свидетели молчания

Поезд подвывал, выбиваясь из последних сил, словно усталый зверь, тащивший непосильную ношу. За окном проплывали знакомые до тошноты пейзажи: бесконечные березовые перелески, почерневшие от угольной пыли, унылые поля с редкими стогами-недоростками, и везде – ржавые трубы, чадящие в низкое, свинцовое небо поздней осени 1987 года. Провинция. Глухомань. Дом. Андрей Волков прижался лбом к холодному стеклу вагона. Отражение в нем – строгое, с резкими чертами лица и тенью недосыпа под глазами – казалось чужим. Следователь по особо важным делам областного УВД. Звучало солидно там, в городе, где были асфальт, нормальные магазины и иллюзия движения вперед. Здесь же, в этом коптящем небо медвежьем углу, звание теряло лоск, обнажая суть: он был просто Волков. Андрей. Тот самый, который уехал. "Почему согласился?" – мысль билась, как муха о стекло. Нехватка кадров? Формальная причина. Петренко, старый майор, запросил помощи областного центра? Возможно. Но истина была глубже, грязнее. Личная. Как запах дегтя и мазута, въевшийся в стены этого вагона и, кажется, в саму кожу. Письмо матери Петренко, Людмилы Степановны, пришло месяц назад. Вежливое, с дрожащими от возраста буквами: «Андрюша, тут у нас беда… страшное убийство… Виктор Семеныч совсем замотался, сил нет… Может, вспомнишь родные места?». Он почти выбросил его. Почти. Но образ старой учительницы, единственной, кто втолковывал ему математику после… после *того*, встал перед глазами. И образ самого города – не абстрактный, а конкретный: обшарпанные деревянные бараки у вокзала, вечно замерзшая лужа на площади Ленина, зловещий остов заброшенного Дома Пионеров на окраине. И запах. Всегда этот запах – дефицитного мыла «Хозяюшка», дешевого портвейна «Агдам» и вечной пыли. Поезд рванулся, заскрежетал тормозами. Прибытие. Вокзал встретил его ледяным ветром и все тем же знакомым хаосом. Очереди к билетным кассам, гвалт, чемоданы, обвязанные веревками. Плакаты с улыбающимися комсомольцами выглядели насмешкой на фоне общей серости и усталости. Андрей автоматически поправил воротник пальто (добротное, импортное – островок иного мира) и двинулся к выходу, минуя назойливых «таксистов» с личными «Москвичами». На перроне его ждал патрульный УАЗик. За рулем – молодой милиционер с наголо бритым затылком и пустым взглядом. Рядом – майор Петренко. Виктор Семенович постарел. Сильно. Полная фигура обвисла, лицо землистого цвета, глаза запавшие, но все еще цепкие, как у старого ворона. На нем была шинель с потертыми петлицами, на голове – ушанка с чуть сдвинутым набок красным околышем. «Волков», – кивнул Петренко, не подавая руки. Голос хриплый, пропитанный махоркой и безнадегой. – «Добро пожаловать в ад.» Андрей молча кивнул в ответ, бросил чемодан в кузов УАЗа и сел на заднее сиденье. Запах бензина, махорки и чьих-то немытых тел. «Едем в участок?» – спросил Андрей, глядя в окно на проплывающие мимо знакомые-незнакомые улицы. Деревянные дома с покосившимися заборами, редкие пятиэтажки-«хрущевки», уже обшарпанные. Очередь у магазина «Гастроном» – пустые полки за стеклами. Грязь. Запустение. Ощущение, что время здесь остановилось лет десять назад. Или катится куда-то в пропасть. «Сначала на место», – буркнул Петренко, не оборачиваясь. УАЗик свернул с центральной, более-менее асфальтированной улицы в переулок, где колеса зарылись в грязь по ступицы. «Жертва – Синицын. Николай Васильевич. Пенсионер, бывший… ну, в общем, не последний человек был при своем цехе на заводе. Жил один. Нашли сегодня утром соседкой. Бабка Маня. Сходила за солью, дверь приоткрыта…» Машина резко остановилась у покосившегося деревянного дома, отгороженного от таких же покосившихся соседей чахлым плетнем. Перед калиткой уже стоял другой УАЗик, дежурил милиционер. Несколько любопытных старушек кучковались поодаль, перешептываясь. Андрей вышел. Холодный воздух обжег легкие. Запах. Не просто грязи и тлена. Что-то тяжелое, медное, сладковатое. Знакомое. Запах смерти. Он автоматически достал блокнот и карандаш, натянул тонкие резиновые перчатки. «Готов?» – Петренко стоял рядом, его лицо было каменным, но в глазах Андрей прочитал нечто большее, чем профессиональная черствость. Усталость. Отчаяние. И… страх? Андрей кивнул и шагнул за калитку. Дом внутри был типичен для одинокого старика: бедность, грязь, запустение. Запах немытого тела, старых газет и… крови. Много крови. Она чернела на половиках, брызгами уходила под дешевый диван, залила пространство у печки-буржуйки. Тело Николая Васильевича Синицына лежало на спине посреди комнаты. Лицо обезображено – не просто убито, а "стерто" с лица земли каким-то тяжелым тупым предметом. Грудная клетка была вскрыта не хирургически, а варварски, словно диким зверем. Ребра сломаны, внутренности… Андрей заставил себя дышать ровно, отключив эмоции. Он обошел тело, осматривая детали. Странность. Не просто жестокость. Была какая-то… демонстративность. Злоба, выплеснувшаяся в изуверство. И еще… на полу, у самого порога, лежала крошечная, почти незаметная деталь. Обломок чего-то. Пластмассовый, темно-синий. Как будто от старой детской игрушки или… значка. Андрей наклонился, не трогая. Форма… звездочка? Пионерский значок? Смутное, едва уловимое ощущение *знакомости* скользнуло по позвоночнику ледяной иглой. Где-то он видел подобное… «Ну что, эксперт?» – раздался за спиной голос Петренко. В нем звучала не просьба, а вызов. – «Видишь? Маньяк. Оборотень. Чего тут думать? Бери всех подряд, кто под горячую руку попадется. А лучше – найди гада быстрее, пока паника не началась.» Андрей медленно выпрямился, отрывая взгляд от обломка и поднимая его на Петренко. «Быстро не получится, Виктор Семеныч, – сказал он тихо, но отчетливо. – Это не просто убийство. Это… послание. И адресовано оно не только Синицыну.» Он повернулся и вышел на улицу, глотнув ледяного воздуха, пытаясь сбить тошноту и странное чувство дежавю. Запах крови смешивался с запахом гниющих листьев и угольной пыли. Родные пенаты. Они помнили. Они ждали. И теперь они требовали расплаты не только от убийцы. Где-то в глубине памяти, как далекий отголосок боли, мелькнул образ: темный коридор, детский плач, и синий огонек, упавший на пол и разбившийся на осколки… Такой же синий, как тот обломок у порога.