Давай проживём ещё один день в ненависти

Алое платье сочится по ноге, как струйка крови. Широкой полосой, будто из глубокого пореза. Схожий порез у Тьелькормо на сердце. Оставил его тот же, кто когда-то подарил платье. Это был союз всем назло, даже друг другу. Свою ненависть они превращали в страсть и упивались тем, как каждым наслаждается каждый. Жестокость проскальзывала между ними в перепалках, где слова не выбирались, а втыкались ножами в души, в близости, где чем хуже – тем лучше, и обоюдно это продолжалось лишь для того, чтоб после очереди второго вновь наступила очередь первого. Келегорм не понял, когда рычаг перещёлкнул с ненависти на любовь. Наверное, тем утром, когда их браку исполнялась первая сотня лет. Орофер исчез с самого утра, поэтому ласковые лучи, скользящие по простыням, Тьелькормо рассматривал в одиночестве. Они и привлекли его взгляд на пол, где на невысокой стопке книг лежал свёрток грязной холщовой ткани, связанный красным атласным бантом. Помнится, он тогда усмехнулся, проводя аллегорию с их отношениями. Взаимное неуважение, поданое под таким соусом, что всем завидно было, а между собой – испытание. Кто кого дольше стерпит, тот и выйдет победителем в лаврах. Когда Келегорм распотрошил своеобразную упаковку, закинув бант под кровать, его глазам предстало шёлковое тёмно-вишнёвое платье. Только для виду он попытался покривиться, но всё это вылилось в заливистый хохот. – Вот же сучий отрок! Сперва он будет клеить на меня ярлык женоподобного, а потом задыхаться, трахая в платье! Унизил так унизил! Тьелько подцепил пальцами платье и поволок к озеру. По гвоздям в полу, по корням и кустарникам, раздирая подол на струящиеся нитками лоскутки. Искупавшись, он и не подумал вытираться, влез в платье весь мокрый, грубо дернул лямки, отрывая одну из них. На крепком теле оно держалось плотно, а Орофер, видно, специально выбирал поменьше, чтоб перетягивало сильнее, впивалось при резких движениях и оставляло яркие следы. Да, тот вечер Келегорм из памяти не сотрёт и при желании. Годовщина обратилась праздником грязных слов, разврата и презрения, которые ему впервые понравились. В этот раз, к ужасу, он не ждал, когда Орофер закончит, чтоб наконец перехватить инициативу, а наслаждался. И это стало началом конца. Оскорбления начали ранить, Тьелько медленно, но верно терял навык язвить в ответ. Огрызался не из привычной злости – из обиды. Да и Орофер, кажется, почувствовал, как тот прогибается, становится мягче, жальче. Совсем не тот самодовольный и наглый сын Феанора представал перед ним, а скорее стервозная псина, которую ударь палкой, и она, заскулив и трусливо клацая челюстями, уползёт в будку. Скандалы, когда Орофер возвращался поздно. Скандалы, когда не обращал на него достаточно внимания перед сном. Скандалы, когда не замечал деталей, за которые раньше непременно бы подколол. Скандалы-скандалы-скандалы. Но терзался ими только Тьелько. Разумеется, в таком формате синда они быстро наскучили. Он стал задерживаться специально со служанками, являться с ярким шлейфом аромата женских духов, а однажды пришёл с теми самыми синяками на шее, которые, как считал Келегорм, имел право ставить только он. Тьелькормо тогда игнорировал его весь вечер, надеясь, что Орофер сделает первый шаг. Хоть одно слово – и Тьелько был готов простить его сейчас же. Но Орофер не выдавил из себя ни звука. На утро, вновь встретившее его одиночеством, Келегорм собрал вещи и уже седлал коня, когда ему вспомнилось платье. Последний отголосок тех чувств, что бурлили между ними прежде. Он вернулся, достал его из-под кровати вместе с запылившимся бантом, скомкал, завернул в холщовку, перевязал и забрал с собой. В своём поместье в гордом одиночестве Тьелькормо, не стесняясь, разрыдался, как паршивый сопляк. Долго об стену гремели оскорбления, направленные на самого себя, будто он пытался восполнить ими привычный тон общения с Орофером. Надо было согреться после того холода, которым одаривал его муженек последние дни. И вот, Келегорм уже стоит перед зеркалом в том самом платье. Отражение вызывает тупую боль в груди, такую, что руки немеют и ноги подкашиваются. Он проиграл. Орофер смог извести его совершенно не тем образом, на который он подписывался. Тьелько был согласен на любую дрянь, но только не на равнодушие. И всё же Келегорм не может позволить захватить эту дурацкую победу. Даже если это просто метафора. В голове расцветает привычное "не мне – так никому". Платье в поясной сумке, клинок за поясом. С наступлением темноты он ступает на крыльцо Ороферского дома. Не стучась, открывает дверь, не разуваясь, проходит в спальню, пару секунд любуется умиротворённым лицом так неуместно возлюбленного, а после быстро, пока не успел передумать, всаживает кинжал ему в область сердца. – Ёбаная тварь! – цедит он сквозь зубы, проталкивая клинок глубже. Орофер в первобытном ужасе распахивает глаза, хрип срывается с его губ. – Тьелько... что ты творишь? И Тьелькормо поражают, как молнией, эти блестящие от выступивших слёз серебристые глаза. Келегорм выдирает кинжал из его тела, из трясущихся рук он падает на пол, нарушая звук их переплетающихся тяжелых дыханий своим звоном. Судорожно зажимая платьем рану, Тьелько опадает на грудь Ороферу. Горло опять перехватывают застрявшие в нём рыдания. Взывая ко всем из Валар и сотрясаясь крупной дрожью, Келегорм еле слышно шепчет на ухо. – Давай проживём ещё один день в ненависти.