, без никаких «Прощай» и «Отпущу». И, казалось, Натаниэль не хотел такого исхода, несмотря на всю свою любовь и желание остаться. Жан видел, как беспомощно дрожит челюсть Натаниэля за плотно сжатыми губами, как бегают по комнате его голубые глаза, сейчас так похожие на хрупкие хрустальные шары, предсказывающие трагичное будущее, как подрагивают его тонкие пальцы с маленькими, почти незаметными, шрамами от переломов. И Жан продолжал отчаянно впитывать в себя образ партнёра, при этом надавливая на него своими глазами, вынуждая ответить хоть что-нибудь. Но только не прощай. И Натаниэль это осознавал. Он медленно распрямил ладони и сфокусировал свой взгляд на лице Жана. Голос Натаниэля подрагивал, уголок губ хаотично подёргиваться в чём-то подобном истерике, но его глаза, в которых слишком ясно читались обречённость и некоторое безумство, продолжали пилить Жана. И Жану казалось, что они вот-вот взорвутся столпом ледяных осколков и намертво изрежут его сердце, но за то останутся там навсегда. -Даже если ты будешь падать, я всегда и в любом случае тебя поймаю, даже если упаду вместо тебя. Но раз так.. В следующий вальс вести будешь ты. Тогда и возможности упасть без меня нет, и сможешь отдавить мне ноги до бесчувственного состояния за всё моё время отсутствия. Поменяемся ролями. Что-то по типу «Пару будет вести тот, кто может уйти». Сейчас веду я, потому что ты останешься дома, а я буду кочевать по свету. В следующий раз вести будешь ты, потому что тогда я всегда буду тут, с тобой, а ты, дождавшись, будешь волен делать всё, что захочется. Но ты уверен, что хочешь ждать? Жану показалось, что по его телу прошла очередь от дробовика, ведь иначе он никак не мог бы описать ту крупную дрожь от слов Натаниэля и то, как раздробилось его сердце на куски. А ещё он не понимал, чем это могло быть вызвано, да и времени задумываться не было. Тогда ему срочно нужно было ответить на противный вопрос, от которого всё и обрушилось. Хочет ли он ждать? -Нет. Одно слово. Он не хочет ждать. Плечи Натаниэля мгновенно поникли, взгляд охладел и отдалился очень-очень далеко, а руки вновь сжались в кулаки, да с такой силой, что послышался хруст. Если бы не последние крупицы рассудка, такого же потерянного, как и взгляд Натаниэля в тот момент, Жан бы подумал, что это хрустит то самое стекло, которое Натаниэль запульнул своими глазами, целясь в сердце Жана, но которое не долетело, оставшись между ними, и по которому Жан только что безжалостно прошёлся. Натаниэль слегка распрямился и натянул спокойное и принимающее выражение лица, собираясь что-то сказать, но Жан даже не видел, а чувствовал, что мир Натаниэля разрушился. И он не собирался позволять ему стать лишь обломками прежнего себя. Жан задумчиво оглянулся на шкаф около стены, в котором хранилась вся их жизнь. Фотоальбомы, статуэтки-сувениры из разных стран, картина с сухоцветами, которые так любил Жан, тарелка с любимыми сушёными яблоками Натаниэля, свеча, которая была первой вещью, что они поставили в этот шкаф, какие-то кубки и медали, кубик Рубика, пустые вазочки, вязаные носки от добродушной соседки, старые конфеты, которые никто из них не ест. Из всего этого внимание Жана зацепила свеча, и он, махом преодолев расстояние между собой и шкафом, вытащил её оттуда, а потом вернулся на своё прежнее место. Жан встал с этой свечой так, словно она была его личной Волшебной лампой, исполняющей желания. -Я не хочу тебя ждать, потому что не хочу, чтобы ты уходил вообще, -Произнёс Жан, после чего напряжение медленными потоками покинуло тело Натаниэля. Облегчение накрыло его с головой, но свеча оставляла вопросы. Но ведь Жан и не закончил: -Но я буду это делать. Эта свеча была первой вещью, которая появилась в нашем шкафу. Она положила начало нашим разговорам на подоконнике, когда мы впервые зажгли её. Рука об руку. Тогда мы ещё здоровались друг с другом, привыкали к касаниям. А сейчас я хочу, чтобы мы зажгли её вместе в последний раз, прощаясь. Чтобы потом вновь зажечь её, вновь узнавать и привыкать друг к другу. И каждый день после твоего ухода я буду зажигать эту свечу на нашем подоконнике, чтобы она освещала тебе путь, и ты знал, куда тебе нужно идти, где тебя и ждут и где хотят с тобой познакомиться. И потушу её я только тогда, когда ты взойдёшь на порог этой комнаты и мы станцуем наш другой вальс. Хорошо, Нат? Скажи, что хорошо. -Хорошо, Жан. Казалось, в тот момент выдохнул не только Натаниэль, но и Жан. Казалось, что они сделали это синхронно, потому что они были неразделимы и дышали друг другом. Спустя пару мгновений они оба стояли около их подоконника. Он бы ничем не отличался от других подоконников, если бы не то, насколько родным он был для Жана и Натаниэля. Именно на нём они всегда сидели или опирались на него во время самых душевных и искренних разговоров. Когда они знакомились и узнавали, изучали каждую мелкую деталь в образах друг друга, когда строили планы на будущее, когда наслаждались сейчас, не взирая на невозможность чего-то хорошего. На этом подоконнике они когда-то впервые зажгли свечу, держась рука об руку. А в тот день делали это в последний раз. Щёлк зажигалкой. Рука обхватывает руку. Пламя перескакивает. Свеча горит. Они оба замерли в неподвижности, словно зачарованные наблюдая за огоньком, и не знали, что дальше. Они не знали будущего и не могли больше строить планы. Прошлое им всегда была безразлично, пока не мешалось. Сейчас мучительно кончалось, и места для наслаждения в нём не было. Поэтому они просто стояли, сжимая руки друг друга, между которых покоилась и почти ломалась зажигалка, словно тоже не выдерживала их боли и несправедливости судьбы. И они смотрели, как дрожит огонёк в оконном отражении. Он был таким одиноким на фоне подъездной дорожки. И Жан видел, - и будет видеть ещё три года, -в нём себя. Тоже одинокий и дрожащий, который сидит около окна и с надеждой смотрит на улицу, на эту самую дорожку, в ожидании чуда – то есть Натаниэля. А сейчас это чудо предательски исчезало. Стукнули часы, и Натаниэлю пришлось мягко отдалиться от Жана, выпуская его руку. Но это отдаление было таким медленно-тягучим, что Жан понял, насколько сильно Натаниэль хочет остаться тут, с ним. И он целиком и полностью разделял его желание, но так было нельзя. Поэтому, чтобы хоть чуть-чуть облегчить боль и ношу Натаниэля, Жан было решил действовать первым. Но Натаниэль не был бы собой, если бы в последний момент не обогнал его своей точной фразочкой, стреляющей прямо в душу. Она была простой, но сколько же всего Натаниэль вкладывал в неё! И это всё мог понять только Жан, потому что эта фраза принадлежала только ему. -Я каждую ночь буду танцевать этот чёртов вальс в позиции того, кого ведут, представляя, что меня ведёшь ты, и я просто не вижу тебя из-за темноты. Потому что тогда я точно буду рядом с тобой, пусть и не физически. И так я настолько отточу этот вальс, что даже если ты упадёшь, я поймаю тебя и не дам сбиться с ритма. И Жан просто кивнул. У него уже кончились слова и слёзы, в отличии от чувств. Чувства накрывали с головой, заставляя метаться между ними в попытке успокоиться. Он не мог тогда с собой ничего поделать и просто чувствовал. Чувствовал, как вибрирует пол от непривычно тяжёлых шагов Натаниэля, как воздух наэлектризован, словно перед бурей отчаяния и боли, как время течёт невыносимо медленно, но при этом быстро, заставляя долго наблюдать за сборами любимого - «Вот он, собирается. Он ещё здесь. Ты ещё можешь оставить его себя. Он ещё твой. Но скоро он уйдёт.», но при этом бешено приближая миг разлуки, в который всё окончательно взорвётся и оборвётся. И ведь так оно и случилось. Всего – или целый, - час спустя они вновь стояли на том самом месте, где станцевали свой прощальный вальс в первый и последний раз. И вопреки всему они не хотели сходить с него. -До следующего вальса, Натаниэль. Невыносимо тяжело, больно, через силу. Ноги отказываются держать тело, и Жан знает, что рухнет на этот пол, на котором они танцевали, едва за ним закроется дверь. Губы поджимаются и дрожат. Руки тоже дрожат. Горло изнутри горит пожаром, словно его терзают все черти ада. Хотя его личный ад вот-вот начнётся, и этими чертями станут его же мысли. -До следующего вальса, Жан. Слишком легко, слишком быстро, слишком невесомо. Слова повисли в воздухе и замерли, искрясь и переливаясь самыми разными эмоциями и чувствами. Ноги налились свинцом и отказываются шагать к двери, но Натаниэль знает, что всё равно сделает это. Губы расплываются в улыбке – короткой, болезненной и искренне чистой, похожей на глоток воды после долгой-долгой засухи. Руки подрагивают, но крепко сжимают ручку сумки. С горла по ощущениям скатывается кожа, и к нему липнет песок. А ведь засуха ещё только-только начинается. Но руки смогли подняться и коснуться друг друга самыми кончиками пальцев. Тела словно пробило пулей. А второй раз это случилось, когда захлопнулась дверь. Но сейчас Жана оживили и исцелили. Натаниэль вернулся, он тут, он живой, он рядом. Он ведёт этот танец, поёт, смотрит своими невероятными глазами. И это по-настоящему. И так по кругу, квадрат за квадратом, Натаниэль и Жан танцевали и танцевали, не отводя глаз друг от друга. В какой-то момент голос Натаниэля дрогнул и согнал всё очарование, ослепив своей болью. Жан медленно оторвался от Натаниэля и не спеша подошёл к подоконнику. Капли барабанили по окну, словно старались ворваться внутрь, присоединиться к слезам и своим биением что-то нашептать. Жан улыбнулся. Рот словно разрезало на много-много частей стеклом, а челюсти дрожали. Он дотронулся кончиком пальца до дрожащего огонька пламени на свече. Тело словно пробило пулей. А свеча погасла. Жан нежно погладил согнувшийся напополам сгоревший фитилёк и поднял от него лелеющий взгляд на Натаниэля, отражающегося в оконном стекле мутным пятном. Только глаза виднелись чётко и пронзительно, словно протыкали сердце ледяными шипами. -Кажется, этот вальс вновь был прощальным. Те же самые движения. Та же самая неслышимая мелодия. Та же самая позиция. Никаких падений, никаких наступаний на ноги и никаких отточенных навыков. Вновь вёл Натаниэль. Пару будет вести тот, кто может уйти. Натаниэль в отражении исчез, и когда Жан повернулся, он не появился. Жан мог бы смириться с тем, что это вновь была галлюцинация. Жан мог бы вновь зажечь свечу в отчаянной надежде, что Натаниэль или увидит, или почувствует её, и вернётся домой, вернётся настоящим. Вот только раньше галлюцинации не танцевали прощальный раз. Мерцающую тишину комнатки разрушил тихий шорох бумаги. Жан опустил взгляд на пол. Около его ног лежало письмо, и он медленно сполз и сел на пол около него. Непослушные пальцы дрожали и не хотели его открывать, упрямо протестуя, но Жан не сдавался. Он чувствовал. Чувствовал, что в этом письме есть что-то от Натаниэля, и по-детски надеялся, что это просто рыжий плут смог найти лазейку, чтобы написать письмо своему партнёру. И вот тонкий белоснежный листок выскользнул из конверта. Два слова и точка.

«Он мёртв.»

Хрустальная переливающаяся тишина взорвалась мириадами стеклянно-ледяных осколков ровно в тот момент, как из горла Жана вырвался дикий крик боли.