Катастрофа

Когда Вейн видит его смазливую мордашку в начале кабинета, его передергивает. Он крадет солнце в улыбку и пышет его жаром на щеках, неловко поправляет осветленные волосы и сползающую с плеча мешковатую кофту, слишком яркую, почти вызывающую среди моря чопорных белоснежных рубашек. — Отныне Ся Фэй будет учиться с вами, позаботьтесь о нем. Последнее Вейн принимает на свой счет. Нет, не потому, что ему хочется набиться новенькому в няньки, а потому, что предостерегать его будут от него. Репутация местного хулигана обгоняла и следовала по пятам, как верный пес, влетала сплетнями в чужие уши, проникая в головы и раздуваясь там до клевещущих картин, и стелила ему путь по коридорам школы расступившимися младшеклассниками. Вейна это раздражало — вплоть до подхалимства тех, кто надеялся на местечко под солнцем, предлагая услуги чуть ли не личного пажа, но он только скалился и смотрел свысока, подпитывая чужой страх перед ним. А страх — хорошая защита своих слабостей. Пустых мест в классе немного. Он скучающе смотрит, как Ся Фэй идет между рядов к последним партам, и забавы ради выдвигает часть валяющейся под столом сумки в проход, прямо ему под ноги. Ся Фэй ожидаемо спотыкается, но удерживается, схватившись за спинку близ стоящего стула, и, к удивлению, извиняюще улыбается. — Прости, пожалуйста, я не заметил. И Вейна снова передергивает. Не от сладких духов, резко обдавших сливовым дурманом, не от колечек пирсинга в ушах и блеска на дружелюбно растянувшихся губах. От самого себя, от того, что он в себе избил, запугал и запер, но что жалко скулило и тянулось к сердцу переломанными конечностями. Взгляд цепляется за радужный значок на рюкзаке Ся Фэя, который он бросает рядом с партой — той, что параллельно его на среднем ряду, — и к горлу подступает тошнота.

───── ◉ ─────

— Я подарил цветочек тому мальчику, мама! Он весь сияет радостью и нежным пурпурным смущением на округлых щечках, чувствуя себя как в сказке, где тому, кто нравится, преподносят цветы. Он поступил правильно, поступил хорошо. Сейчас ласковая ладонь родительницы опустится на макушку, погладит, как котенка, и он вернется к тому мальчику, возьмет его ручку в свою и предложит поиграть. Но… почему лицо мамы искажается, как от горечи? Карикатурно косится, как в фильме ужасов, растягиваясь, будто восковое. Почему все тени удлиняются, ползут по песку, точно черные вены, прямо к его разноцветным сандаликам? Они отрываются от земли, обвиваются лианами вокруг лодыжек и не дают сбежать. Ему страшно, так страшно, и Вейн оборачивается в надежде попросить помощи у мальчика, но… — Мой сын не может быть таким! Тебя кто-то надоумил, так ведь? Скажи! Он больше не ребенок. На тонких предплечьях желтовато-серые синяки от крепких отцовских пальцев, а сам он исполинской фигурой нависает над ним: она нечеткая, рябит по краям; зубы в открывающемся для очередного крика рту кажутся по-акульи острыми. Губа саднит; он облизывает припухшую ранку, выдавливает солоноватую капельку, чувствуя лишь горечь удара уже-не-друга, теплые жесты которого он просто неправильно понял… — Я сам… Его грубо, как бесчувственную куклу, хватают за волосы, толкают в мутное зеркало, и оно, чудится, смотрит на него в ответ сотнями пар глаз. «Слышала, что про него говорят…» «Он что, из этих?..» «Эй, не дотрагивайся до меня, фу, заразишь еще…» «Тебе в раздевалку к девчонкам, только им парни нравятся…» Вейн жмурится, стискивает голову ладонями, будто хочет размозжить череп, вручную вытащить из него каждый голос, как паразита. И он хочет, ужасно хочет. Он рвет на себе волосы, бьет по зеркалу кулаком, чтобы достать его острый кусок. Но не разбивается, словно пластиковое, а собственное отражение по ту сторону отделяется от тела, больше не повторяя движения марионеткой. Оно взирает сверху вниз ярко-красными глазами, щерится и шипит: «Неправильный, грязный, всеми отринутый. Так отчаянно бежишь от себя, но ты уже прогнил изнутри, ты и родился таким: гнилым, изуродованным, с извращенным куском мяса в груди. Другим тебе не стать, как бы ты ни прятался». Скверна чернильными, маслянистыми пятнами, будто гноящимися стигмами, облепляет его тело, проникает в легкие, сея панику от удушения, и утягивает на дно. И он падает, падает куда-то в бесконечную пропасть, откуда тянутся миллионы голосов, что не перекричать, как ни старайся. Омерзительный, больной, аморальный… Обычно раздражающий будильник на этот раз спасает, резким писком вырывая из кошмара. Вейн дергается, распахивая глаза, рефлекторно поднимая руку к горлу, которое больше ничего не сдавливает. Все тело влажное; одеяло липнет тяжелой тушей, и он отбрасывает его, тут же покрываясь зябкими мурашками. Но так легче — прохлада отрезвляет. Сон понемногу рассеивается, как утренний туман, страх отпускает, уползая в дальний угол сознания, остается лишь крохотная разруха с прогорклым вкусом. Электронное табло часов слабо светит неприветливыми шестью утра. Вейн игнорирует их и подцепляет кончиками пальцев засыхающий цветок, который должен был оказаться в мусорной корзине… Нет, который вообще не должен был оказаться в его руках, а теперь находился в них до боли часто с самого дня школьной ярмарки, когда Ся Фэй, торгующий плодами школьного сада, протянул ему ни с того ни с сего алую астру, потому что «тебе подходит». Протянул, улыбнулся привычно солнечно, но с толикой неловкости и, задержав на нем незаслуженно теплый взгляд, убежал, не дожидаясь ответа. А ответа и не было, ни одного язвительного комментария, ни желания выбросить цветок, как безделушку, и демонстративно затопать. Был только мальчик в глубине его расширившихся зрачков, которому точно так же когда-то нравилось дарить цветы.

───── ◉ ─────

— Можно я буду в паре с тобой? Я сегодня тоже сижу один. Ся Фэй прижимает к груди собранные с парты пожитки, смотрит с надеждой и выглядит как тот, кого хочется приютить хотя бы из жалости. Не обращает внимания на других учеников — стайку цикад, передающих не слишком скрытный шепот, как заразный недуг, — просто ждет согласие или отказ и, кажется, будет благодарен любому ответу. Вейн вообще не собирался заниматься откровенно скучным заданием, заполняя громоздкую таблицу и рыская по учебнику, чтобы найти ту самую иголку в стоге сена. «Прогони его», — шепчет что-то внутри, но… — Ладно. Он сам подписывает свой приговор. Бьет себя по рукам и вновь тянет их к свету, жаждет обжечь ледяные кончики пальцев и ощутить боль — не ради боли, а ради ощущения. Мотылек — существо, что будет разумнее Вейна. Ся Фэй тараторит благодарности, попутно разделяя пункты работы и беря на себя сложные — кажется, в знак извинения за арендованное место. А Вейн хочет оставить его здесь навсегда, чтобы по левую от него сторону он каждый день заводной юлой ерзал на стуле: успеть послушать учителя, переброситься парой слов с Сяоши и выглянуть в окно. Желание глупое, детское, возникшее ни к чему: Ся Фэю нужно держаться вдали от него, Ся Фэя нельзя пускать дальше мимолетного взгляда, но… он просачивается лимонными лучами сквозь его стены, словно они прозрачные; он одним звуком своего голоса пускает коррозию расползаться по наглухо забитым гвоздями дверям: не стучит, не врывается, он деликатно подталкивает их — и Вейна — к разрушению. С расстояния в десяток сантиметров меж локтями он ощущает приторный аромат сливы и карамели ярче, чем когда-либо. И от этого дурмана лучше бы сбежать, но, чудится, он все равно его догонит, как ветер. Он уже осел в его легких и на языке, будто во рту стеклышки леденцов, впитался в волосы и зацепился за одежду. Вейн рассматривает колечки и звездочки, украшающие чужое ухо. Он хочет украсть одну из этих звезд, быть может, чтобы поместить на свое черное одинокое полотно неба, раз само Солнце ему недоступно... — Вейн?.. Он встречается с Ся Фэем глазами, находя в них замешательство. О, он любовался совсем не украдкой, верно? — Задумался… Ты что-то говорил? — С какого, — он крутит в тонких пальцах ручку, — вопроса ты хочешь начать? То самое ушко, что подвергалось секундами ранее дотошному созерцанию, краснеет. И Вейну хочется взмолиться: не надо, я опять все неправильно пойму. Пусть страшнее понять как раз-таки правильно. — На твое усмотрение. Ся Фэй кивает, быстро поднимает глазки и так же быстро опускает их к тетради, будто найдя что-то смущающее для себя. Подвеска на его груди колышется от движения, ловит свет и слепит Вейна бликом. Золотистое солнце с ободком волнистых лучиков-щупалец. Он ничего не говорит, не жалуется на отсветы, что за урок далеко не раз прыгают по его лицу. А со следующего дня носит у сердца серебристую луну.

───── ◉ ─────

Тарелка с рисом и мягкими кусочками мяса едва ли пробуждает аппетит. Вейн крутит трубочку в пластиковом стаканчике с холодным чаем и мысль в голове, липнущую к нему с настойчивостью комка пожеванной жвачки. В школьном кафетерии, как обычно, громко, будто бурные разговоры — необходимая специя к обеду, без которой он покажется до унылости пресным. Он рассматривает новый плакат на стене с описью полезных вкусовых привычек — ему вовсе не интересно, он просто пытается отвлечься. Ибо взгляд то и дело скользит к дальнему столику, к сидящему в компании Лу Гуана и Чэн Сяоши Ся Фэю. Они без устали о чем-то болтают; Ся Фэй, на котором держится его фокус, выступает в роли активного рассказчика, успевая запихивать за щеки выпечку и звонко смеяться. Во рту горько, как от острой приправы, как от глотка черного кофе. Ребра обгладывает злость, которой он именует зависть. Зависть, что эти улыбки, этот смех не для него, что эти двое попугаев-неразлучников — ходячие инь и ян — могут столь беззаботно говорить с ним, Ся Фэем, касаться его, смотреть в глаза… Вейн стискивает одноразовую вилку и с хрустом ломает зубчики. Ребристый поврежденный край царапает подушечку большого пальца. Он подносит его к губам, слизывая кровь, когда рядом с щекой мелькает бумажная салфетка. Лю Сяо приносит с собой запах дождя — он не любит здешнюю еду и предпочитает отлучаться в ближайшие магазины, — а еще свою неизменно ехидную улыбочку, которую Вейну всегда остро хочется стереть, нет, размазать по всему лицу. Но он знает слишком много. Слишком, чтобы записать его во враги. Пусть друзьями они тоже не были. Вейн грубо хватает салфетку, с не большей вежливостью огрызается, слыша звук отодвигаемого стула: — Не помню, чтобы разрешал тут садиться. — Не помню, чтобы мне когда-то нужно было спрашивать. Лю Сяо закидывает лодыжку одной ноги на колено другой, чувствуя себя вполне комфортно там, куда его не приглашали. Вейна это раздражает до чертиков, и больше всего он жаждет дернуть ножку стула и скинуть это олицетворение самодовольства на пол. И, похоже, его скверное настроение Лю Сяо только забавляет; он хмыкает, лениво обводит взглядом помещение и тормозит на — конечно, кто бы сомневался — столике «святой троицы» (название придумала Цяо Лин, и прилипло оно ко всем). — Отсюда хороший обзор, не так ли? — Я за ним не слежу, — тут же отрезает Вейн, у которого нет сил ходить вокруг да около. Если есть что сказать — пусть говорит сразу. — Что за несдержанность, Вейн, дорогуша? Обычно ты не реагируешь так… ревностно. — Лю Сяо, расплескивая свою наглость еще пуще, забирает с подноса так и не тронутый стаканчик с чаем, зажимая трубочку губами, а после щедрого глотка перекатывая ее языком. — Впрочем, тебя можно понять: он хороший и… хорошенький. — Все вовсе не так!.. Вейн прикусывает губу изнутри, впивается ногтями в ладони. Как жалко оправдываться перед Лю Сяо, пытаться что-то отрицать и юлить. Перед Лю Сяо, который знает каждый кусочек его прошлого, даже самый гнилой, знает, куда надавить и что задеть, приставив острие к спрятанной ото всех уязвимости. — Я пришел не наживаться на твоих чувствах и… боли, а с советом. — Засунь свои советы… — Вейн, друг мой, не будь так поспешен. Тебе, определенно, нужен хороший пинок, и, так уж вышло, я от всего сердца хочу с этим помочь. Вейн выдыхает, походя на разъяренного дракона, но спрашивает, собирая все свое спокойствие в кулак: — Зачем тебе все это? — Записался в местные купидоны… Ладно, прости-прости! — Лю Сяо хохочет, пока смех не утихает до улыбки — неожиданно искренней. — Ты сам не свой с его появления. И так радушием не отличаешься, а тут совсем поник. Дотронуться до тебя страшно. — Вот и не трогай. — Вот я взял и так просто отстал. Ни в чем не повинная вилка сгибается под натиском с другой стороны, оставляя на столе крошево своего пластикового трупа. — Вейн, попробуй. — Что — попробуй? — Все, что так хочешь. Сколько можно бежать от себя, — Лю Сяо качает головой. — Ты больше не мальчишка, и только тебе решать, что правильно. И ты знаешь, что в этом, что в тебе нет ничего дурного. — Делает паузу, наблюдая за эффектом от своих слов, а он проявляется разве что в отсутствии протеста. — У местной звездочки Феликса глазки сияют, когда он смотрит на тебя. Не упускай этот шанс. — Он… — Такой же, как ты. И он этого не чуждается. Вейн молчит, будто все услышанное нужно переварить. И ему действительно требуется время, потому что Лю Сяо — все равно что его внутренний голос (разумная, добрая его половина), как ни ненавистно это признавать. Перерыв близится к концу, дальний столик пустеет, а Ся Фэй, прежде чем уйти, бросает в его сторону, словно невзначай, взгляд. Лю Сяо тоже встает, задвигает стул и не прощается, только произносит напоследок, не оборачиваясь: — Приглядывай за ним, по крайней мере. Он навлечет на себя беду, вот увидишь.

───── ◉ ─────

На последнем этаже школы, в закутке коридора, втиснута заброшенная душевая, из которой все планируют сделать другой кабинет, но ремонт откладывается, как бесхозные вещи в эту самую душевую. Младшеклассники превратили ее в соучастницу историй о призраках и духах, старшеклассники (и даже некоторые учителя) часто пользуются ей, чтобы покурить. Вот и Вейн, покручивая в кармане зажигалку, направляется туда с этой бесхитростной целью. Но не успевает он схватиться за обломанную ручку двери, которая еще висит лишь потому, что так должно, как слышит внутри смех — неприятный, царапающий издевками звук — и гомон какой-то разборки. Слышит среди слипшегося в неразборчивое гудение баса слова, которые пронзают его насквозь и жестким пинком выбивают из реальности, помещая в обезображенное кровоподтеками и ссадинами тело подростка. Вейн стискивает челюсть — на воспоминания нет времени. Он распахивает дверь и видит: трое парней — пустоголовые горы мышц — и Ся Фэй, прижатый к стене, с яростью в глазах, будто изо всех сил тявкающий щенок среди бойцовых псов. Его губа разбита, на футболке след ботинка. И это что-то переключает, действуя как красная тряпка; в ушах шумит, а из нутра поднимает свою голову тот, кто в каждой новой школе предпочитал кнут вместо пряника, кто на любую попытку задеть отвечал, подбирая наиболее удачный замах, а не слово. Он отталкивает одного — башенка деревянных ящиков грохочет, разлетаясь по плитке и взметая клуб пыли, — бьет ногой в бок другого, третий трусливо отступает к выходу. Они уползают, как крысы, не желая с ним связываться, и Вейн толком не знает, что кричит им вслед: угрозы или проклятия. Вкус гнева едкий, вперемешку с беспокойством превращается в горючую смесь. И он уже не отдает себе отчета в своих действиях, когда сминает футболку Ся Фэя на груди, неаккуратно его дергая. — Да чем ты только думаешь! Здесь так нельзя. Здесь другие правила. Здесь не спрашивают вместе с именем ориентацию, как там, откуда ты приехал! Он выплевывает слова одно за другим, не понимая, на кого злится: на Ся Фэя, на себя — за то, что не уберег? что вообще переживал? — на весь чертов мир с его дурацкими изъянами? Однако Ся Фэй ни на йоту не пугается; касается — нежно, и эту нежность хочется связать в шелковую петлю — сжатой в кулак ладони. — Мне жаль. — Что… — Жаль, что тебе пришлось столкнуться с… тем, что так тебя травмировало. Вейн резко отпускает его, отшатывается на шаг. — Мне не нужна твоя жалость. Они замирают в густом молчании, в окружении пожелтевших стен с узорами трещин — будто морщины на состарившейся коже. Меняются ролями, потому что загнанным в угол себя чувствует ныне Вейн. Ся Фэй — цунами, из-под которого ему не выбраться. Ся Фэй — смерч, который утянет в свою воронку, как отчаянно ни беги. Ся Фэй — землетрясение, которое пошатнет все, что так долго и кропотливо собиралось воедино для крепости. — Я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь… — точно успокаивая разгоряченного зверя, произносит Ся Фэй, подходя ближе. А Вейн чуть ли не стонет от… разочарования? поражения? — Ну почему ты такой… — Глупый? — Безрассудный и упрямый. Обаятельный, добрый, в самое сердце пробившийся сквозь все преграды. Оценка будто льстит Ся Фэю, и он улыбается, воспринимая упрек как похвалу. — Что за довольное выражение лица, п-ф… — Но у самого уголок губ так и ползет вверх, словно желая отзеркалить чужую улыбку. Вейн вздыхает. Все разрушено. Все уже на поверхности, только ладонь протяни. — Ты — катастрофа. А еще явный магнит для неприятностей, потому придется мне взять тебя под свое крыло. Он закидывает руку на худощавые плечи Ся Фэя и подтягивает к себе, меняя настроение на кисло-сладкую игривость, пусть в груди что-то нежное-нежное, как бабочка, трепещет от близости. — А ты пообещаешь мне кое-что? — Ся Фэй с удовольствием льнет к его боку. — Смотря что. — Гордись тем, кто ты есть.

«Вейн, попробуй».

В горле встает ком, но он больше не хочет смаковать его терпкость, потому хмыкает и взъерошивает светлую копну волос: — Постараюсь. Тобой я уже горжусь, милашка.