Остатки

Он не помнил. Не помнил, когда в последний раз ел что-то, кроме льда, который рассасывал, чтобы заглушить головокружение. Не помнил, когда последний раз чувствовал настоящий голод — не эту пульсирующую пустоту в желудке, а просто желание поесть. Голод стал чем-то абстрактным, далеким, как воспоминание из детства. Тело давно перестало просить. Оно просто умирало. Осаму стоял перед зеркалом в ванной, вцепившись пальцами в раковину. Его суставы выпирали, как узлы на веревке. Кожа натянулась над скулами так, что казалось — вот-вот лопнет. Ты все еще недостаточно худой. Он наклонился, втянул живот, провел ладонью по ребрам. Они выпирали, как прутья клетки, и это было правильно. Но когда он повернулся боком, в отражении все еще угадывался легкий изгиб — там, где должно было быть провалом. Недостаточно. На полу валялся пакет. Он нагнулся, поднял его, развернул дрожащими пальцами. Внутри — жалкие остатки того, что когда-то было едой. Слишком много. Слишком много калорий осталось внутри. Он сглотнул. Горло обожгло кислотой. Включил воду, наклонился, сунул два пальца в рот. Тело сопротивлялось — спазмы, слезы, слюна. Но он привык. Пустота — это безопасность. Пустота — это контроль. Когда все закончилось, он поднял голову и снова посмотрел в зеркало. Капли воды стекали по его лицу, смешиваясь со слезами. Глаза были полностью красными. В груди что-то сжалось. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Не знал уже — себя или свое отражение. Или всё сразу. За окном шел дождь. Где-то далеко гудели машины. А он стоял и считал ребра. Одно. Два. Три... Сколько еще нужно сбросить, чтобы исчезнуть? Куникида заметил первым. Это было неизбежно — он всегда замечал слишком много. Его взгляд, острый, как скальпель, скользнул по Дазаю в тот момент, когда тот снимал пальто в раздевалке Агентства. Задержался на его запястьях, на резко очерченных ключицах, на том, как свободно висел на нем когда-то облегающий жилет. — Ты выглядишь ужасно, — сказал он прямо, без предисловий. Дазай повернулся к нему, улыбнулся. Губы растянулись, но глаза остались мертвыми. — А ты, как всегда, очарователен в своей прямоте, — отозвался он, нарочито томно прикладывая руку к груди. Пальцы дрожали. Он тут же спрятал их в рукава. — Это не шутки, — Куникида сжал кулаки. — Ты худеешь. — О, значит, ты все-таки следишь за моими формами? — Дазай притворно прикрыл лицо рукой. — Я тронут. — Это не комплимент, — голос Куникиды стал жестче. — Это факт. Осаму засмеялся. Звук вышел хриплым, как скрип ржавых петель. Он не должен знать. Никто не должен.

***

Вечером он стоял перед весами. Босые ноги, холодный пол, дрожь в коленях. Он задержал дыхание, как будто от этого могло что-то зависеть, и медленно ступил на платформу. Цифры замерли. Еще меньше. Еще. Он сошел, подождал, снова встал. Потом еще раз. Наверное, ошибка. Но нет. Число не менялось. Он прикусил губу, ощущая странную смесь разочарования и злости. Недостаточно. В голове зазвучал голос — резкий, ядовитый, его собственный, но в то же время чужой: Ты слабый. Ты все еще слишком много весишь. Ты все еще недостаточно пуст. Он наклонился, втянул живот, провел руками по ребрам. Еще. Нужно еще.

***

На кухне Агентства Ацуши разогревал себе обед. Аромат пищи ударил в нос, и Осаму почувствовал, как слюна наполняет рот против его воли. — Дазай-сан, вы не хотите? — Ацуши улыбнулся, указывая на тарелку. — О, нет-нет, я уже поел, — он махнул рукой, улыбаясь так широко, что щеки заболели. Ложка. Вилка. Пережевывание. Глотание. Слишком много. Слишком много. Он отвернулся, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я, пожалуй, пойду, — сказал он, уже отстраняясь. — Но вы же ничего не ели сегодня! — Ах, Ацуши-кун, такой заботливый, — он засмеялся, но звук был фальшивым, как треснувший колокольчик. — Не волнуйся, я прекрасно себя чувствую. Ложка звякнула о тарелку. Ложка. Вилка. Нож. Нож. Он резко вышел, не дожидаясь ответа.

***

Ночью он лежал на спине, положив руку на живот. Ребра. Впадина. Кости таза. Еще. Еще. Хотелось ещё больше. Чтобы он не мог встать, чтобы каждая его эмоция заполнилась пустотой. Чтобы он исчез. Он закрыл глаза. Голод больше не болел. Он просто был — тихий, постоянный, как дыхание. Пустота — это безопасность. Пустота — это контроль. За окном шел дождь. А он считал ребра. Одно. Два. Три... Сколько еще нужно сбросить, чтобы наконец исчезнуть? Он упал в коридоре Агентства. Одна секунда — он шагал, улыбаясь, шутя с собой о том, как забавно кружится голова, будто он выпил лишнего. Следующая — пол внезапно накренился, ударил его в плечо, в висок. В ушах зазвенело, мир расплылся в мутных пятнах. — Дазай?! Чьи-то руки. Грубые, теплые. Куникида. Он переворачивал его, щупал пульс, и его пальцы — такие огромные, такие живые — дрожали. — Черт возьми, ты… Осаму попытался засмеяться. Получился хриплый выдох. — Ой-ой, похоже, я перебрал с шампанским… — Ты весишь как ребенок, — прошептал Куникида. Его голос звучал странно — будто он говорил сквозь зубы, сквозь ярость, сквозь что-то, что Осаму не мог распознать. Наконец-то. Наконец-то это заметили. Его худобу.

***

Его посадили на диван. Кто-то сунул в руки стакан воды. Он держал его обеими ладонями, потому что одной было слишком тяжело. — Ты вообще ешь? — Ранпо стоял перед ним, скрестив руки. Его обычно беспечные глаза были узкими, острыми. — Конечно, — Осаму улыбнулся. — Я же не самоубийца. Тишина. — Врешь, — резко сказал Ацуши. Его голос дрогнул. — Вы врете. Осаму медленно поднял взгляд. Ацуши стоял, сжимая кулаки, и его глаза блестели. Слезы? Из-за него? — Я… я видел, как вы пялились на мой обед. Вы смотрели, как будто… — Как будто что, Ацуши-кун? — Осаму наклонил голову. — Как будто боитесь его. Тишина снова упала между ними, тяжелая, как камень. Куникида резко встал. — Всё. Ты идешь к врачу. — Ой, не надо так волноваться, я просто… — Сейчас же.

***

Кабинет врача. Белые стены. Запах антисептика. Весы. Он не хотел вставать на них. Но Куникида посмотрел, и Осаму, не сопротивляясь, чувствуя страх и неприязнь в сердце, шагнул на холодную платформу. Цифры замерли. Врач ахнул. Куникида побледнел. Осаму смотрел на цифры и чувствовал только одно: Недостаточно. — Это… это критично, — врач говорил что-то о ИМТ, о сердечном ритме, о том, что тело уже начало поедать само себя. Осаму кивал, улыбался. Пустота — это безопасность. Пустота — это контроль. — Вам нужно срочно начать лечение, — врач смотрел на него строго. — Иначе… — Иначе я умру? — Осаму рассмеялся. — О, не пугайте меня такими приятными перспективами! Куникида схватил его за плечо. — Хватит. Его пальцы впивались в кость. Больно. Осаму перестал смеяться.

***

Его отправили домой "отдыхать". Куникида проводил его до двери, молча, сжав челюсти. — Завтра же идем к специалисту, — сказал он на прощание. Осаму улыбнулся. — Конечно. Дверь закрылась. Он остался один. На кухне он открыл холодильник. Пусто. Хорошо. Он подошел к зеркалу, поднял рубашку. Ребра. Впадина. Тазовые кости. Еще. Еще. Еще больше, пожалуйста. Он нажал пальцами на живот, чувствуя, как кожа проваливается внутрь. Пустота — это безопасность. Пустота — это контроль. За окном шел дождь. А он стоял и считал ребра. Одно. Два. Три... Сколько еще нужно сбросить, чтобы наконец исчезнуть? Куникида пришел за ним утром без предупреждения. Он распахнул дверь с такой силой, что та ударилась о стену, и застыл на пороге, впиваясь взглядом в Осаму, который сидел на полу, прислонившись к кровати, и медленно закручивал бинт вокруг запястья. — Что... — голос Куникиды сорвался. Он шагнул вперед, выхватил бинт из его рук. — Что ты делаешь? Осаму улыбнулся. — Перевязываю рану. Разве не очевидно? Куникида развернул бинт. Свежие порезы, тонкие, аккуратные, будто нанесенные хирургом. — Черт возьми, — прошептал он. Осаму наклонил голову. — Ой, не смотри так, будто я убил кого-то. Это просто царапины. Куникида схватил его за руку, поднял с пола. Осаму пошатнулся – голова закружилась, мир поплыл. — Мы идем. Сейчас же. — Куда? — В больницу. Осаму засмеялся. — О, нет-нет, я передумал умирать, по крайней мере, сегодня. Куникида не слушал. Он уже тащил его к двери, крепко сжимая его запястье, будто боялся, что Осаму рассыплется у него в руках.

***

Приемное отделение. Белые стены. Запах хлорки. Медсестры засуетились, увидев его. — Вес? — спросила одна, пока другая накладывала манжету тонометра. — 38 килограммов, — ответил Куникида вместо него. Осаму скривился. — Эй, это мой личный рекорд. Медсестры переглянулись. Врач – мужчина с усталыми глазами – осмотрел его молча, пальпируя выпирающие ребра, прослушивая сердце, которое билось неровно, с перебоями. — Нервная анорексия, — наконец сказал он. — Третья стадия. Органы уже начали отказывать. Осаму улыбнулся. — Поздравляю себя, значит? Куникида сжал кулаки. — Перестань. — Что? Я просто... — Перестань притворяться, что тебе все равно! Тишина. Осаму замолчал. Его положили в палату. Капельницы. Датчики. Холодная койка. Куникида сидел рядом, не сводя с него глаз. — Почему ты ничего не сказал? Осаму смотрел в потолок. — А что это изменило бы? Куникида не ответил.

***

Ночью Осаму проснулся от того, что не мог дышать. Грудь сжало, сердце колотилось, как загнанный зверь. Он попытался сесть – тело не слушалось. Я умираю. И почему-то это не пугало. Напротив, было... спокойно. Он закрыл глаза. Пустота – это безопасность. Пустота – это контроль. За окном шел дождь. А он лежал и считал удары сердца. Один. Два. Три... Сколько еще осталось, чтобы наконец исчезнуть? Мори Огай вошел в палату без стука. Один момент — Осаму дремал, приглушенные звуки больницы сливались в монотонный гул за окном. Следующий — дверь распахнулась, и холодный воздух ворвался в помещение вместе с этим человеком. Он остановился у койки, рассматривая сына сверху вниз. Взгляд скользнул по капельницам, по мониторам, по выступающим ключицам, едва прикрытым больничным халатом. — Вот до чего ты себя довел, — произнес Мори ровным голосом, в котором не было ни капли тепла. Осаму медленно открыл глаза. — Папа… — он нарочито сладко потянул слово, — какой неожиданный визит. Мори не улыбнулся. — Ты выглядишь ужасно. — А ты, как всегда, очарователен. Перчатка сжала его подбородок, резко повернула лицо к зеркалу на стене. — Нравится то, что ты видишь? В отражении — чужой. Череп, обтянутый кожей. Впалые глаза. Губы, потрескавшиеся от обезвоживания. Осаму не ответил. Куникида вскочил со стула, но Мори уже отпустил сына. На черной перчатке осталось несколько волос — тонких, ломких. — Я запретил тебе умирать, — тихо сказал Мори. Осаму засмеялся. — Ой, папа, разве я когда-то тебя слушался? Мори замер. Потом резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. Тишина. Куникида стоял, сжимая кулаки. — Он… — Неважно, — перебил Осаму. Он повернулся к стене, отгораживаясь спиной. — Дазай… — Я сказал, неважно. Куникида не уходил. Осаму чувствовал его взгляд на своей спине. Пустота — это безопасность. Пустота — это контроль. Но почему-то сейчас она горела в груди, как раскаленный уголь.

***

Ночью его начало трясти. Сначала просто озноб — он попытался закутаться в одеяло, но оно было слишком тонким. Потом судороги — мышцы свело так, что он не мог пошевелиться. — Кх… Губы онемели. В горле встал ком. Не сейчас. Не сейчас. Но тело не слушалось. Он попытался дотянуться до кнопки вызова, но пальцы не сгибались. Смешно. Умирать так глупо. Перед глазами поплыли черные пятна. Дверь распахнулась. — Дазай?! Куникида. Он схватил его за плечи, что-то кричал, но звук доходил, как сквозь воду. Один. Два. Три… Сердце билось неровно, с перебоями. — Врача! Срочно! Осаму хотел сказать, что все в порядке, что не стоит так шуметь, но вместо этого изо рта вырвалась пена. Как некрасиво. Куникида держал его руку. — Держись… Осаму закрыл глаза. Пустота — это… Тьма накрыла с головой.

***

Он очнулся от тихого голоса: — …критическое состояние. Сердце… почки… Если в ближайшие сутки… Осаму открыл глаза. Врач и Куникида стояли в дверях, разговаривали шепотом. Он посмотрел на свою руку — тонкую, синюшную, с катетером. Сколько еще? За окном шел дождь. А он лежал и считал капли на стекле. Одна. Две. Три… Сколько еще осталось, чтобы наконец исчезнуть?

***

Конвульсии начались внезапно. Тело выгибалось, пена вытекала изо рта. Врачи метались, но их глаза уже говорили: «Конец». Куникида схватил его руку. — Еще чуть-чуть… Осаму не слышал. Потом все стихло. Куникида наклонился, поцеловал его в лоб. — Спи. За окном шел дождь.