У зари-то, у зореньки

Они были чем то нежным. Как шелк или хлопок, как девушки прикрывающие веерами покрасневшие щеки на балах, как бутон на половину раскрывшегося цветка, как махровая подушка, как невесомые поцелуи, которыми молодой офицер так любил задаривать своего ненаглядного Ванечку. Костя прижмется к нему так ласково, руками своими сильными гладить изящную, голую спину начнет. Каждой родинки, каждой веснушки коснется, трепетно так, аккуратно. Каждый позвонок почувствует. Потом поцелует, едва касаясь губами, больше щекоча отросшими усами. А Ванечка начнет смеяться и чуть ерзать, говоря, что щекотно. Лицо в свои ладошки теплые возьмет, притянет к себе, и начнет кончиком носа водить. По скулам, по вискам. Зароется пальцами в черные, как смола волосы, перебирая их, закручивая на пальчик едва заметные кудри. И улыбаться будет, мягко, со всей нежностью и заботой. А Данзас ничего поделать не сможет, застынет вот так под ласками, глаза прикроет и чуть ли не урчать начинает. А в мыслях только, какой же Ванечка хороший, как ему с ним повезло, как он его любит. Данзас вообще лелеять и обхаживать Ванечку любил. Подарки делает, то букет полевых цветов принесет, то на руки подхватит и вот так по квартире носить будет, под бурчания, что его ненаглядный слишком тяжелый для такого озорства. Костя посмеется, опровергая все эти слова. Данзас вообще Ванечку любил. Никогда не скажет слова поперек, никогда не обидит, а уж тем более, не поднимет руки. Он боялся потерять свою рыжею бестию, своего Ванечку. Только пьяный домой частенько приходил. Бывает засидится с Пушкиным в каком нибудь кабаке, а потом чуть ли не на четвереньках доползет до парадной, весь помятый, заспанный. Ванечка выйдет в одной сорочке и подсвечником в руке, быстро быстро подхватит свою пьяницу и поможет подняться. Заведет, разует, только тихо посмеиваясь. Кудри свои за волосы поправит, и отведет до кровати. «Кость, ложись к стенке, а то сонный упадешь с кровати». Данзас правда ложился, утягивал за собой Ванечку, начинал извиняться, говорить что вовсе его не достоин, чуть ли не начиная плакать, утыкаясь ему в шею. А Ванечка только успокаивал, обнимал, шептал ласково «Ну ты чего, я же не злюсь, не ругаюсь, прекращай, милый мой. Ложись спать, все хорошо…». Чмокает в макушку, поглаживая взъерошенный волосы. На утро, когда Костя еле с кровати встать мог, совсем бледный был, Ванечка пережевал. То водички принесет, то покушать чего. И прильнет к нему, пожалеет, поцелует в лоб как заботливая мать над своим чадом. «Ну что же ты так много выпил?». Спросит беззлобно, гладя красные щеки, проверяя нет ли температуры. Данзас смотрел на него влюбленными глазами полными раскаяния, снова начиная просить прощения, умоляя, чтобы Ванечка не бросал его. А Ванечка и не думал. Как, как же он мог оставить его. Когда ради него горы готовы свернуть, сломать принципы, и пойти на дуэль. Как он мог оставить эти невероятные глаза, сильные руки, мягкие волосы, нежный голос, вечно шепчущий какие то приятности на ухо. Как он мог оставить своего Костика? Точно никак. Его никто так никогда не ценил, не холил, не баловал. И никто кроме Данзаса так обхаживать не будет. Каждую пылинку сдувать, все самое лучшее ему, самое вкусное ему, только Ванечке. Каждый жаркий поцелуй, каждый комплимент этим ключицам, бедрам, талии был только ему. А Ванечка в ответ ему каждый стон, каждый вздох и всхлип отдавал, прогибая усыпанную веснушками и засосами спину. А потом заваливались на перину, обнимались, нежились, приводили друг друга в порядок. И засыпали подле друг друга, переплетая ноги, слушая сердцебиение. Они действительно были очень нежными. Как вода в Неве, как пробуждение поздним утром, как блеск в глазах от радости, как дуновение ветра, как весна, как любящие души соединенные невидимыми нитями.