когда услышим звон по святым?

Кто станет обвинять избранных Божиих? Бог оправдает их. Кто осуждает?

***

Снег валил большими и пушистыми хлопьями. На улице давно царил вечер, где фонари создавали домашний уют и атмосферу сезонного волшебства. Ветра практически не было, изредка возникали легкие дуновения, что прядки чёлки тормошили, спутывая в узелки. Снежинки танцевали в собственном ритме, в последствии располагаясь на волосах, плечах и ресницах.   — Вот прикол, — Сатору резко затормозил и залип на свою ладонь, выставляя большой палец вперёд, демонстрируя дырку, — Перчатка разошлась! Сугуру пустил смешок и подошел к другу, перехватывая руку, попутно трогая растянутую пряжу своими длиннющими пальцами.  — Вот тебе и повод купить новые.  — Или ходить всё время с сжатым кулаком, ну, типо для обороны… — замешкался.   Между ними прокатился тихий смех, точно аккуратно брошенный для кота мягкий мячик по махровому ковру. Приятное ощущение, тёплое, как и взгляд, смотрящий на румяные щеки Сатору. После учёбы одно желание на двоих — расслабиться и почувствовать лёгкость. Молча шагая вдоль дороги, ловя на себе свет фар от проезжающих мимо машин, каждый в мыслях размышлял о чём-то своём. Только хруст снежинок под ногами внимание на себя привлекал. Годжо перебойно мычал, напевая знакомую Гето мелодию. И Сугуру на это действие лишь в такт ритма кивал головой, газами цепляясь за вечерний небосвод, где уже начинали мерцать звёзды.  — Эй, Сатору. Хочешь посмотреть на красоту?  — Это ты мне так на небо предлагаешь поглядеть? — голос за спиной был рядом, точно у самого уха.  — Ты же уже на него смотришь, — Гето замедлил шаг и через плечо глаза в сторону блондина метнул, что взор свой куда-то в высь направил. «Красиво» крутилось на языке и сформированная до этого связка мыслей — посыпалась. Потому что «красивым» оказалось не только небо, но и блондин, что глазами звёзды безгранично поглощал. — Давай я тебя отведу туда, где красота создана руками человечества и…? — ...Божества, — нарушая тишину храма, Сугуру протолкнул Сатору в спину, заставляя того нехотя двигаться дальше.  Дошли они быстро, будто заранее направлялись в церковное пространство. Свежий снег, занесенный на подошвах, таял у входа, разводя грязные следы.  — Ты зачем меня сюда.., — Годжо тяжело вздохнул, цепляясь глазами за высокие своды, которые уходят вверх, в тёмную высь, где едва угадываются силуэты росписи, — Притащил?   Храм окутал их прохладой, но не ледяной, как на улице, а более мягкой. Воздух густой и тяжелый — от воска, ладана и ощутимой сырости, что кощунственна для такого места.    — Да, — дергая плечами, — Просто захотелось. Сугуру сделал шаг вперёд, увлекая за собой замершего Годжо, крепко держа за локоть руки. Перед ними мерцание. Десятки свечей — у икон, в подсвечниках, в руках нескольких людей — дрожат, как живые. Свет был тёплым, почти янтарным, и Сатору невольно в голове сравнил его с глазами Гето.  «Красивые» и далеко не про картинки святыни. Годжо удар сердца пропускает, когда ладонь сугуровскую в своей вспотевшей ощущает. Они оба в тишине — не плотной. Где-то шаркают ноги других прихожан, где-то звучит тихая молитва, падает капля воска на железный поддон. Сатору слышит всё и гул собственной крови в ушах, что волной его накрыла.  Гето смотрел вперёд, где иконы тёмные и золото окладов блестит фрагментами — в отсветах свечей. Сатору же смотрел на профиль Сугуру и терялся в собственных ощущениях.  Вокруг много лик, они глазами своими смотрят на них и светятся изнутри, как живые.  — Может хочешь присесть? — голос Сугуру в сознание парня возвращает, а рука в руке находится дальше продолжает, — Там скамья, посидеть можно. — Да, давай.  Развалились на деревянной поверхности, более сдержано, чем хотелось бы. По Сугуру видно, он здесь не впервые, поэтому и выглядел своим. А Сатору — чужак, что забрёл сюда случайно? Сидит и не знает, как с этими ощущениями себя чувствовать. В его ладонях судьбоносно расходилась перчатка, которую пальцы нервно теребили. Ладони Сугуру же были уперты об поверхность скамьи по бокам от себя, одна из которых рядом с бедром Сатору расположилась. Гето смотрел вверх, скользил взглядом по росписям, не задерживаясь долго на ликах святых — чужих и слишком суровых. А Годжо смотрел на парня и плавился от тепла, что от свечей, руки рядом лежащей, лица, так близко находившегося. — Там черти с вилами? — Годжо тыкает в угол изображения, явно на абум, слабо ухмыляясь, — Как в мультиках.  — Это Геенна огненная. Вот грешники, видишь, кто в котлах, кто на… — Гето голос понизил до шёпота, чтобы только для Сатору.  — На сковородках? — через вопрос подавленный смешок.  — Ага. Смотри, в центре – Христос, всех судит. Слева от него – праведники, справа – грешники. А на весах, вот этих, взвешивают дела.  Сугуру слабо улыбался и взгляд со стены на лицо Сатору перевёл. В глазах тёмных Годжо увидел всё святое, что увидеть и представить мог.  Коснуться кожи румяной очень хочется, чтобы проверить, реально ли происходящее? Не сон же? Гето, будто мысли читает, пододвинулся ближе, рукой своей чужую руку накрывая. И пальцы его холодные жар в теле чужом зарождают. Теперь не только по лицу липкий румянец расползается, он по всем сосудам, в органы, через легкие с кислородом до мозга. Сатору сгорает. Смотреть вот так друг на друга — странно. В полумраке лица выглядят иначе. От чего у Годжо дыхание сбывается и в порядок приходить отказывается. Голове резко воздуха не хватает. Он поступает медленно и пропитан чем-то… Дурманящим, что ноги подкашивает. И хорошо, что они сидят. — Все грешники, кстати, не Бога боялись. Они людей не замечали, — Сугуру глазами вернулся к изображению, проводя пальцем в воздухе по фигурам, указывая: на богача, тот нищего отталкивал; на женщину, роняющую ребёнка в пропасть; на купца – обманщика.  И Сатору следил за каждым его движением, чтобы фокус ловить не на чертовщине внутри сердца происходящей. — А вот тут – зона Мытарства. Душа идёт, а бесы списки грехов зачитывают.  Гето выглядел ярко и умиротворенно, точно святой. Годжо с ним не сравнится. Он здесь чужой.  Лица святых смотрят сверху вниз и все на него. Неужели видят насквозь и осуждают? — Видишь фигуру в огне?  — Ага.., — языком по губам, — Что с ней?  — Это самоубийца. Единственный, кто никогда не выйдет из ада, — по телу Сугуру неприятные мурашки, а у Сатору неозвученные вопросы в глазах, — Он отказался от Божьего дара. Годжо сказать нечего. Да и надо ли? Он весь в зрелище, где Гето горит золотом. Вокруг них шепчутся свечи, и тени, их же, ложатся на пол длинными крестами.  Почему же мы распяты? И о чём говорят тени? — Ха.., и в это верить? Это так всё в священном Писании описано? — Сатору смешок пустил, лишь бы дураком безрассудным показаться.  Только б свое нутро не раскрывать. И так горит адским пламенем. — Верить или нет – дело каждого. А по поводу Библии, там не совсем так. Скажем, что это народное писание. Людям надо было наглядно понимать важность жизни – они и рисовали, — Сугуру поднялся со скамьи, обернулся полубоком к Сатору, улыбаясь глазами и уголками губ, — Ну как, красиво?  — Если ты про себя, что стоит в этом золотом море, — Сатору краснел и глупо улыбался, за языком совсем не следя, — Да, красиво.  Между ними натянутая нить. Она дрожала — то ли от сквозняка, то ли от дыхания сбитого. Это признание? И в чём же? Смотрели друг на друга, утопая. Один — в морской бездне, где огни свечей стали ночными звёздами. Другой — в янтарном сиянии, где собственное отражение являлось самой яркой звездой.   Они друг к другу слишком близко для друзей и слишком далеко для влюблённых.  Между ними: прихожане, что молятся возле иконы Божией Матери; сотни взглядов святых; одно неразделённое чувство, тяжелое, как ладанный воздух.  Место святое пустым не бывает, но сердца — бывают. И у Сатору в груди пустота, как у алтаря без икон — холодная, слепая. Но сейчас в ней загорела свеча, и пламя её зовут Сугуру.  Признаться здесь — значит стать грешником. Но разве грех — это тлеть от касания любимой руки? Грех — любить? Молчать, обманывать весь мир и себя же о собственных чувствах — вот он, грех. И Сатору на своём горбу давно уже его несёт. Хотя.., признался же? Отмолят за этот жест? И простит ли Святой? Губы жгло свечение. Они словно уже произнесли проклятое "люблю" вслух, что теперь висит между ними в воздухе, как дым от погасшей свечи. А лики святых на стенах также краснеют, когда влюблены? Сугуру в церковь привёл его не просто красоту показать. Сугуру в этом себя видит и делится с ним столь сакральным. Доверяет. И вместо того, чтобы благодарить да отдавать почтение, Годжо же тут о любви красивой думает. Он точно собой здесь всё оскверняет.   — Сатору… — Спасибо, что показал мне это искусство, но.., — парень перебил, боясь услышать то, на что сам же намекнул, и что услышать ему хотелось, — Может пойдем?  Гето уголками губ дрогнул, полноценно улыбаясь. А следом кивнул и отвёл глаза к Распятию. Сатору мешкаясь встал, поправил брюки и уставился туда же, куда смотрел Сугуру. Стоит и смотрит на приколоченного святого, но Богом своим считает другого. Того, кто сейчас на него не смотрел.  Того, к кому он испытает святые чувства, но что самой верой между ними запрещается.  Гето резко развернулся лицом к Сатору, чуть лбами не сталкиваясь.  Смешок добрый и шаги к выходу. Руки в карманах, сжаты до выступа костяшек, белеют.  — Мой отец — иконописец. Он мне всё это в детстве рассказывал, а я слушал и в себя впитывал, знаешь…  Выходя на паперть, где свет фонарей кажется не естественно ярким после храмовой тьмы, Сугуру, хватаясь за рукав у локтя, Годжо останавливает.  — Сатору.., — в глазах свечение, — Ты в этом всём святом тоже красивый.  И звон колоколов оглушает.