Архитектор разломов

Сайко стоял у "Иглы", его пальцы сжимали стержень, горячий, как раскалённый уголь. Машина гудела, её шипы резали воздух голубыми нитями, что вгрызались в башню Гласа Пепла. Экран на запястье мигал: 70%, 71%. Каждый процент был как удар, что пробивал трещину в этом мире, но трещины шли глубже, чем он хотел. Земля под ногами дрожала, рёв из глубины становился громче — не просто звук, а пульс, что бил в его рёбра, сжимал грудь. Пепел кружился густыми вихрями, забивался в глаза, в горло, но Сайко не моргал. Его разум был острым, как резак, — он видел только цель: энергию, контроль, выход. Но что-то ломалось, и это было не только снаружи. Он усилил "Иглу", ввёл новую команду. Лучи вспыхнули ярче, вцепились в башню, отрывая куски металла и дыма, что растворялись в воздухе, питая машину. Экран мигнул: 73%. Башня треснула громче, её основание осыпалось, как песок под ветром, но Глас не двигалась. Её тень стояла у подножия, глаза горели белым, и её присутствие давило, как гравитация. Сайко чувствовал её взгляд, но не смотрел. Он не даст ей места в своих расчётах. Она — шум. А шум он устранит. Но затем воздух дрогнул — не от "Иглы", не от башни, а от чего-то внутри него. Его зрение помутнело, как будто кто-то выдернул провод из его мозга. Он моргнул, стиснул зубы, но перед глазами вспыхнула картинка — не этот мир, а другой. Планета, окутанная огнём. Небо было чёрным от дыма, земля трещала под ногами, раскалённая, как стекло в печи. Он видел её ясно: один из его экспериментов, первый разломный генератор, что он запустил на орбите. Машина должна была переписать гравитацию, дать людям контроль над пространством. Вместо этого она разорвала кору планеты, как бумагу. Города горели, миллионы кричали — он слышал их, их голоса сливались в хор, что пробивал череп. Он стоял на мостике своего корабля, смотрел вниз, его лицо было каменным, а руки — твёрдыми, как сталь. "Ошибка в расчётах," — сказал он тогда, и голос был холодным, как вакуум. Он не чувствовал вины. Только раздражение. Картинка исчезла так же резко, как пришла. Сайко выдохнул, пар вырвался изо рта, смешался с пеплом. Его пальцы дрожали на стержне "Иглы", сердце билось быстрее, чем он хотел. Что это было? Он не звал это воспоминание. Оно ворвалось, как ток через разомкнутый контур, и оставило за собой жжение. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони до крови. Это место. Оно лезет в его голову. "Игла" загудела громче, её лучи рвали башню, энергия росла: 75%. Но мир ответил. Земля дрогнула, трещина под машиной треснула шире, пар вырвался с шипением, обжёг его ноги. А затем — новый удар в голове. Он увидел другой мир: кольцо станций, парящих в космосе, его второй проект. Он хотел создать сеть, что питалась бы звёздной энергией. Тестовый запуск прошёл гладко — пока станции не начали сжиматься, их металл не выдержал напряжения, и они рухнули в солнце, утащив за собой флот рабочих. Он смотрел на это через экран, его пальцы стучали по клавишам, перебирая данные. "Недостаточная прочность," — бросил он ассистенту, и тот кивнул, не поднимая глаз. Крики экипажа заглушил шум двигателей, но теперь они вернулись — резкие, рвущие, как металл, что ломается пополам. Сайко упал на одно колено, рука вцепилась в "Иглу", чтобы не рухнуть совсем. Пот заливал глаза, жёг, как кислота, дыхание рвалось из груди. Его разум путался — редкое, отвратительное чувство, от которого его тошнило. Он видел лица: рабочие, учёные, дети — миллиарды, что сгорели в его экспериментах. Их глаза были пустыми, но голоса живыми, и они шептали: "Ты помнишь. Ты сделал нас такими." Это не было виной — он не знал, что это такое. Это был хаос, что лез в его порядок, рвал его изнутри. — Хватит! — прорычал он, и голос сорвался в хрип, эхом отразившись от стеклянной земли. Он ударил кулаком по стержню, металл загудел, и "Игла" ответила: её лучи вспыхнули, вонзились в башню глубже. Экран мигнул: 77%. Он встал, грудь ходила ходуном, кровь капала из ладоней на пепел. Это место играло с ним, но он не сломается. Он подчинит его. Глас шагнула ближе, её фигура теперь была в трёх метрах. Её голос пробился сквозь гул, мягкий, но острый, как нож: — Ты не можешь заглушить их, Сайко. Они — часть тебя. Он повернулся к ней, его глаза горели — не холодным расчётом, а яростью, что рвалась наружу. Воспоминания вспыхнули снова: третья планета, четвёртая, пятая — цепь разрушений, что он называл прогрессом. Он видел свои руки, покрытые пылью, видел, как они дрожали после каждого триумфа, но он топил это, строил дальше. Теперь они дрожали снова, и он ненавидел это. Ненавидел её. Ненавидел себя — за то, что не мог выжечь эту слабость. — Ты лезешь в мой разум, — прорычал он, шагнув к ней, ботинки хрустнули по стеклу. — Это твоих рук дело. — Нет, — ответила Глас, и её глаза сузились, белый свет стал тоньше, как лезвие. — Это твой разлом. Ты принёс их сюда. Они — твоё эхо. Сайко замер. Её слова резали глубже, чем он хотел признать. Его разум — его крепость, его машина — трещал, как стекло под ударом. Он видел их снова: тени, что кричали, лица, что смотрели на него из огня. Они были здесь, в этом мире, в Эхо, в нём самом. Впервые он почувствовал что-то острое, как игла в груди — не вину, а страх. Не перед Глас, не перед рёвом, а перед собой. Что, если он не управляет? Что, если он — ошибка? Он отбросил это. Рука метнулась к перчатке, усилила "Иглу". Машина загудела громче, её лучи рванулись к башне, и та треснула пополам, верхняя часть рухнула в пепел с глухим стуком. Экран показал: 80%. Сайко выпрямился, его дыхание было тяжёлым, рваным, но лицо стало каменным. Он не сломается. Он не ошибка. Это место — его лаборатория, а воспоминания — топливо. Земля дрогнула снова, рёв ударил из глубины, громче, чем раньше. Трещина под "Иглой" раскололась шире, пар хлынул вверх, обжёг его лицо. Глас подняла руку, и воздух сжался, но она не атаковала. Она смотрела на него, её глаза горели, как раскалённая сталь. — Ты зовёшь их громче, — сказала она, и её голос был холодным, но с тенью усталости. — И себя с ними. Сайко не ответил. Он повернулся к "Игле", положил руку на стержень, чувствуя его жар. Воспоминания всё ещё шевелились в голове, но он заглушил их, как шум. Они — данные. Он использует их. Его глаза сузились, холодный огонь вернулся. Он подчинит этот мир, подчинит Глас, подчинит даже свой разум. Или сожжёт всё дотла. Рёв из глубины стал пульсом, что бил в такт его сердцу, и впервые он не отшатнулся. Пусть приходит. Он готов.