Всë ещë

Лёд касается мокрой поверхности затëртой раковины. Сюда случайно падал кокс, капала кровь, может быть, что-то хуже, но это Лас-Вегас, город, где грехи не считаются грехами. Когда последний куб касается слива Рубен хватает замёрзшие пальцы, будто у него есть на это право. Сонни не дёргается, Сонни опрокидывает в себя чистый алкоголь, который он наверняка взял в баре, расположенном несколькими этажами ниже. Смотрит как на пустое место, но позволяет себя трогать. Не бьёт, как Пирса, не отгоняет, как назойливое насекомое, без слов разрешает делать с собой то, чего другим не позволено. Позволяет Рубену всё. — Зачем ты это сделал? — Сервантес пытается вспомнить, что они уже в его номере, что никакой Кейт рядом нет, и его гонщика, кроме него самого, никто не тронет. По крайней мере, пока он здесь. И вообще, его не должны волновать любовные похождения этого нахала. Тридцать лет не волновали, а сейчас аж зубы скрипят, как в тот раз, когда перед очередным феерическим провалом Хейс соблазнял проститутку, чтобы та дала ему не за деньги, а за идею. Идею о свободе, которой этот красавец так и не добился. — Попытался её трахнуть? — Сонни дуется, почти стыдливо фыркает о своих желаниях. Искренних, конечно, он же впервые увидел сильную женщину и не смог устоять. — Потому что она красивая и захотела заняться со мной сексом. В отличие от некоторых. Сервантес закатывает тёмные глаза, просто надеясь, что его организм не пытается его придать. Что Сонни, высокомерный и пьяный, не видит, как ему хочется укусить холод пахнущей спиртом ладони. Вернуть всё в момент, когда у них не было никаких властных отношений, когда не нужно было мыслить трезво. Впрочем, Сонни с тех пор совсем не изменился, всё такой же пьяный. — Я про покер. — От пальцев к запястьям, от ванны резко, но слишком осторожно, к пахнущей тошнотворным цветочным кондиционером постели. Рубен поучает, пытается сохранить лицо и здравый рассудок, когда почти седому блондину перед ним достаточно просто наклонить голову, чтобы он слетел с катушек. — Тебе нельзя даже касаться колоды, когда она находится на игральном столе, ты знаешь, чем это кончается. Они с Кейт ведь играли в карты, пока не решили переспать. Рубен помнит, что обычно поступал наоброт: сначала они трахались, а потом Хейс играл в карты без него. И нередко выигрывал, особенно в покер, когда ещё расширенные зрачки скрывал под толстым солнцезащитным стеклом. — Победой? — Сонни со слишком серьёзной обидой трëт запястье, за которое его тянули. Он ведь всегда выигрывает. Поэтому живёт в трейлере. — Ты проебал. — Рубен смотрит со злостью, с которой смотрят только на изменщиков и улыбкой, с которой смотрят только на старых друзей. Проще научиться водить болид, чем разобраться в собственных чувствах. И в его чувствах тоже. — Я имел ввиду гонки. — Сонни поворачивает голову, потому что отводить глаза уже не работает, ещё пара секунд, и его наверняка заставят смотреть, куда нужно. Где-то убыло, где-то прибыло — ему нужно проебать свою единственною недвижимость, и, желательно, все дизайнерские шмотки, вместе с собственной душой, чтобы прийти в первой пятёрке. Возможно. Без особых гарантий. — Зря ты выгнал Кейт, у меня всё ещё стоит. — Сонни пытается встать, но шипит, когда Рубен прижимает его к кровати. То ли от боли, то ли от неожиданности. Но если первое, Сервантес почти себя не корит, потому что Хейс заслужил. — Её здесь нет, а у тебя всё ещё, может, дело не в ней? — Найти его возбуждение вслепую, по памяти, настолько просто, что Рубен почти перестаёт слушать мурчащее недовольство под собственной грудью. Сонни недоволен только потому что вероятная нижняя позиция задевает его гордость. У них завтра гонка. Но пока за окном кураж, неон и разврат сливаются в невыносимый ночной шум самого увлекательного американского города, это совсем не важно. Даже то, что Сонни придётся напрягать ноги, а Рубену — сердце. — Мне не двадцать, чтобы я согласился переспать с тобой, потому что ты... — Хейс упирается слишком театрально, почти так же, как Джошуа позирует перед камерами. Он не подчиняется формальностям прессы, он сожалеет, что всё ещё ведётся на Рубена, как тогда. Потому что он привлекательный. Строгий. Удачливый. Властный. Добросердечный. Сексуальный. Всепрощающий. Злой. Рубен. Это просто попытка вспомнить бесславное, но приторно сладкое прошлое. Сервантес. — Король Треф в твоём чертовом кармане, я знаю, что ты ждал не её. — Рубен даже не достаёт карту, он просто знает, что Сонни положил именно эту. Он ведь не смотрит под рубашку только перед гонкой, а сейчас точно взял карту на удачу. И теперь нужно потакать суеверному разуму. — Раздевайся. Они ещё даже не поцеловались, Рубен не хочет ощущать на языке пудренное масло помады Кейт, но спешит завладеть всем, до чего она не успела добраться. Рука слишком жестоко толкает тумбочку — там должна быть смазка, это же Вегас, здесь трахаются, употребляют и проигрывают, и вторым им заниматься некогда, третьим нельзя, а на первое его вынуждает Сонни, медленно, но уверенно стягивающий стильные брюки. Медленно, лишь потому что его смущает собственное бессилие. Почти как тридцать лет назад — это не печаль, это стыд в глазах за собственную слабость. В своих влажных мечтах он чемпион чего-то более престижного, чем гонки, длящиеся долгие, изматывающие и бесполезные сутки. В мечтах Рубена он дерëт этого самовлюблённого козла в миссионерской позе, глядя на то, как сбивается со всё ещё красивого личика неприкрытая спесь. В реальности Сонни не может выгнуть поясницу из-за своей пострадавшей спины, не может видеть Сервантеса из-за локтевой позы, которую принимает сразу после того, как скидывает на пол рубашку. И это единственное, что заставляет притормозить. Единственное, что на самом деле напоминает, что им уже не двадцать. Что, как любит говорить Сонни, их лобная доля давно уже сформирована, чтобы вести себя так безрассудно. Смазка на водной основе — без вкуса, без запаха, без масел, без смысла, который есть в каждом движении Хейса и отсутствует в его дурацких татуировках, оживающих, когда Рубен вводит в него пальцы, всё ещё готовые его задушить. — Рубен! — Сонни сжимает простынь, кажется, крепче, чем обычно держится за руль болида. Ему слишком всё равно на то, что Рубен думает, куда важнее, что он с ним делает. Без поцелуев, громко, нагло, слишком влажно, потому что одно неосторожное движение будет стоить Сервантесу успеха и слишком много тысяч долларов. Потому что Хейса странно хочется оберегать, когда он молчит. Когда поддаётся и издаёт звуки вместо жестокой правды в лицо. Что бы он высказал сейчас? Рубен не думает, только дразнит блестящей, как всё в этом городе, упаковкой презерватива. Сонни сглатывает, выдыхая всё, что осталось в лёгких. — Не знал, что ты за меня переживаешь. — Всё, кроме невыносимой нежности, сочящейся только в моменты слабости. — Я переживаю, что подхвачу от тебя ВИЧ. — Сервантес отвечает со смешком, будто не просматривал анализы по несколько раз. Будто не он сам выдрессировал Сонни использовать защиту в своих бесконечных и быстрых сексуальных похождениях. Единственная доступная Сонни аллегория — не лезь в машину без шлема. Рубен помнит, как сказал это, когда проигравший, униженный, и слишком сладкий юноша перед ним пытался расстегнуть его комбинезон. Рубен входит спешно, пытаясь проучить за все его проебы и удовлетворить за все его победы одновременно. Самый неадекватный пилот Формулы-1 узкий настолько, что у Сервантеса закладывает уши, прямо как в те секунды, когда стрелка спидометра стремительно заваливается к ведущей руке. Он придерживает Хейса за живот, только чтобы тот не повредил спину, но нажимает пальцами, как на кнопки в капризной, почти сломанной машине, чтобы вместо гулких стонов вырвалось признание того, как он глубоко. Сонни не просит ещё, ему не позволяет гордость. Но Рубен берёт, не спрашивая, берёт той рукой, что не контролирует спину, его за волосы, пачкая их смазкой, которая слишком быстро высыхает. Пачкая абсолютно натуральные помыслы Хейса пятном настоящей страсти, жаром ностальгии и эйфорией отсутствия переживаний. Сонни нравится, потому что в чужих руках можно не думать, Рубену нравится, потому что Сонни всё ещё его, даже несмотря на то, что он ревнивый кретин. Хотя, вбивая Хейса лицом в мягкую подушку, Рубен предпочитает называть себя собственником. С остальными он просто изменял тому животному чувству, которое охватывает с каждым неконтролируемым вздохом мужчины под ним. С каждым новым проникновением, приближающем его к финишу, который даже в половину не может быть таким же приятным, как прийти первым в гонке. Но Сонни всё же приходит первым. Хоть где-то. — И это всё? — Запыхавшийся, кусающий губы. Почти умоляющий ещё. Сервантес скребет ногтями кожу чужой головы, смотрит на слишком дорогие для его положения часы. Ровно пять минут, только один стон, который он позволяет себе, кончая в Хейса, которого от него отделяет лишь тонкий, но такой ощутимый латекс. — Три круга, разве мало? — По средней трассе. Невообразимо долго, когда находишься в машине, мучительно долго, когда наблюдаешь через экран. Рубен кусает ухо, которое Сонни вечно прижимает наушником, потому что если он только осмелится поцеловать, больше не остановится. — Тебе завтра надрываться на гонках. А на нём самом всё ещё костюм, в котором жарко, который теперь пахнет сексом и немного сгоревшим топливом. Алкоголем, льдом, ужасающими перспективами веселья, крутящимися на колесе обозрения за окном. Костюмом, который весь пропах Сонни Хейсом. — Так ты этого и хочешь. — Сонни ложится на спину, скрывая шрам, к которому Рубен так и не осмелился прикоснуться. Говорит совершенно серьёзно, словно верит в то, что думает. — Чтобы я не смог водить эту скоростную мясорубку и ушёл из твоей команды. Сервантес хочет, чтобы на этом сукином сыне больше не было новых шрамов, и если это повлечёт за тобой всё, что он перечислил, так тому и быть. У Рубена нет сил терпеть это. Не сейчас, не в момент, когда наглый гонщик своим хриплым, тёплым, сексуальным тоном хочет доказать, что он чего-то стоит. Рубен ведёт пальцами к напряженному прессу, к единственному месту, с которого Сонни выгибает, несмотря на все полученные травмы. И знает, что не выпустит его из постели до самого рассвета, до мига, пока не потухнет последняя вывеска казино. Пока Хейс наконец не признает, что ему нужна передышка. Сменить презерватив на новый, отрепетировать точность проникновения, настроить температуру в нагревшийся от тяжёлого дыхания в комнате пультом от навороченного кондиционера. Рубен просто надеется, что взрослый Сонни, в отличие от молодого, в сексе сдаётся быстрее, чем в гонках.