Focus

В гримёрке пахло пудрой, ванилью, и тонким парфюмом — сладким и густым, как мускатный ликёр. Тэхён сидел в белоснежном атласном халате, коротком, почти неприлично, до середины бедра, раскинувшись в кресле перед огромным зеркалом с лампочками по периметру. Его нога лениво перекинута через подлокотник, тонкая, аккуратная. На коже всё ещё виднелся лёгкий налёт масла после душа. Визажист сосредоточенно работала над его лицом: то припудривала подбородок, то кисточкой касалась скулы, растушёвывая хайлайтер так, будто Тэхён не человек, а произведение искусства. Он почти не шевелился. Веки опущены, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, спокойное. В этом было что-то извращённо-королевское — смотреть, как целая команда готовит его к съёмке, словно принца к коронации. Маникюр, укладка, кремы, блёстки, гели. Ни капли стеснения, только чувственное, почти кошачье удовольствие. Он знал, что прекрасен. И умел этим наслаждаться. — Слышала? — прошептала стилистка, склонившаяся к его волосам. — Что? — вяло откликнулась вторая, поправляя пояс на халате Тэхёна. — Сам директор будет. Сегодня. — Серьёзно?.. — в голосе послышалась лёгкая паника и трепет. Тэхён приоткрыл глаза, глядя в зеркало. Его взгляд коснулся обеих женщин, будто нехотя. Он уже слышал это. От других. Не в первый раз. И вряд ли в последний. Директор. Мысленно передразнил он, не без удовольствия. Чон Чонгук. Он не появлялся на обычных съёмках. Никогда. Ему это было просто не нужно. Он владел всем этим — продакшном, локациями, студиями, каналами дистрибуции, самой индустрией, если прямо. Ему не нужно было видеть процесс. Достаточно было просто подписать чек. Но если снимается Тэхён — он будет. Он придёт. Он посмотрит. Сядет в темноте за стеклом и будет наблюдать за каждой сценой, каждым вздохом, и каждым стоном. И от этого по телу бежал ток. Тэхён никогда не спрашивал, почему. Не лез в это. Он не дурак. Всё это было не из-за уважения к актёрскому таланту — вряд ли Чонгуку был интересен его диапазон. Это была простая, грубая ревность. Директора к своему товару. К своей самой продаваемой звезде. К бренду, который блестел сильнее любого другого. И Тэхёну это льстило. Он не крутил драмы внутри. Он знал, кто он есть. И знал, что его хотят. Платят слишком хорошо, чтобы искать смысл. Это было удобно. Это было выгодно. Его взгляд скользнул по собственному отражению. На лице никакой пошлости. Ни грязи, ни вульгарности. Только соблазн, сладкий и дорогой. Атлас ласкал шею, скользил по груди, когда он пошевелился. Волосы мягко вились у висков, глаза подчёркнуты тенями, губы блестели. Ни один мускул не был перекачан. Ни один жест небрежен. Всё в нём кричало: утонченность, изящность, дорогая, породистая и развратная игрушка. Его даже не хотелось трахать — его хотелось купить. За миллионы. Он знал, что другие тоже желают его. Другие студии. Они сыпали контрактами, предлагали съёмки в Европе, Америке. Но у него был эксклюзив. Ему было позволено только здесь, только с разрешения Чонгука. И каждый раз, как появлялось новое предложение, тот лично расторгался с другими. Сухо. Строго. Без лишних слов. Тэхён принадлежал только этой студии. И Чонгук это контролировал. — Готов? — раздался тихий голос администратора от дверей. Он не ответил сразу. Окинул себя взглядом. Аккуратно провёл пальцем по коленке, подтянул халат, чтобы та выглядывала чуть больше. Потом встал. — Всегда. — прошептал он, глядя в зеркало. Всё уже было готово. Свет. Камеры. Прозрачные шторы. Всё до последней детали было продумано. Но не это волновало его. Тэхён вышел на площадку медленно, с кошачьей грацией. Халат слегка разлетался при каждом шаге, обнажая золотистые бёдра, гладкие и подтянутые. Локация была безупречна, как всегда. Всё в стиле пентхауса: огромная стеклянная стена с видом на город, будто кто-то вынес её с вершины небоскрёба и водрузил в павильоне. Огромная кровать с идеально выглаженным бельём цвета шампанского. Свет падал мягко, подчёркивая фактуры. Воздух пах дорогим деревом, техникой и телом, разогретым, гладким, готовым. Ассистенты сновали по площадке молча, чётко. Кто-то настраивал верхний свет, кто-то выверял угол камеры. Звукорежиссёр что-то говорил в гарнитуру, переговариваясь с оператором. У каждого была своя зона ответственности, и никто не смотрел на Тэхёна так, будто он был объектом вожделения. Только как на профессионала. Рядом стоял партнёр — Даниэль, американец, с которым он уже работал пару раз. Высокий, подкачанный, с выбритым телом и искусно татуированной грудью. Он сидел на краю кровати, потягивая из бутылки воду, и лениво кивнул Тэхёну: — Привет, Ким. Давно не виделись. — Привет, — кивнул в ответ Тэхён, подходя ближе. — Сценарий тот же? Страсть с утра, кухня, стол, потом кровать? К ним подошёл продюсер— в очках, с планшетом в руках. — Подтверждаю. Начинаем с поцелуя у окна, потом Даниэль задирает тебе халат, снимает его полностью, ты садишься на него, — он говорил ровно, будто читал бухгалтерский отчёт. — После стола — минет, потом основное. Сначала на тебе, потом переворот, и заканчиваем на спине. Три ракурса, две остановки по команде. Тэхён слушал, спокойно перебирая складки на поясе халата. Он кивнул. — Есть конкретные эмоции? Или стандартно: страсть, томление, удовольствие? — Максимум эстетики. Камера крупно работает с телом, лицом. Ты сам знаешь. Красиво, но с акцентом на контроль. Никакой грязи. Ты — гость, он — хозяин. Доминирование, но не агрессия. Классика. — Понял, — он уже не слушал до конца. Всё это он слышал сотни раз. Всё звучало одинаково. Партнёр подошёл ближе, проверил с ним позу для первого кадра. Тэхён стоял у окна, плечи развернуты, халат спущен на одно плечо. Их руки легко касались — без сексуального поддёргивания. Только проверка пластики, взаимодействия. Чистая хореография. Он умел вызывать эти эмоции. Делать вид, что его трахает не коллега, а мужчина мечты. Он умел поднимать глаза с нужным блеском. Выдыхать так, будто оргазм стелется по позвоночнику. Стонать, как будто под кожей взрываются цветы. Но всё это — работа. Утренний кофе. Планёрка. Свет. Игра. И только один взгляд заставлял кожу натягиваться чуть сильнее. Тэхён знал, что он там. За стеклом. В тёмной комнате, с экранами, на которых будет видно каждую пору на его коже. Каждое движение языка. Каждый момент дрожи в ногах. Он не появлялся, не выходил, и не говорил. Но он был здесь. Тэхён чувствовал это кожей. Знал, где зазвучит его хрипловатый голос, если что-то пойдёт не так. И знал, что Чонгук смотрит на него. Всегда. Только на него. И только от этого внутри что-то искрило. Мелко. Почти на грани удовольствия. Тэхён слегка улыбнулся. Краешком губ. Медленно провёл пальцем по внутренней стороне бедра, чуть задрав халат. Убедился, что камера пока не пишет. Только он. И он. Он будет дразнить его. Всей съёмкой. С каждым движением. Каждый вздох — только для него. Хоть сцена и с другим. Хоть тело чужое. Он знал, что Чонгук видит всё. И от этого всё становилось слаще. — Камера, мотор! — крикнули. Тэхён сделал шаг к стеклянной стене, не оборачиваясь. Режиссёр дал команду, и свет стал чуть ярче, ровнее. Тэхён сделал медленный шаг к окну, спиной к камере. Халат лениво колыхнулся, скользя по ягодицам. Он знал, как всё начнётся — первая сцена должна быть мягкой, визуально эстетичной, с томным началом. Без резкости, без грязи. Классика жанра: утреннее солнце, мужчина подходит сзади, руки обнимают талию, скользят под халат. И в этот момент всё начинается. Даниэль вошёл в кадр уверенно. Пальцы мягко сомкнулись на талии Тэхёна. Он наклонился к его шее, чуть коснулся губами. Тэхён тихо выдохнул, повернув голову, приоткрывая рот. Камера взяла их в профиль. По сценарию он должен был показать лёгкое возбуждение, словно момент спонтанный. И он показал. Ровно настолько, чтобы кадр был красивым. Но немного больше, чем нужно — чуть глубже вдох, чуть влажнее губы. Глаза не стеклянные, а тёплые, как будто внутри что-то тает. Он играл. Для объектива. И для него. Халат сполз с плеча. Один плавный жест — и ткань упала на пол. Под ним не было ничего, только тело, натренированное, ухоженное, глянцевое от лосьона. Он обернулся к Даниэлю, мягко, как по нотам, и сел на край стола. Камера сместилась, улавливая его изгибы. Партнёр встал между его ног. Руки скользнули по бёдрам, раздвигая их шире. Гладко, отрепетировано. Без лишних движений. Они знали свои позиции. Даниэль обхватил Тэхёна за шею, наклонился к губам. Поцелуй был настоящим глубоким, влажным, с языком, с присосом. Всё на камеру, всё в кадр. Тэхён отвечал без промедления. Мягко. Но, снова, чуть сильнее, чуть дольше, чем было прописано. Челюсть открылась глубже, пальцы коснулись волос партнёра, затянулись, как будто в наслаждении. Фальшь? Возможно. Но не для зрителя. Он знал, что Чонгук это заметит. Руки Даниэля уже скользили ниже. Он опустился перед Тэхёном на колени. Гладко. Без пауз. Камера ушла ближе. Тэхён чуть откинулся назад, опираясь руками о край стола. Бёдра раздвинуты, спина выгнута. Тот взял его член в рот. Сразу полностью и без прелюдий. Так, как надо. Тэхён выдохнул, приглушённо. Придержал затылок партнёра, задавая темп. В камеру он смотрел снизу вверх, взгляд, ставший визитной карточкой. Как будто он не просто получал удовольствие, а дарил его. Он делал вид, что работает. На деле дразнил. Одного только человека. Специально. До грани. До точки его кипения. Он делал это сознательно, уверенно, и очень сладко. Потому что это было его оружие. Только он мог позволить себе так играть, на грани порно и вызова. Только ему прощалось больше. И он совсем не собирался останавливаться. Съёмка шла уже больше двадцати минут. Всё было выверено и точно. Даниэль вошёл в Тэхёна легко, без усилий, с первого движения. Смазка сделала своё дело, но выглядело это всё так, будто они не репетировали, а жаждали этого. Иллюзия страсти — вот где начиналась настоящая игра. Тэхён теперь лежал на животе, лицо повернуто к камере, губы приоткрыты, волосы растрепаны. Он не стонал громко — только выдыхал, ритмично, с тихим подвыванием, чуть качая бёдрами навстречу каждому толчку. Спина выгнута, кожа натянута, пальцы сцеплены в простынях. На внутренней стороне бедра проступил едва заметный тремор, очень эффектно в кадре. Он знал. Он всегда знал, как держать тело. — Сбавь темп. Больше растяжки, — коротко бросил режиссёр, и партнёр подчинился. Тэхён подался назад, сильнее, чем нужно. Мягко, с толчком бёдер, как будто сам просит. Камера сместилась к его лицу — и он открыл глаза. Прямо в объектив. Туда, где потом будет смотреть зритель. Туда, где сейчас, вживую, смотрит он. Небольшая смена позиции, и Даниэль поднимает его за талию, усаживает сверху. Вскоре Тэхён уже двигается сам. Руки на чужой груди, колени разведены, тело гнётся, как струна. Он стонет чуть громче, чем требует сцена, прикусывает губу, закатывает глаза. Он играет на грани. Не перебарщивает, нет. Всё ещё в пределах естественной страсти, но едва-едва. Трах становится грубее. Темп нарастает. Даниэль держит его крепко, врезается в него глубоко. Объектив фиксирует всё: дрожащее тело, пот, стон, отблеск на спине. Всё по-настоящему. Ничего не имитировано. Ни один толчок не фальшивый. Ни одна реакция не случайна. Тэхён опирается руками о подкаченный торс, запрокидывает голову назад, открывает рот шире. И в этот момент, когда движения особенно интенсивны, а сам он — будто на пике, с телом, дрожащим от фиктивного экстаза, — он снова смотрит в стекло. Прямо туда. Где Чонгук. За зеркальной перегородкой — почти в темноте, в комнате операторов и звукорежиссёров, он стоит, скрестив руки на груди. В одной руке тонкий, прозрачный бокал с янтарным виски. На экранах перед ним каждый ракурс. Крупный план лица Тэхёна. Общий. Детали. Звук идёт напрямую в скрытые колонки — глухо, близко к уху. Каждое «ах», каждый всхлип, каждый звук удара тела о тело — чётко, чисто, без искажений. Он видит всё. И на экранах. И сквозь стекло — прямо на кровати, в живом цвете. В комнате никто не говорит. Никто даже не дышит слишком громко. Операторы избегают встречаться с ним взглядом. Режиссёр замолкает после любой реплики, чтобы не перебить случайно. Потому что Чонгук напряжён. Лицо каменное. Височная мышца подёргивается. Плечи жёсткие. — Он слишком выгибается. Это не в сценарии, — резко бросает он, голосом, от которого стынет кровь. — Заставьте его быть ровнее. — Он просто играет… — осмеливается кто-то. — Он не в театре на сцене. Это не драма. Это порно. Здесь не играют. На экране ракурс сзади. Плотные толчки. Бёдра хлопают о ягодицы. Тэхён вскрикивает. Не слишком громко, достоверно. Он стонет, как будто ему действительно хорошо, как будто он действительно чувствует каждую волну внутри. И от этого уже слишком. Треск. Тонкий хруст разбивает воздух. Бокал в руке Чонгука лопнул. Тонкое стекло не выдержало сжатия. Несколько капель виски упали на пол. Он даже не моргнул. Только посмотрел на свою руку, срез на пальце. Кровь. — Прекратить. Сцену заморозить. — Но… — Немедленно, — выдыхает он. Резко. Без эмоций. — Я сам с ним поговорю. А на экране Тэхён всё ещё стонет. И улыбается. Глазами. Только глазами. Через час в гримёрке было тихо, почти стерильно. Воздух пах свежим мылом, тёплым паром, и дорогой косметикой. Тэхён сидел перед зеркалом, закутанный в новый халат — чистый, белоснежный, как первый снег. Волосы были ещё влажные, вьющиеся пряди прилипали к вискам. Кожа распарена, блестит. Шея порозовела от горячей воды. На ключицах — лёгкие следы поцелуев и хватки. На бёдрах — едва заметные отпечатки пальцев, чёткие, но не яркие. Он выглядел как после траха. И именно так себя чувствовал. Физически — пустой. Промытый, расслабленный, как будто из него выжали всё до последней капли. Он даже не сразу двигался — просто сидел в кресле, облокотившись, слегка раздвинув ноги, будто и правда был слишком вымотан, чтобы собираться. Но внутри… внутри всё пульсировало. Не от секса. Нет. Он уже десятки раз проходил через это. Столько раз, что телу было плевать. Он умел входить в это состояние, где нет ни удовольствия, ни отвращения. Только работа. Он вышел из кадра, смыл с себя чужие касания, и всё — заново чистый. Новый. Пустой. Но этот раз был другим. Всё, что происходило на площадке, казалось наблюдаемым. Каждым его стоном, каждым взглядом — кто-то жил. Он чувствовал это. Образ Чонгука не уходил из головы. Эта рубашка, натянутые жилы на шее, взгляд — такой острый, что будто резал. И как он вышел. Так резко. Без слов. Бокал разбит. Рука с кровью. И ни одной эмоции на лице. Только ярость, завёрнутая в ледяную дисциплину. Это не был просто директор, которому не понравилась сцена. Это был мужчина, который еле сдерживается. И Тэхён знал — он нарочно вывел его на это. Дразнил, играл, тянул резинку до хруста. Потому что хотел увидеть эту трещину. Потому что… ему было нужно. Щелчок замка. Дверь открылась и закрылась сразу же. Замок щёлкнул снова, уже изнутри, и Тэхён поднял глаза. Чонгук стоит в проходе, весь в чёрном. Пиджак скинут, рукава рубашки закатаны до локтей. На пальце пластырь. Глаза темнее обычного. Лицо холодное, как всегда. Но под этой маской огонь. — Ты думаешь, тебе всё можно? — голос низкий, глухой. Ни крика, ни рычания. Просто сталь. — Я работал, — спокойно ответил Тэхён, откинувшись в кресле. — Камера шла. Я дал то, что от меня просили. Даже больше. Разве это плохо? Чонгук подошёл ближе. Два шага — и между ними почти не осталось воздуха. Он нависает сверху, глядит вниз. Глаза сверкают. — Ты играл. — Тихо, но хлёстко. — Не для камеры. Не для сцены. Для меня. Тэхён усмехнулся, выпрямив спину. Поджал халат на груди, будто собираясь защититься. Или наоборот — раздразнить сильнее. — А что, тебе не понравилось? Ты же не отводил глаз. — Я должен был выпроводить тебя к чёрту из студии за такое поведение. — За какое? — дерзко, чуть склонив голову. — За то, что слишком хорошо работаю? Или за то, что твой член дёрнулся, когда я выгибался? Чонгук схватил его за подбородок. Твердо. — Если в следующий раз ты ещё раз посмотришь в мою сторону, когда кто-то тебя трахает.. — Что? — перебил Тэхён, взгляд в упор. — Уволишь меня? Пауза. — Нет, — прошептал Чонгук, почти со злостью. — Заберу. Закрою. Куплю все твои контракты и сделаю так, чтобы никто даже не смел на тебя смотреть. — Товаром распоряжаешься? — тихо бросил Тэхён. — Или вещью? Он хотел укусить. Хотел задеть. Хотел наказать за то, что тот смотрит, но не трогает. — Нет, чёрт тебя побери, не товаром. — впервые голос сорвался, стал громче. — Ты даже не понимаешь, что и кто ты для меня, раз играешь в эти игры. Тишина в комнате вдруг стала почти невыносимой. Никакого звука — ни от света, ни от кондиционера, ни даже от их дыхания, хотя оба явно дышали чаще, чем надо. Атмосфера была натянута до предела, как тонкая струна на грани разрыва. — Ты… — начал было Тэхён, но тут же осёкся. Голос предательски дрогнул. Он почувствовал это сам. Почувствовал, как что-то сдвинулось внутри, что-то, что он долго и упорно держал на замке. Он хотел быть резким, обидным, язвительным — как всегда. Хотел задрать нос, вцепиться взглядом, бросить колкость. Но в горле застрял ком. Потому что в глазах Чонгука он увидел то, к чему сам был не готов. Не раздражение. Не злость. А страх потерять. Абсурдный, мужской, гордый — но настоящий. — Я не знал, — выдохнул он. — Не думал, что тебе… — Не думал?! — голос Чонгука дрогнул, сорвался глухо, почти с хрипом, но не был криком. Он развернулся резко, сделал два шага прочь — и остановился, сжав кулаки у тела. Взгляд у него был тяжёлый, темный, глубокий. — Ты правда считаешь, что это — не имеет значения? Что я могу сидеть за стеклом и смотреть, как ты… работаешь, будто всё нормально? Он выдохнул через нос. Ровно, будто сдерживая настоящую злость. — Ты вышел за рамки, Тэхён. В каждом кадре. Ты давал больше, чем просили. И делал это намеренно. Ты знал, куда смотреть. Знал, как себя вести. Ты не просто играл, ты провоцировал. Меня. Лично. Не зрителя. Он сделал шаг ближе, голос стал ниже, ровнее — но от этого только опаснее. — Ты можешь быть гениальным в кадре. Можешь делать, что хочешь, пока держишь форму. Но ты перешёл ту черту, где заканчивается съёмка и начинается личное. И ты сделал это сознательно. Как мальчишка, проверяющий, когда взрослый сломается. Он говорил медленно. Очень чётко. И это было страшнее, чем если бы он сорвался на крик. — Я не твой зритель, Тэхён. И не клиент. Я твой начальник. Я отвечаю за каждую минуту, где ты на экране. И за каждую секунду, где ты провоцируешь меня в кадре, я расплачиваюсь сдержанностью. Тэхён резко встал. Халат соскользнул с одного плеча, обнажив ключицу и грудь, но он даже не попытался прикрыться. Он смотрел прямо, упрямо, без страха. Губы плотно сжаты, в глазах вызов. — Потому что ты всегда только смотришь. Всегда только молчишь! — Голос был уже не холодным, а горячим, злым, наполненным обидой. — А потом вдруг приходишь с лицом палача и говоришь, что я не товар?! Когда сам ведёшь себя, как хозяин с правом собственности! Он шагнул ближе. Прямо к нему. Почти впритык. — Что ты хочешь от меня, Чонгук? Чтобы я сидел, сложив ручки, и не смел выдохнуть громче? Чтобы я был приличным и покорным? Тогда, может, ты снизойдёшь до прикосновения? Или опять будешь только смотреть? Слова били в лицо. Звонко. Горячо. Он хотел ударить сильнее. Хотел, чтобы Чонгук сломался. Хоть как-то. И он сломался. — Я хочу, чтобы ты принадлежал мне, — тихо, почти прошептал тот. Но так, что Тэхёна качнуло. — Не студии. Не контракту. Мне. Не как владельцу. Не как своему начальнику. А как мужчине. Чтобы ты не трахался в кадре, как будто тебе плевать. А чтобы смотрел только на меня. Чтобы не выводил. Потому что я не выдерживаю, понимаешь? Я не могу больше держать дистанцию, когда ты вот так… Он подошёл ближе. Взял его лицо в руки. Пальцы жёсткие, горячие. Но такие удивительно... аккуратные. Челюсть Тэхёна дрожала. Он не отводил глаз. — Я давно тебя хочу. Слишком невыносимо. — Он прижал лоб к его лбу. Глухо выдохнул. — Я смотрю, как ты дразнишь, и внутри всё выворачивается. Потому что знаю, что не могу. Не должен. А ты — провоцируешь. И я срываюсь. Тэхён молчал. Губы дрожали. Ему было плохо. Сладко. Больно. И обидно. — А я думал, тебе всё равно, — прошептал он. — Думал, я для тебя упаковка. Удачное вложение. Этикетка, которая продаётся. Всё, кроме… Он не договорил. Потому что Чонгук поцеловал его. И Тэхён… не отстранился. Он прижался. Открылся. Ответил. Глубоко, влажно, сдавленно. Он не знал, откуда внутри столько боли и желания сразу. Не знал, как он вообще стоял. Потому что ноги дрожали, и сердце било так, что в ушах шумело. Его халат окончательно соскользнул на пол. Он остался нагим, в не чужих руках, в поцелуе, от которого кружилась голова. — Значит возьми, — выдохнул он между поцелуями. — Если хочешь. Возьми. Я твой. Чонгук остановился. Упёрся лбом в его висок. Дышал тяжело, как загнанный зверь. — Ты не понимаешь, — хрипло. — Это не просто взять. Я тебя не на одну ночь хочу. И не когда мне вздумается. Я хочу тебя насовсем. Слышишь, Тэхён? Насовсем. Тэхён молчал. Всего секунду. Долгую, влажную, напряжённую, в которой всё — и дрожащие пальцы на его груди, и взгляд, пронзающий до самого нутра, и тишина, чуто хлещет громче любого крика. А потом, чуть склонив голову, с лёгкой усмешкой, почти с вызовом, он прошептал, низко, как яд под язык: — Тогда заткнись и поцелуй меня. Чонгук не двинулся сразу. Его взгляд стал темнее. Губы сжались в тонкую линию. Но не от злости, а от чего-то иного. От той бездонной, взрослой, почти мучительной любви, которая разъедала его изнутри. И в следующую секунду он схватил Тэхёна за затылок, притянул резким, твёрдым движением — и снова поцеловал. Так, будто это был единственный воздух, которого ему не хватало все эти месяцы. Глубоко, сразу с языком, с влажным звуком, с яростью сдержанного желания. Как мужчина, взрослый, сильный, знающий, чего хочет. Его губы сомкнулись на его так, будто он пытался запомнить каждый миллиметр. Язык вошёл в рот требовательно, почти властно, заставляя Тэхёна поддаться, сдаться, раствориться в этом контакте. Тэхён застонал в губы. Неосознанно. Глухо. Руки сами метнулись к его плечам, пальцы впились в ткань рубашки. Он не мог оторваться. Не хотел. Ему казалось, что если этот поцелуй прервётся — он умрёт. Именно так: просто рухнет на пол и исчезнет. Чонгук держал его за затылок и талию, сжимая так крепко, что ногти Тэхёна прижались к его коже сквозь ткань. Он чувствовал, как под ним дрожит всё тело мальчишки, как голова кружится от нехватки воздуха, как губы ноют от давления. Это был не просто поцелуй, это была исповедь. Жадная, голодная, честная. Он не дал ему времени отдышаться. Поднял на руки — легко, как будто он делал это тысячу раз — и прижал к себе. Бёдра Тэхёна обвились вокруг его талии, он сам потянулся ближе, ногой задел Чонгука под рёбра, и зашипел от жара между их телами. А Чонгук снова впился в губы, грубо, до глухого стука зубов, до влажного щелчка, от которого всё внизу живота взрывалось. — Чонгук… — выдохнул он, запрокидывая голову. Его голос дрожал. — Пожалуйста… — Ты мой, — прохрипел тот. — Слышишь? Больше ни с кем, ни для кого. Я не позволю. Тэхён не ответил. Только сглотнул, тяжело, как перед прыжком в воду, где не видно дна. Глаза его затуманились, но не от слёз, а от осознания. Наконец-то. Всё, что было только в намёках, в жёстком взгляде за стеклом, в тугом молчании, в сдержанных пальцах, почти ласковых, когда он невзначай касался его плеча в коридоре — всё, что он так долго расшифровывал, вытаскивал наружу. От чего так долго злился, дразнил — сейчас было здесь. В голосе. В руке, вцепившейся в него. В губах, разгорячённых до безумия. Чонгук усадил его на стол. Прямо на край, так резко, что с поверхности упала баночка с кремом — с глухим стуком об пол. Он не отвёл ни взгляда, ни внимания — схватил Тэхёна за поясницу, впившись губами в шею, под ухо, туда, где кожа особенно тонкая. Целовал с жаром, не разбирая границ, зубы скользнули по артерии — чуть прикусил, лизнул, поцеловал, и от этого Тэхён застонал вслух, обхватив мужчину за шею. — Ч-чонгук… — сипло, на выдохе, так, будто это имя было молитвой. Он не знал, как говорить. Не знал, как дышать. Он хотел этого. Всегда. Даже раньше, когда ещё не понимал до конца. Когда только ловил его взгляд с тем нечитаемым выражением, от которого по коже шёл жар. Когда впервые, после одной особенно «мягкой» сцены, тот подошёл к нему и просто… посмотрел. Ничего не сказал. Только задержал взгляд на губах. И этого было достаточно, чтобы Тэхён сгорал всю ночь. Он думал, это игра. Он хотел, чтобы это была игра. Так проще. Безопаснее. Он же актёр. Он привык, что его хотят. Привык к этим стонам, взглядам, рукам. Но этот мужчина. Он смотрел, будто видел его насквозь. Как будто знал, что он чувствует. Что прячет. И не трогал. Никогда. Ни пальцем. До этой секунды. Сейчас руки Чонгука были везде. Сильные, властные, уверенные. Он скользил ладонями по его груди, проводил пальцами по рёбрам, прижимал его к себе так, будто хотел вписать в себя. Поцеловал снова, в губы, и теперь уже медленно. Так, что Тэхён весь дрожал, поддаваясь, раскрываясь, прижимаясь ближе, сильнее. Он стонал прямо в рот, глухо, как будто больше не знал, как ещё выразить всё, что рвало его изнутри. — Я думал, ты просто… просто держишь меня, чтобы я продавал кадр, — выдохнул он, пока Чонгук спускался поцелуями к ключицам. — А ты… ты всё это время… — Хотел тебя, — прервал мужчина, сжав рукой его талию, обхватывая крепко, не оставляя шанса уйти. — Но не мог. Не должен был. Ты же сам знал, насколько это было бы… — Глупо? — сорвался голос. — Опасно? — Необратимо, — выдохнул тот. — Потому что с первой съёмки я понял, если позволю себе хоть раз тебя поцеловать, — он поднял голову, взгляд сверкал. — Не смогу отпустить. Никогда. — Тогда не отпускай, — прошептал. — Делай, что хочешь. Только больше не уходи. Чонгук не ответил. Только смотрел. Смотрел так, будто под кожей у него полыхал пожар. Его пальцы скользнули по шее Тэхёна, задержались на ключицах, чуть сжались, будто проверяя: правда ли он сказал это. Правда ли хочет, чтобы не отпускал. — Делай, что хочешь? — переспросил тихо. Голос — низкий, глухой, будто камень об бархат. Он наклонился ближе, поцеловал его в висок — горячо, сдержанно, как взрослый мужчина, которому уже не надо спешить, потому что он умеет взять всё. И умеет дать. Пальцы пошли ниже. По груди, по рёбрам, вдоль живота — медленно, с вниманием. — Я делаю, — выдохнул он, целуя шею. Его ладонь опустилась на бедро Тэхёна, прижалась крепко. Второй рукой он потянул ящик под столешницей — из тех, в которых хранилось всё нужное для съёмок. Смазка, презервативы, салфетки. Но сейчас он выбирал не как продюсер. Не как тот, кто следит за безопасностью сцены. Он выбирал, потому что хотел, чтобы его мальчику было комфортно, спокойно, по-настоящему хорошо. Тюбик щёлкнул в руке. Тэхён при этом не отводил глаз — он дрожал. Не потому что боялся, не потому что было холодно, а оттого, насколько всё это реально. Насколько сейчас он не играет. — Смотри на меня, — тихо велел Чонгук, чуть приподняв подбородок Тэхёна. — Никуда больше. Только на меня. Он встал между его раздвинутых ног, медленно опустил голову и снова поцеловал, с влажным, тяжёлым вдохом. А в это время пальцы, уже смазанные, тёплые, скользнули ниже. Тэхён дёрнулся, едва ощутимо откинувшись назад, уперевшись руками в край стола. Он не ждал этой ласки — он не думал, что такой мужчина, которого он доводил, будет сейчас так осторожен. Так нежен. Он ждал ярости, рвущего желания, силы — и они были. Но обёрнуты в заботу. В то, чего он никогда не чувствовал до конца. Палец вошёл медленно, без давления. Чонгук всё делал размеренно, почти торжественно, поглаживая его талию свободной рукой, подбадривая поцелуем в висок. Не для сцены. Не чтобы возбудить. Этого уже было предостаточно. — Ты уже готовый, — шепчет в губы. — Уже мягкий. Но я всё равно сделаю. Чтобы тебе было легко. Чтобы ты стонал не от боли, а от удовольствия. Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной. Только со мной. Второй палец. Легко, плавно. И Тэхён выдохнул. Сжал губы, запрокинул голову. Это было… по-другому. Без ярлыка «работа». Без необходимости выглядеть. Он стонал — тихо, высоко, по-настоящему. И Чонгук это слышал. Слышал, чувствовал телом — и возбуждение в нём было таким, что кожа натягивалась, а мышцы сводило от желания. Он больше не мог притворяться. Он не мог быть просто владельцем студии. Сейчас он был с ним. Здесь. Своими руками раскрывал ему тело. Не чтобы посмотреть — чтобы взять. Но правильно. — Дыши, малыш, — прошептал он, обжигая горячим дыханием чувствительный участок кожи на шее, продолжая ласкать изнутри, медленно, чуть выгибая пальцы. — Я здесь. Я рядом. И я никуда не уйду. — Чонгук… — Тэхён всхлипнул. — Это… не как раньше. — Нет, — ответил мужчина. — Потому что ты не вещь. И сейчас не в объективе. Он поцеловал его снова — в уголок глаза, в щеку, в губы. Пока пальцы всё ещё были внутри — уже быстрее двигаясь, но всё ещё внимательно. Он не торопился. Не давил. И Тэхён чувствовал, как возбуждение копится в животе, сладкое, настоящее. Он тянулся ближе, ногами обвив Чонгука, бёдра горели, тело просилось — к нему. К нему, и только к нему. Чонгук вытянул пальцы аккуратно, вытер ладонь, глядя прямо в глаза: — Готов? — спросил тихо. Но в голосе была не просьба. Это было обещание. Что, если он скажет «да», — дальше всё будет только о нём. Только для него. И Тэхён кивнул. Медленно. Дыша прерывисто. — Пожалуйста… — и в этом слове дрожало всё. Страх. Ожидание. Настоящее, живое желание. Чонгук дёрнул ширинку своих брюк, резко и нетерпеливо, спустил их с бельем к коленям. Взял презерватив, разорвал упаковку, ловко надел на свой колом стоящий член — и на секунду остановился, чтобы поцеловать его в грудь. Между сосками. Ни к чему. Не по делу. Просто потому что хотел. Просто потому что не мог не. И вошёл. Медленно. С одним длинным, глубоким выдохом. Когда головка полностью скрылась внутри, Тэхён запрокинул голову, и из его горла вырвался длинный, дрожащий стон, который эхом отразился от стен гримёрки. Чонгук замер, давая ему привыкнуть к вторжению, но его руки, горячие и властные, крепко удерживали бёдра Тэхёна, разведенные широко в стороны на краю стола. Но этого было мало. Тэхёну было мало просто чувствовать его внутри. Ему нужно было всё. — Рубашка... — проскулил Тэхён, его пальцы, подрагивая от нетерпения, вцепились в дорогую ткань на груди Чонгука. — Сними её... пожалуйста... я хочу тебя чувствовать... всего. Чонгук усмехнулся — низко, гортанно, и этот звук вибрацией прошёлся по внутренностям Тэхёна, там, где пульсировал чужой член. Он не вышел из него, нет. Он лишь чуть подался назад, дразня, и позволил Тэхёну самому расправиться с пуговицами. Тэхён торопился, путался, его дыхание сбивалось, а глаза лихорадочно блестели. Когда ткань наконец поддалась, и он стянул рубашку с широких плеч, отбрасывая её куда-то на пол, Чонгук перехватил его запястья. Теперь ничто не мешало. Горячая кожа к коже. Чонгук подался вперед, накрывая Тэхёна собой, вжимая его лопатками в поверхность сзади, и медленно, с садистским наслаждением, вошёл до самого основания. — Ах-х! Чонгук!.. — Тэхён зажмурился, чувствуя, как его заполняют целиком, не оставляя ни сантиметра свободного пространства. Это было так туго, так сладко, что пальцы на ногах поджались от удовольствия. — Какой же ты горячий внутри, малыш, — прошептал Чонгук ему в самые губы, прежде чем начать двигаться. — Ты сжимаешь меня так, будто боишься, что я исчезну. — Не отпускай... — выдохнул Тэхён, обхватывая его ногами за поясницу, притягивая ближе, вжимаясь пахом в его пах. Чонгук начал двигаться, и это не имело ничего общего с тем механическим, выверенным ритмом, который требовали режиссеры. Здесь не было команды «мотор». Не было объективов камеры, чужих глаз и наставлений. — Чувствуешь? — хрипло спросил Чонгук, глядя прямо в затуманенные удовольствием глаза. Он провел носом по шее Тэхёна, вдыхая его запах — смесь дорогого парфюма и возбуждения. — Это не тот пластиковый хрен, который в тебя пихали на камеру. Это я. Твой мужчина. — Да... Да! — Тэхён мотал головой, его руки скользили по мокрой от пота спине Чонгука, ногти впивались в мышцы, оставляя красные полосы. — Ты... только ты... Боже, как глубоко... Чонгук знал, что делает. Он чувствовал каждое сокращение стенок, каждое движение внутри. Ему нравилось видеть, как лицо Тэхёна искажается от сладкой муки, как приоткрываются его губы, красные и припухшие. Он наклонился ниже, прикусывая нежную кожу на стыке шеи и плеча. Сначала легонько, дразняще, а потом сильнее, втягивая кожу в рот, оставляя яркую, собственническую метку. — М-м-м! Чонгук, будет видно! — вскрикнул Тэхён, но в этом крике не было протеста, только чистое, звенящее удовольствие. Он сам подставил шею, выгибаясь навстречу, словно предлагая себя. — Пусть видят, — прорычал Чонгук, отрываясь от шеи и глядя на пунцовый засос с удовлетворением. — Пусть каждый на этой грёбаной площадке видит, кому ты принадлежишь. Пусть видят и знают, что этот ротик, эта шея, эта тугая дырочка — всё это моё. Только моё. От этих слов, пропитанных властной, темной нежностью, у Тэхёна внутри все перевернулось. Живот скрутило сладким спазмом. Это было именно то, чего ему не хватало. Не фальшивых стонов, не игры на камеру. Ему нужна была эта безумная, всепоглощающая страсть, где он мог быть слабым, мог быть собой. Ему нужен был Чонгук. — Пожалуйста... трахай меня... сильнее... — заскулил он, когда Чонгук сменил угол, начав задевать простату с методичной, убийственной точностью. — Сильнее? — переспросил Чонгук с усмешкой, хотя его собственные глаза уже потемнели от желания. Зрачки поглотили радужку. Он провел большими пальцами по соскам Тэхёна, жестко скручивая их, отчего тот дёрнулся и громко выдохнул. — Тебе нравится, когда я груб с тобой, м? Моя сладкая, испорченная порнозвезда. Ты так красиво стонешь для меня. Темп изменился. Чонгук перестал дразнить и перешёл к более глубоким, весомым толчкам. Шлепки их тел друг о друга стали громче, влажнее, заполняя пространство непристойным, возбуждающим звуком. Тэхён чувствовал себя распятым на этом столе, распятым между болью и наслаждением. Член Чонгука был огромным, он растягивал, заполнял, присваивал, но это ощущение полноты было самым правильным в мире. Тэхён смотрел на мужчину перед собой — на влажные пряди волос, прилипшие к лбу, на напряженные мышцы рук, удерживающие его вес, на сосредоточенное, полное страсти лицо. Чонгук был прекрасен сейчас. Именно таким. Полностью его. Он не спешил к финишу, он упивался процессом, каждым стоном, который срывался с губ Тэхёна. — Скажи мне, — выдохнул Чонгук, наклоняясь и кусая мочку уха, пока его бедра продолжали вколачиваться в податливое тело. — Кто заставляет тебя чувствовать себя так? Кто сейчас внутри тебя? — Ты... Чонгук... Папочка... — слова вылетали бессвязно, вперемешку со всхлипами. Тэхён царапал его плечи, не в силах сдерживаться. — Ах, блять, как хорошо... — Умница, — Чонгук поцеловал его — жадно, мокро, проталкивая язык глубоко в рот, имитируя движения бедер. Это был их мир, закрытый на замок, где существовали только их тяжелое дыхание, запах секса и безумная, сжигающая всё на своем пути тяга. Тэхён чувствовал себя маленьким и защищённым в этих руках, и одновременно — невероятно желанным. Он плавился, растекался под этим напором, готовый отдать всё, лишь бы это никогда не заканчивалось. — Ты такой узкий, такой вкусный, — шептал Чонгук, не прекращая движения, его голос стал совсем низким, почти звериным. — Я с ума схожу от того, как ты принимаешь меня. Хочу остаться в тебе навсегда. Тэхён мог только скулить в ответ, запрокидывая голову, полностью отдаваясь во власть этого сладкого, горячего безумия, которое они творили вместе. Ему казалось, что он тонет в этой вязкой, сладкой истоме. — Иди ко мне, — внезапно прорычал Чонгук. Не прерывая поцелуя, он подхватил Тэхёна под бёдра сильными, уверенными руками. Тэхён судорожно выдохнул, инстинктивно обхватывая ногами его поясницу, скрещивая лодыжки за широкой спиной. Земля ушла из-под ног, и теперь он полностью зависел от Чонгука, от его силы. Гравитация сыграла свою роль: под собственным весом Тэхён насадился на член еще глубже, до самого основания, до болезненно-сладкого упора. Чонгук, удерживая его на весу так легко, словно Тэхён ничего не весил, сделал пару шагов и развернул их боком к огромному гримерному зеркалу во всю стену. — Открой глаза, — приказал он хрипло, кусая Тэхёна за влажное плечо. — Смотри. Смотри на нас. Тэхён с трудом разлепил тяжелые веки. Отражение ударило по нервам сильнее любого прикосновения. Это было порочно и невероятно красиво. Чонгук, мощный, в расстегнутых брюках, с потемневшим от желания лицом и хищным взглядом, держал его, Тэхёна — растрепанного, с покрасневшей грудью, с полуоткрытым ртом, жадно хватающим воздух. Их тела сплелись в единый узел. Было видно, как напрягаются мышцы на руках Чонгука, удерживая драгоценную ношу, и как задница Тэхёна жадно поглощают его плоть. — Видишь, как ты берешь меня? — прошептал Чонгук ему на ухо, и их взгляды встретились в зеркале. Он толкнулся снизу вверх, сильно, размашисто, заставляя Тэхёна вскрикнуть и запрокинуть голову. — Видишь, как твоя дырочка заглатывает мой член? Ты создан для этого. Для меня. Чонгук снова наклонился к его шее, туда, где кожа была самой тонкой и нежной. Он не просто целовал — он клеймил. Губы Чонгука снова впились в пульсирующую венку, втягивая плоть, зубы прихватывали кожу до острой, жгучей вспышки боли, которая тут же сменялась волной наслаждения. — Нгх... Чонгук! — Тэхён дернулся в его руках, пытаясь отстраниться, но хватка на бедрах была железной. Он увидел в зеркале, как на его сливочной коже расцветает темный, наливающийся кровью багровый цветок. А рядом ещё один. И ещё. — Перестань кусаться, идиот! Его голос дрожал, срывался на хныканье, но в глазах горел тот самый огонь — непокорный, дерзкий. Тэхён упёрся ладонями в плечи Чонгука, пытаясь заглянуть ему в лицо. — У меня завтра съёмка... — простонал он обиженно, чувствуя, как горячий язык Чонгука зализывает свежий укус. — Гримеры меня убьют... Как я буду сниматься с этим, придурок? Ты мне всё шею испортил! Чонгук оторвался от его шеи. Его глаза, черные, как бездна, смотрели на Тэхёна с пугающей серьёзностью. Он даже не замедлил ритм, продолжая вбиваться в него. Глубоко, сладко, методично выбивая дух. — Ты больше не будешь сниматься, — ровно произнес он, и этот голос прозвучал как приговор. Не обсуждаемый и окончательный. Тэхён замер, даже дышать перестал на секунду. — Что?.. Ты не можешь... — начал было он, вспыхнув возмущением. Его брови сошлись на переносице, губы капризно надулись. — Ты не решаешь за меня! Я сам... Договорить он не успел. Чонгук заткнул его поцелуем — властным, требовательным, сминающим всякое сопротивление. Он целовал так, словно пил его дыхание, наказывая за попытку спорить. Одновременно с этим его ладонь с громким, хлестким звуком опустилась на ягодицу Тэхёна. Шлёп! Тэхён промычал в поцелуй, дернувшись от неожиданности и жгучей боли, которая мгновенно растеклась приятным теплом по всему телу. Плоть под пальцами Чонгука дрогнула, покраснела. — Я решаю, — оторвавшись от его губ всего на миллиметр, выдохнул Чонгук. Он сжал ударенную ягодицу, пальцами сминая мягкость, разводя половинки еще шире для своего проникновения. — Я твой босс. Я владелец этой студии. И я владелец этой задницы. Твоя карьера порноактера закончилась сегодня, Тэхён. Теперь ты играешь только в одной спальне. В моей. Тэхён хотел возмутиться, хотел выпустить когти, сказать что-то язвительное, но Чонгук снова толкнулся в него — так точно, так убийственно метко задев простату, что вместо слов из горла вырвался дрожащий, протяжный стон. Ноги Тэхёна задрожали, пальцы сильнее впились в плечи мужчины. — Ах, чёрт!.. Нечестно... так нечестно! — захныкал он, мотая головой. Слёзы удовольствия выступили в уголках глаз. — Ты пользуешься тем, что я... ах!.. что я сейчас не могу тебе врезать! — Ты можешь попробовать, — усмехнулся Чонгук. Он осторожно опустил Тэхёна обратно на край стола, но не вышел из него. Наоборот, он прижался пахом к его ягодицам вплотную, наваливаясь сверху, заставляя прогнуться в пояснице. Одна его рука легла на живот Тэхёна, удерживая, а вторая скользнула вниз, между их мокрых от пота тел, находя член Тэхёна. Тот был твёрдым, как камень, и истекал предэякулятом. Головка влажно блестела в свете ламп. — Какой мокрый... — прошептал Чонгук, обхватывая его член в кулак. Он начал двигать рукой в такт своим толчкам внутри. Это было двойное безумие. Чонгук знал анатомию Тэхёна лучше, чем свою собственную. Он бил изнутри по раздувшейся простате, а снаружи его пальцы скользили по стволу, растирая смазку, дразня уздечку и венчик головки большим пальцем. — Чонгук... Чонгук, пожалуйста! — Тэхён выгнулся дугой, его спина оторвалась от стола. Ощущения стали невыносимо острыми, граничащими с болью. — Я сейчас... я не могу... — Нет, еще нет, — жестко прошептал Чонгук, замедляя движение руки, но не останавливая бедра. — Смотри в зеркало, Тэхён. Смотри, как я тебя трахаю. Смотри, как тебе хорошо со мной. Тэхён хныкал, кусал губы, его лицо в отражении было маской чистого порока — раскрасневшееся, с распухшими губами, с глазами, полными пьяной поволоки. Он видел, как рука Чонгука двигается на его стволе, видел, как мощное тело мужчины вбивается в него, и от этого зрелища крышу срывало окончательно. — Сука... какая же ты властная сука, Чон Чонгук, — прошипел Тэхён, всхлипывая и дрожа всем телом. Он сам толкнулся бедрами навстречу руке, требуя больше, требуя финала. — Давай... ну же! Сделай мне хорошо! — Попроси как следует, — Чонгук сжал его член крепче, надавливая на головку, и резко вошёл до упора, замирая в самой глубокой точке. Крик Тэхёна сорвался на хрип. Он кончил — бурно, грязно, выплёскиваясь на руку Чонгука и на собственную кожу горячими, липкими толчками. Его тело выгнулось струной, а внутренние мышцы сжались с такой силой, словно пытались раздавить то, что находилось внутри. Эти спазмы, это судорожное, голодное сжатие горячей, узкой плоти вокруг члена стало приговором для Чонгука. Он зарычал — низко, утробно, как раненый зверь. Выдержка лопнула. — Блять... Тэхён... Чонгук вдавил его в себя до упора, одной рукой больно сжимая бедро, другой — удерживая за талию, чтобы чувствовать всё. Он сделал еще два коротких, резких движения и замер, изливаясь внутрь резинки. Тэхён чувствовал эти пульсации, чувствовал, как горячая волна разливается внутри, и это ощущение абсолютной заполненности было ярче любого оргазма. Они замерли так — сплетенные, мокрые, дрожащие. В комнате слышалось только их тяжелое, сорванное дыхание и тихий звук работающего кондиционера, который казался оглушительным в этой звенящей тишине. Чонгук медленно, давая прочувствовать этот момент до конца, потянул бедра назад. Когда он вышел, с влажным, непристойным звуком, оставляя после себя ноющую, сладкую пустоту, — Тэхён невольно сжал ягодицы, будто пытаясь удержать ускользающее тепло, и тихо, разочарованно заскулил. Чонгук быстрым, резким движением стянул использованный презерватив, отбрасывая его куда-то в сторону, не заботясь о том, куда он упадет. Ему было важно другое — убрать последний барьер. Ноги Тэхёна, лишенные опоры, подкосились. Если бы не сильные руки, которые тут же подхватили его, не давая упасть, он бы сполз на пол. Чонгук притянул его к себе, не размыкая объятий, и прижал его голову к своей груди. Сердце Чонгука билось так сильно, что, казалось, пробивало ребра — Тише... тише, мой мальчик, — шептал Чонгук, целуя его в макушку, во влажный висок, в дрожащие веки. — Дыши. Я держу тебя. Тэхён цеплялся за его плечи, пряча лицо в изгибе шеи. Его трясло — от переизбытка адреналина, от пережитого экстаза, от осознания того, что произошло. Это была та самая разрядка, которую он искал годами. Не только физическая, но и душевная. Катарсис. Словно с него содрали всю шелуху, весь сценический грим, оставив только голую, звенящую правду. — Ты... ты сумасшедший, — выдохнул Тэхён ему в ключицу, и в этом голосе была улыбка. Усталая, счастливая улыбка. — Только рядом с тобой, — Чонгук взял его лицо в ладони, заставляя поднять взгляд. В черных глазах мужчины больше не было той хищной мути, что во время секса. Там была бездна нежности. И что-то ещё. Твердое, непоколебимое решение. Он большим пальцем стёр капельку пота с щеки Тэхёна, огладил припухшие, искусанные губы. — Я серьёзно, Тэхён, — тихо произнес он, и воздух между ними снова наэлектризовался, но теперь иначе. — Больше никаких съёмок с партнёрами. Никогда. Тэхён моргнул, возвращаясь в реальность. Он всё ещё чувствовал внутри фантомное ощущение присутствия Чонгука. — Это... — он облизнул губы, пытаясь подобрать слова. — Это непрофессионально. Контракты, расписание... Ты сам учил меня, что бизнес есть бизнес. — К чёрту бизнес, — отрезал Чонгук. В его голосе прорезалась сталь, но это была сталь щита, а не меча. — Я смотрел сегодня в мониторы, видел, как этот кусок дерьма трогает тебя, и я едва не разнёс там всё. Я не могу, Тэхён. Я думал, что смогу разделять работу и нас, но я не могу. Он прижался лбом ко лбу Тэхёна, закрывая глаза. — Каждая рука на твоём теле, каждый чужой взгляд... это выжигает меня изнутри. Ты мой. Мой мальчик. Моя сладкая порнозвезда. И я больше ни с кем не намерен тебя делить. Даже ради искусства, даже ради денег. Ни за что. Тэхён смотрел на него и понимал, что не чувствует ни обиды, ни разочарования. Глубоко внутри он знал: все эти провокации, все эти взгляды в камеру, вся эта игра на публику — всё это было только ради одного человека. Ради того, кто сейчас держал его в своих объятиях. Он хотел внимания Чонгука, хотел его ревности, хотел быть для него единственным. И он получил это. Сполна. — Ты ревнуешь, — тихо констатировал Тэхён, проводя пальцами по напряжённым скулам Чонгука. — Мой строгий босс ревнует меня к камерам? — До безумия, — честно признался Чонгук, целуя его ладонь. — Я хочу запереть тебя дома и любить, пока ты не забудешь, как выглядят другие мужчины. Но... я знаю, что тебе нужна сцена. Тебе нужно сиять. Чонгук чуть отстранился, заглядывая ему в глаза с надеждой и вопросом. — Если ты захочешь сниматься... только соло. Ты и камера. Я буду сам тебя снимать, если потребуется. Или лучшие операторы, но никто к тебе не прикоснется. Твоё тело, твои эмоции, твоя красота — пусть смотрят. Но трогать буду только я. Тэхён усмехнулся, чувствуя, как по щеке катится слеза облегчения. Это было идеально. Это было именно то, чего он хотел, даже если сам боялся себе в этом признаться. — Соло... — протянул он задумчиво, словно пробуя слово на вкус, а затем хитро прищурился, возвращая себе крупицу той самой дерзости. — Хм. Эксклюзивный контент? Это будет стоить дорого, господин директор. Чонгук рассмеялся — легко, свободно, сбрасывая с плеч тяжесть этого бесконечного дня. Он снова притянул Тэхёна к себе, целуя — глубоко, тягуче, скрепляя этот новый договор печатью любви, которая была горячее любых софитов. — Я готов платить любую цену, — прошептал он в губы Тэхёна. — Пошли домой. Я хочу отмыть тебя, накормить и уложить в нашу постель. — А как же «трахать, пока не забуду других»? — лукаво шепнул Тэхён. — И это тоже. У нас вся ночь впереди. И вся жизнь. Тэхён уткнулся носом в изгиб шеи мужчины, своего мужчины, вдыхая терпкий, родной запах, который теперь станет его единственным домом. Вокруг всё ещё были зеркала, баночки с гримом, разбросанная одежда — немые свидетели их страсти, декорации той жизни, которая только что закончилась. Но всё это вдруг потеряло значение, превратилось в размытый фон. Впервые за долгое время Тэхёну не нужно было играть. Не нужно было искать лучший ракурс, ловить свет или думать, как он выглядит со стороны. Самый главный зритель уже увидел его настоящего — дрожащего, уязвимого, влюбленного до беспамятства — и не отвёл взгляд. Наоборот, он присвоил это себе, спрятал от всего мира в кольце своих рук. Камеры были выключены. Ослепляющие софиты погасли.И только сейчас, в этой благословенной, интимной тишине, где слышался лишь стук двух сердец, для них началась настоящая история.