Серёжа, пожалейте голос

– Сергун, прочти ещё! Что-нибудь из нового! – Да Серёж, ты ведь не оставишь разгорячённую публику! И ещё сотни схожих воплей тонут в воспалённой голове Есенина. Друзья-коллеги требовали его читать. Если б не Сергей с его стихами, публика бы продолжила сидеть с кислыми лицами, а их оппоненты бы злорадно посмеивались. Имажинисты то прятались за ним, то старались покрасоваться за его счёт. Вот и сейчас они полагали, что Есенин настроит слушателей на нужный лад, а там уж и им можно будет выступить. Сергей давно это понял, но не особенно противился. В нём нуждались, а это главное. Однако ночной сквозняк дал о себе знать, когда горло потребовало замолчать уже на второй минуте читки. Он хотел было уступить сцену другим, но друзья не дали ему это сделать. Они с гомоном развернули его, подбадривая неуместной лестью. Потому он и стоит сейчас на сцене, натянуто улыбаясь и стараясь смочить саднящее горло слюной. – Принесите воды, – просит он, обернувшись к друзьям. – Как соберёшь все овации, так хоть бутылку шампанского выпей в одного, – развязно бросает Безыменский, – а пока тебя никто не отпускал. Давай, люди ждут. Сергей раздражённо повторяет свою просьбу, но остаётся проигнорированным. Он вновь пришпиливает улыбку на лицо, как вдруг: – Хватит вам, имажинисты, сцену топтать! У публики от вашей поэзии мозги пухнут! Сойдите со сцены, товарищ скоморох. В другое время Есенин бы резко ответил грубияну, но сейчас его сердце переполняет невыразимая благодарность. Он щурит сухие от простуды глаза. – Что, завидно, Маяковский? – выходит из тени Мариенгоф. – Не в силах вы глядеть на то, как ваша слава уплывает из ваших рук? – Я на ваши рожи не в силах глядеть, – в голосе слышится неприкрытая усмешка, – а что до славы… Давайте сведём счёты через тысячу лет: кого из нас история больше любить будет. – Не зазнавайтесь, Маяковский, – выходит из себя Толя. – Публика хочет слышать Есенина! Не вам решать… – Мало чего публика хочет. А Есенин ваш сам-то хочет говорить? Повисает тишина. Серёже неуютно под сотней взглядов, направленных на него. – Толя, мне кажется, нам действительно стоит уступить, и так уже… – Эй, Сергун! – шепчет Анатолий, наклонившись к его уху, – Ты чего это на попятную пошёл? Выскочку этого испугался? – Да что мне этот… – Сергей сдавленно кашляет. – Не могу я сегодня столько читать, Толя. – Ты ведь нас подставляешь, – уже злится Мариенгоф, – сам, значит, покрасовался, а мы… Но заминка уже сыграла свою роль. Публика начала недовольно вздыхать, а кто-то начал требовать на сцену других поэтов. Мариенгоф сердито оглядывает зал и кивает товарищам на лестницу со сцены. Есенин спускается последним, стараясь не выдать своей радости. Кто-то взбегает за его спиной на сцену, и в воздухе раздаются новые стихи. Но Сергей их не слушает. Он спешит к чёрной макушке, которая словно маяк возвышается над головами слушателей. – Владимир, – он пытается окликнуть поэта, особо не надеясь, что тот услышит еле уловимое хрипение. Но Маяковский слышит и удивлённо оборачивается к оппоненту. – Есенин? Отчего вы ещё не дома? Хотя, ступайте лучше к лекарю, простывшее горло запускать не стоит. Владимир подзывает разносчика напитков и что-то говорит ему. Когда тот уходит, Маяковский возвращает внимательный взгляд на Сергея. – Да, я скоро пойду, – морщась от саднящего горла, кивает Есенин. – Я лишь хотел поблагодарить вас. Бог знает, когда и чем бы всё это кончилось. – Да ничего, я ведь сам понимаю, каково это, выступать с больным горлом. Вы извините, что я так… – Владимир замялся на мгновение. – В своём стиле вас оборвал. Сами понимаете – мы с вами, в некотором роде, заложники наших образов. Есенин опешивает от такой искренности. Маяковский глядит на него с таким пониманием, что его сердце сжимается от неловкости. А может, это вина температуры… Но Владимир говорит так осторожно и тихо, что это не может не смущать. Даже в голосе его нет привычного самолюбования, насмешки. Нет и фальши, которую Серёжа ожидает услышать от вечного противника. – Но Сергей, ваши друзья, – Маяковский морщится, – верх бестактности. На какую публику они рассчитывают с таким напором? Или они думают, никто не заметит их мельтешения? Их стараний пробиться за счёт вашей славы? – Они желают мне лучшего, вы просто их не знаете, – Серёже с каждым словом всё меньше верится в то, что он говорит. Он сглатывает, силясь потянуть время. – Ведь чем больше я выступаю, тем больше моими стихами станут интересоваться. А значит, и издавать меня будут лучше и… как же это… защитников у меня больше будет. – Это кого вы в защитники себе записываете? – лукаво усмехается Володя, склоняясь ближе к Есенину. – Троцкого? – Каждый вертится как может, Владимир, – сипло замечает Сергей и прокашливается. – Это вам хорошо. И своих Бриков нашли, и рекламу они вам сделали, и Бурлюк про вас всем растрезвонил… Его прервал официант, подошедший со стаканом воды. Владимир благодарно кивнул и забрал стакан. – Во-первых, Серёжа, – почти шёпотом произнёс Маяковский и протянул воду Есенину, – прекратите драть своё горло. Пожалейте связки. Сергей хмуро принял стакан и сделал глоток. Вода оказалось на удивление тёплой и приятно разлилась внутри. Есенин благодарно кивнул, на секунду прикрыв глаза. – А во-вторых, о моём пути к славе знаю только я. И не вам судить о том, когда мне судьба улыбнулась, а когда поставила подножку. Не имею более желания спорить с вами. Не сегодня, – он распрямляется. – Уж простите, но вид у вас нынче отнюдь не грозный. Вас пожалеть более хочется, чем обижать. Это звучит так дружелюбно и заботливо, что Сергею нечего возразить. К тому же, горло его действительно нужно лечить, а разговоры этому не способствуют. Есенин чувствует, что к саднящему горлу добавляется и головокружение. Он кивает, слабо улыбаясь. – Каким же вы иногда бываете хорошим, Володя… – бормочет он, рассеянно глядя в чёрные удивлённые глаза. – Сергей, вам настолько плохо? – фыркает Владимир, но взгляд его серьёзен. Словно он уже готов звать лекарей или оказывать первую помощь. – Нет, что вы. Просто вы всегда такой… грубый, а сегодня… – Есенин прокашливается и усмехается, – вы прямо не мужчина, а облако… – Серёжа, где ваш пиджак? – Дома. Забыл сегодня… – Забыли… Ведь там уже вечер… Что ж, посмотрим. О чём бишь вы? – Владимир силится собраться с мыслями. – Точно, вы сказали, что читали мои… А я уж думал, вы меня совершенно не читали... Серёжа, пройдёмте к выходу, я вас прошу, – Маяковский берёт Сергея за плечо и осторожно ведёт к выходу. – Не читал?.. как же это… Когда я в книжной лавке работал, каждый третий вас спрашивал. Настолько они мне душу… – Сергей сглатывает, – измызгали тем, что вас спрашивают, что я уже ругаться на них начал. Кричу им, – он вдохнул воздуха, но закашлялся. – Не надо кричать, Серёжа. Помолчите лучше, – просит Маяковский, придерживая дверь. – Да ладно вам, – Есенин качнулся, но ухватился за бок Владимира, – так вот, поначалу я торговал вашими книжечками, но когда осточертело ваше имя, продал всё в другую лавку и всё тут. Ну, почти всё. Пару ваших книг оставил себе, каюсь… – Мне очень приятно, Серёжа, но прошу вас, помолчите. Они выходят на улицу. Прохладный летний ветерок путает кудри Есенина. – Ох, Володя, да когда мне ещё выпадет случай так с вами… по душам… – Когда поправитесь, тогда и приходите, – Маяковский скидывает пиджак и протягивает его Есенину. – Серёжа, просуньте руки. Сергей повинуется. – Честно? – он с усталой радостью поднимает взгляд на футуриста. – Я могу к вам прийти? Маяковский застывает от слабой надежды в светлых глазах. И ведь жаль Серёжу. Безгранично жаль. Жаль, что связался не с теми, что жизнь свою прожигает бездумно, что верит не тем. Жаль, что пишет прекрасно, но совершенно не знает, что делать с этим даром. Маяковскому не хочется более ругаться. И задираться не хочется. Хочется отобрать этого светлого Серёжу у этих смутьянов. Хочется дать ему хороших покровителей, а не Троцкого этого с его прихвостнями. Хочется… Да разве ж есть у него право...? – Да, Серёжа. Приходите, – на удивление ласково произносит Маяковский. – Но сейчас вам нужно домой. Постойте тут, я поймаю вам машину. Сергей смирно, как ему кажется, стоит на месте. Чёртова простуда.. Ведь это именно она заставляет глупое сердце сжиматься от такого трепетного внимания. Чёртово больное горло… Или во всем виноват чужой пиджак на его плечах. Не сам пиджак, разумеется. И не запах его владельца. Виноват холодный вечер, после которого теплый пиджак вызывает приятные мурашки. Виноват хороший материал, ведь Маяковский не может более позволять себе ходить в рванье. – Серёжа, идите сюда! – Есенин слышит, как его зовут откуда-то из пелены болезни. Он замечает Маяковского, стоящего у машины, и медленно подходит к нему. – Дойдёте сами от машины, Серёжа? – Да, благодарю. Мне право неловко, вы и так… много для меня сегодня… – Бросьте, Серёжа. Голос Маяковского кажется Серёже махровым одеялом, которое ласково окутывает его. Есенин хочет уже сесть в машину, как вдруг спохватывается: – Пиджак… Он хочет снять заимствованную одежду, как вдруг его останавливает уверенная рука. Есенин поднимает вопросительный взгляд. Маяковский улыбается. – Серёжа, оставьте себе на время. Когда выздоровеете, тогда и вернёте. Буду ждать вас у себя.