Депривация.

Баста — На заре. …Густой, вязкий страх стальными когтями сжимал грудь, не давая полноценно вдохнуть. Дыхание вырывалось тяжёлыми, рваными толчками, теряясь в хрипе, а стремительные, чуть размашистые шаги разрезали застывший воздух. Макс бежал, почти не осознавая своих движений. В висках пульсировал безмолвный рёв, гулкий, будто раскаты далёкого грома. Он повторялся эхом в голове, заглушая здравые мысли, топя в осознании ужасающей реальности. «Провал». Новость ударила по нему, словно выбила землю из-под ног. Отправленная спасательная бригада «56–HR», лучшие из лучших, подобно тени должны были проникнуть на оккупированную территорию, вытащить выживших и принести в штаб информацию, которой не было цены. Все было продумано, отточено до малейшей детали. Они не могли не вернуться. Они не могли проиграть. Они не могли умереть. — Нет, — глухо сорвалось с его губ, когда ноги вынесли его на узкую лестницу, которая сейчас казалась бесконечной. Он летел вниз, минуя потрясённые взгляды подчинённых, не замечая, как мимо проносятся белые, застывшие лица. От них веяло тревожным предчувствием, холодом, едва ли уступавшим ледяным стенам коридоров, по которым эхом отдавались его стремительные шаги. Он свернул за угол, пересёк длинный проход и наконец вырвался во двор. Там, в ровном строю, стояли офицеры, солдаты, равномерные ряды и больно напряжённые спины. Честь отдана, но головы склонены, а их взгляды были устремлены в землю. Туда, где покоились мёртвые. Макс остановился и мир накренился. В груди что-то сжалось, оборвалось и провалилось в пустоту, оставляя за собой ледяную боль, похожую на ржавый клинок, вонзённый меж рёбер. Дыхание сбилось, сдавленное, прерывистое, словно воздух вдруг стал отравленным. Он знал, кого ищет. Того, чьё присутствие было для него домом. Чей голос всегда звучал в его голове, даже когда был далеко. Тот, кто мог смотреть на него взглядом, в котором таилось само понимание. Эмилиан медленно двинулся вперёд, переступая через боль, через вязкую дрожь в теле, через безмолвный ужас. Он внимательно вглядывался в лица, узнавал их, вспоминал голоса, запечатлевшиеся в его памяти. Они были его семьей. Его собственный отряд, который был с ним бок о бок, отряд, с которым он прошел через огонь и воду, отряд с кем ещё недавно смеялись, шутили, спорили. Отряд, который был живым, но а теперь были лишь холодными телами под белыми покровами. Шаг. Шаг. И ещё шаг. Он наконец заметил его, заметил запястье, едва выглядывающее из-под ткани. Узкое, хрупкое, мертвое. А на нём — тонкий браслет с крестом. — Чёрт… — прошептал Макс, и в этот момент мир сузился до одной точки. «Почему ты носишь его, если не веришь?» — спрашивал он когда-то, глядя, как тонкие пальцы рассеянно перебирают серебренную цепочку. «А вдруг?» — смеялся тот в ответ. «А вдруг?» эхом отозвалось в голове. Макс дрожащими пальцами ухватился за вуаль. Сердце било себя в грудную клетку, требовало не видеть, не знать, не признавать. Он медленно потянул ткань…. Губы разжались, чтобы выдохнуть имя, но оно повисло в воздухе. Глаза скользнули по металлической пластине, холодной, неподвижной, с выгравированным именем. «Л.Норрис». Макс выронил жетон обратно, отдёрнув руку, будто от раскалённого металла. Он не сразу понял, что дрожит. От Ландо почти ничего не осталось. Глазницы зияли пустыми дырами. Лицо было разбито до неузнаваемости, с левой стороны содрана плоть, обнажая кости, десну, обрывки мышечной ткани. Он привстал на одну ногу и снова кинул взгляд, который впивается в тела отражавшие лишь безмерную пустоту и робкость жизни. Совсем рядом, обернутый в такую же белую, но уже насквозь пропитанную кровью и сыростью грязной земли лежал другой, тоже до боли узнаваемый силуэт. «Капитан А.Албон». Сердце снова пропустило удар. Макс внезапно осознал, что страх ослепил его настолько, что он не разглядел то, что было прямо перед ним. Он не хотел видеть. Его солдаты. Его друзья. Пустота внутри расширялась, отзываясь ледяными иглами под рёбрами. Он зажмурился, пытаясь выгнать из глаз жгучую влагу. Глубокий вдох. Выдох. Но боль не отпускала. — Что прикажете делать? — раздался голос. Младший майор Пиастри. Тихий, сдержанный, такой же пустой, как и всё здесь. Макс медленно открыл глаза. — Проведём похороны, как подобает. Они заслужили покой. — Голос был хриплым, совсем чужим. Макс быстро перевел дыхание и развернувшись ушел быстрыми шагами обратной дорогой. Он не хотел оставаться здесь ни на долю секунды. Полналюбви — Твои глаза. Макс, казалось, снова не чувствовал собственных шагов. Будто просто парил над землёй, отрешённый, пустой, словно его собственное тело теперь стало неузнаваемым самому себе, едва ли способным на ощущение. Лёгкий, тошнотворный хмель охватил сознание — не от усталости, не от боли, а от чего-то глубже, от чувства, что нельзя было назвать ни горем, ни отчаянием — стыд. Стыд перед теми, кого он собственными руками уложил в землю, закутал в саван и, отдавая последний долг, запечатал их бренные оболочки в немоту вечного забвения. Потому что среди всей этой боли и утраты внутри него теплилось облегчение….Он был жив. Он всё ещё мог быть жив. Ферстаппен тихо открыл двери своего кабинета и прошел на свое место, мрачным взглядом скользя по окну, где было необычайно пусто. Он и забыл, какого это быть на войне. Год назад Он появился внезапно. Совершенно чужой. Необыкновенно странный. Парень, чей взгляд, казалось, был соткан из солнечных бликов, а движения — лёгкими, как порыв ветра. Тогда все переглядывались, шептались: что он тут делает? А он и сам, похоже, не знал. — Он не рядовой, — как-то буднично объяснил Ландо, пожимая плечами. — Медбрат. В санчасть перевели, говорят, помощь будет оказывать, ибо наши не успевают. Тот сначала держался отчуждённо, будто границы вокруг него были выстроены намеренно, словно он заранее знал, что ни к чему привязываться. Не отвечал на попытки разговоров, не поддерживал шуток. Только взгляд — внимательный, вымеренный, как у человека, который слишком многое видел и потому предпочитал молчать. Но Норрис, чёрт бы его побрал, был слишком упёртым. Он уговорил его. Втащил в их круг, втянул в привычную жизнь отделения. И парень, несмотря на свою отстранённость, остался. Макс запомнил его молчание. Запомнил, как тот не смеялся над грубыми шутками, которые привыкли пускать тут, среди своих, среди военных. Не поддерживал разговоры, держал дистанцию так, словно даже воздух между ним и остальными не имел права быть общим. Запомнил его отстранённые взгляды. Запомнил даже то, как он впервые заговорил. С ним. Тогда, ещё осенним утром, было холодно. Макс сидел на жёсткой кушетке, выжидая, пока ему перебинтуют руку. А вовремя процесса, Джордж, как не кстати, касался его аккуратно, но едва ли мягко. Макс же смотрел на него и молчал. Но вдруг вспомнив, как его дело мелькнуло перед его глазами, не выдержал: — У тебя в деле написано, что ты был стрелком. — Голос его прозвучал ровно, почти безучастно, но внутри уже мелькнуло что-то острое, беспокойное. — Старший лейтенант. Расселл не ответил. Макс же чуть наклонил голову. — Обычно у нас из грязи в царя, а у тебя наоборот, получается ? — хмыкнул Ферстаппен. И тут он впервые увидел на его лице удивление. Тонкие брови дрогнули, губы чуть разомкнулись, будто он хотел сказать что-то, но передумал. А затем резко надавил на раненое место. Макс вздрогнул, стиснув зубы. — Больно же, твою мать! — А вы? Раз сейчас играете в царя, уважаемый подполковник? — спокойно отозвался Джордж, но в уголке его губ промелькнуло что-то похожее на усмешку и Макс запомнил даже её. И с этого момента он уже не мог остановиться. Джордж бесил его — своей лёгкостью, своим умением быть инаким, своей способностью оставаться собой там, где всех остальных давило, ломало, заставляло прятаться за грубостью и холодной иронией. А Макс же в свою очередь не понимал, как так возможно. Или не хотел вовсе понимать, но всё равно искал его глазами. Каждый раз, когда возвращался в лагерь после вылазок. Каждый раз, когда проходил мимо санчасти. Каждый раз, когда замечал его силуэт вдалеке, умытый солнечным светом. Джордж будто сиял и Макс не мог отвести взгляда. Потом он начал искать предлоги — сначала приносил цветы. Не свои, конечно. Выжимал у своих подчинённых, заставлял искать в самых непредсказуемых местах. Расселл принимал их молча, ставил в угол и делал вид, что не замечает. И после, пораскинув что к чему, Макс уверенно и быстро начал таскать ему подарки. Джордж, как и ожидалось, отказывался, но через пару дней Макс все-ровно находил их у кого-то ещё. Макс был настойчив, а Джордж был терпелив. Они держались на грани. До тех пор, пока он сам не стёр её. Это случилось в санчасти… В крошечной, узкой комнате, насквозь пропитанной запахами лекарств, крови и надежды. Джордж тогда стоял слишком близко. Старший чувствовал тепло его дыхания. Чувствовал его пальцы, скользнувшие по его щеке — осторожные, лёгкие, будто сомневающиеся. Чувствовал, как в этом движении было что-то хрупкое. Как в этот момент всё вокруг будто застыло. Ни войны, ни жестокости. Только этот миг. Только эти губы, тепло и осторожность. Прикосновение, от которого внутри разлилось что-то большее, чем просто желание. Макс закрыл глаза. И впервые за долгое время почувствовал покой. ….Сам того не замечая Ферстаппен за раздумьем провалился в тревожное забытьё. Сон окутал его внезапно, без предупреждения, выдернув из реальности и швырнув в полупрозрачный, зыбкий мир воспоминаний и иллюзий. Palina — Позови меня с собой. — Ферстаппен! Ты опять за своё? — раздался чей-то голос, полный смеха. Он резко обернулся на голос и…Перед ним раскинулось бесконечное поле, утопающее в сочной зелени. Трава под ногами тянулась вверх, колыхаясь от лёгкого ветра. Яркое, слепящее солнце сияло над горизонтом, его лучи играли на коже, согревая тех, кто смеялся и бегал вокруг. Его люди. Живые. Ландо что-то оживлённо рассказывал Даниэлю, жестикулируя так, будто пытался доказать свою правоту в каком-то нелепом споре. Макс замер. Кровь в жилах застыла, сердце сжалось в болезненный комок. Они были здесь. Все. Даниэль, его друг детства и старший сержант, его коллега и товарищ, улыбался ему, кивая в знак приветствия. Позади стоял Карлос, спокойно махая рукой, а рядом с ним — Лиам и Пьер. Они звали его. Растягивали губы в приветливых улыбках, махали руками, выкрикивали его имя, но Макс не слышал их. Он попытался шагнуть вперёд, но ноги не двигались. Вокруг него не было солнца, не было травы и не было тепла. На его стороне стояла тьма. Серый, холодный туман обволакивал его, пропитывая насквозь. Дождь барабанил по земле, пропитывая её влагой, а под его ногами расстилалось вязкое, цепкое болото, а Макс обманутый игрой мозга понял это слишком поздно. Тяжёлая грязь впивалась в него, утягивала вниз, сковывала каждое движение. Он изо всех сил боролся, но чем больше вырывался, тем глубже погружался в липкую бездну. — Чёрт… нет… Он не хотел умирать. Он не мог. Он отчаянно пытался выбраться, хватаясь за воздух, но уже понимал, что никто не спасёт его. Тянулся вперёд, хватаясь за воздух, за любой шанс, за любую соломинку, но его затягивало. Его руки дрожали, сердце билось в истеричном ритме, он тонул, пока… Пока кто-то не вырвал его из этой темноты. Это были чьи-то тёплые пальцы, которые вцепились в его запястье, вытягивая из бездны. Он не видел лица, но знал этот запах. Запах весны. Запах свободы. Запах цветов. Это был его солнечный Джордж. Макс рванулся вперёд, пытаясь протянуться к нему, но в этот самый миг мир перед глазами разлетелся в дребезги. И вдруг.. резкий рывок. Он проснулся резко, судорожно втягивая воздух, ощущая, как капли пота стекают по вискам. Всё вокруг плыло, сознание лихорадочно пыталось вернуться в реальность. Звон в ушах бил по стенам мозга. Он лихорадочно прислушался в стук сердца, но секундами позднее понял, что это глухие удары в дверь. Макс глубоко вдохнул, силой выталкивая из себя остатки кошмара, и устало протёр лицо. — Войдите. Дверь открылась, пропуская в кабинет его правую руку — Исаака. Молодой, но уже такой амбициозный и воспитанный воинами юный офицер. На этот раз он почему- то держался напряжённо, но лицо оставалось каменным. — Подполковник, разрешите доложить, — он отдал честь. — Дела идут согласно плану. На 16:00 назначено совещание. Макс кивнул, прикрывая глаза, но, когда Хаджар не сдвинулся с места, резко посмотрел на него. — Что-то ещё? Айзек не сразу ответил. Но потом, голосом, в котором едва угадывалось беспокойство, тихо выдал: — Майор Пиастри отправил доклад по делу “56–HR” в Центральное министерство. Там… выявили сомнительные сведения о ком-то из пропавших. Макс нахмурился. — Кто? Исаак выдержал паузу. Затем твёрдо произнёс: — Джордж Расселл. Макс не пошевелился. — …Что с ним? — По данным разведки… он шпион. Тишина, которая повисла в кабинете, была гробовой. Макс не дрогнул. Не позволил даже малейшей тени эмоции пробежать по лицу. Просто посмотрел на своего подопечного, как будто услышал обычные сведения о погоде. — Шпион? Спокойный тон, отрешенный и безразличный. Айзек слегка напрягся, будто ожидал другого — более жестокого, более вспыльчивого ответа. — Так сообщает разведка, — твёрдо сказал он. Макс кивнул, откидываясь на спинку кресла. — Разберёмся. Больше ни слова. Исаак отдал честь и, поколебавшись, вышел. Дверь закрылась, оставляя Макса наедине с тишиной. В кабинете на долю минуту простояла гробовая тишина, а потом — взрыв. Стекленная ваза полетела в щепки первой, за нею последовали документы. Стопки бумаг, карты, чертежи — всё, что когда-то держало их армию на плаву, теперь было сметено на пол, раскидано по комнате, разорвано в клочья. Макс не чувствовал боли, когда его рука врезалась в стену, не чувствовал, когда хрустнули костяшки, не чувствовал, как по его руке течет линия крови, не чувствовал, когда пальцы сжимали виски, а дыхание было таким тяжелым, что лёгкие сжимались, словно его топят под водой. Он никогда не позволял себе сломаться. Но сейчас… Сейчас он зажмурился, прижал ладонь к лицу и задушил в горле глухой, чужой для самого себя звук. Согнувшись, уперся, вдавливая пальцы в древесину, срывая дыхание, вывернулся наизнанку, а пустота разрывала изнутри, растекаясь по венам, давя в груди. Джордж… он оказался предателем. Человек, которого он любил. Человек, которому доверял. Человек, ради которого когда-то сам был готов предать эту чёртову армию. И всё это — ложь? Макс задышал чаще, поднимая голову. Он должен думать, но мысли будто назло не собирались в цельный узор. Единственное, что он знал точно — ему нужен ответ. Мальбэк — Равнодушие. Совещание длилось бесконечно. Макс выглядел так, будто ничего не произошло. Чёткий, холодный взгляд, спина прямая, голос твёрдый. За столом сидели все важные лица, те, кто не находился на фронте. В центре обсуждения — предстоящая операция. — Армейский лагерь должен выйти на разведку, — отрывисто сказал один из офицеров. — Нам нужно освободить колонизированный город поблизости. Макс молча кивнул. — Разведка, — твёрдо сказал он. — Без лишних потерь. Я поведу её сам. — Столица — приоритет, — напомнил еще кто-то. Все уже знали: Британская армия пересекла границу. Как далеко они зайдут? Когда ударят? — На данном этапе мало информации о состоянии нацисткой армии, но потери огромные, — сообщил военный аналитик. — Они ещё не достигли точки назначения. — Значит, мы должны пересмотреть стратегию по защите Вены, — тихо сказал Макс. — Любой ценой. Тяжёлая тишина повисла в зале. — Будьте готовы к худшему, — добавил он. — Сегодня мы ещё ночуем с головами на плечах. Взгляд холодный, без эмоций. — Но кто знает, проснёмся ли завтра, когда англичане будут топтать наши земли? Ooes — Зима. Операцию готовили несколько дней. Макс знал: у них не было права на ошибку. Любой неверный шаг, любое опоздание, любое замешательство — приведут их к полному провалу. Новый построенный лагерь противника находился на окраине города. Здесь был ключевой узел — центр связи, склад припасов, командный пункт. Если уничтожить его — оборона ослабнет, и город можно будет освободить. Но сначала требовалась разведка. Макс лично вывел маленькую группу из пяти человек, заранее рассчитав каждый шаг. Ночь была глухой. Тёмные облака закрыли звёзды. Ветер нёс запах сырости и далёкого дыма. Они двигались бесшумно. Медленно, как тени. Шаг за шагом. Время — 02:13. Они знали: лагерь не спит. Часовые ходили по периметру, у костров сидели бойцы, время от времени слышался тихий разговор. Макс поднял кулак — стоп. Отряд замер в высокой траве. Глаза быстро сканировали лагерь. И вдруг взгляд Макса приметил знакомое естество… Да, это определенно был он. Джордж. Он стоял у командного шатра, склонившись над картой. Лунный свет падал на его лицо, вырисовывая чёткие тени. Макс не сразу его узнал. Его будто бы подменили. Это был не тот, которого Макс видел еще неделю назад, но ему вдруг пришло осознание, что за столь краткий промежуток его презрение к этому человеку полностью стерло его физиономию с памяти, оставляя лишь размытые представление о нем. Щёки — впалые, кожа — слишком бледная. Худой. Исхудавший до резкости в скуле. Обе руки были замотаны в бинты, но даже в слабом свете было видно: кровь проступала сквозь ткань. Но самое страшное таилось выше — в его глазах. Они были пустыми. Не было ни той ледяной отстранённости, с которой он когда-то смотрел на Макса. Ни той тихой, едва уловимой теплоты. Ничего. Пустота. Будто он уже давно мёртв, но уперто держался. Макс еще некоторое время смотрел на него раздумывая в голове что-то свое и вдруг его твердый тон выдал; — Я заберу его. Его бойцы быстро переглянулись, но не возразили. Приказы Макса никогда не обсуждались и им ничего не оставалось кроме как ждать в тишине, которая стала особенно густой. Джордж продолжал изучать карту, совершенно не осознавая, что в эти моменты его жизнь могла бы закончиться. Он был поглощён какой-то мыслью, словно его тело было здесь, но разум уже в другом месте. Макс наблюдал за ним, чувствуя, как холодная ярость смешивается с невыразимым сожалением. Этот человек, который когда-то был для него важен, теперь казался чужим, неузнаваемым. Макс не мог позволить себе колебаться. Он знал, что нужно действовать. Тихо, почти бесшумно, он шагал по тёмной траве, его тень сливалась с тенью ночи. Отряд следовал за ним, и каждый из них был готов к любому повороту. Время шло, а напряжение нарастало, как перед неизбежной бурей. Когда они подошли близко, Макс отдал знак: «Готовы?» В ответ ему было только молчание. Это было молчание тех, кто знал, что их действия решат многое. Тот момент, когда Макс решительно шагнул вперёд, был как застывший в воздухе удар сердца. Он подошёл к Джорджу так близко, что мог бы коснуться его плеча. Его движения были быстрыми, но тихими, как тихие ласки холодного воздуха вокруг. За мгновение его рука была на горле Джорджа, и тот не успел даже вздрогнуть, как был вырван из своего состояния транса. «Пискнешь — перережу глотку.»— проговорил Макс, но его слова, казалось, потерялись в этом бескрайне тёмном мире. Джордж пытался вырваться, но Макс уже был на шаг впереди. Он подхватил его под руку и, как только Джордж попытался сопротивляться, Макс точно ударил его по затылку тупой стороной своего холодного ружья и в следующий момент вялое тело бесшумно рухнуло в его руки. Макс затащил его из палатки так же быстро, как и пришёл. Не было времени на долгие разговоры, не было времени на размышления. Маас знал: он забрал его не просто потому, что мог, но потому что нужно было. Лампабикт — Немерено. В лагерь вернулись спустя несколько дней после успешной операции. Город был освобождён, но Макс не мог избавиться от ощущения, что он спас не всё. И вот, они успешно вернулись в штаб, но Макс не сказал ни слова. Он молча наблюдал за тем, как британцев, подобно скоту, вели к камерам. Макс поднялся со своего места под тенью и резкими шагами подошел, а после и быстрым движением открыл двери отдельную от всех повозки и рывком вырвал оттуда нечто вялое и еле дышащее. Это был Джордж. Те, кто его хорошо знали до его пропажи, безмолвным удивлением переглянулись между собой, но никто не издал и звука. Макс тем же темпом бросил бессильное тело в охапку солдат и вытряхнул руку, будто его рука прикоснулась к чему-то мерзкому и противному. «Заключите его» — бросил он команде и отвернулся. Его лицо оставалось таким же спокойным, как и всегда, но внутри него шла буря, которую даже он не был в силах угомонить. Это злило Макса и это заставляло презирать Джорджа ещё больше. Ooes — Права. Макс с чистой совестью забыл о существовании Джорджа ещё на ближайшие дни. Был по голову загружен в свою работу. Он и несколько чинов переписывали стратегию, днями и ночами готовили солдат, никто не знал, что будет завтра. Ферстаппен даже был рад, что теперь у него работы навалом, или у него всегда так было, но он этого никогда не признавал? Может быть, суть заключалось в том, что тот, кто его больше всего волновал — сейчас был у него под рукой. Рядом с ним. И только спустя несколько дней после прибытия, когда Макс, с тяжелым сердцем закончил свои дела, всё ещё ощущая взволнованность от недавних новостей, он вдруг вспомнил о Джордже. Нервно постукивая пальцами о твердую столешницу Макс ровным голосом вызвал Исаака. — Приведи его. Айзек молча кивнул и покинул кабинет. Через несколько минут он вернулся с Джорджем — совсем другим, не тем человеком, который однажды улыбался ему на поле боя. Макс не сказал ни слова, когда Расселл оказался перед ним. Он молча указал на кресло. Джордж, не глядя в глаза Максу, подошёл и сел. Тишина наполнила комнату, как будто она сама следила за их встречей. Гнетущее молчание перед ними затянулось, что в какой-то момент Макс ужаснулся осознав, что ему слышно, как его собственная горячая кровь бегает по венам. Это, видимо, выбило его последние гвозди. От резкой волны раздражения тот вдруг вскочил со своего места и одним размашистым ударом кинул хрупкий стакан в сидящего неподалеку младшего. Стакан ударился сильным звуком, мелко рассыпавшись на разные части вокруг Джорджа. Но британец даже не дрогнул, и всё сидел, не поднимая голову. Его лицо было почти безжизненным, он даже не пытался скрывать своё беспокойство. Все было не важно. В его душе был только тёмный след, оставленный его поступками. Макс обошел свой письменный стол и встал перед ним, его глаза горели, как огонь. Лилу — Душа. «Ты предал их,» — его голос звучал как гром. — «Ты предал их всех!» Макс не мог больше молчать. Кровь кипела, а его руки, привыкшие убивать и сражаться — сжались в твердые кулаки. Он спуртом поднял младшего, а в следующую секунду послушался оглушительный удар, сильный и безжалостный. Джордж не сопротивлялся. Он просто поддавался под тяжелые удары своего, когда-то родного человека, прижимая губы, чтобы не издать лишнего звука и даже не пытался избегать ударов. Точных, сильных, мощных. Макс проезжался по нему снова и снова, не давая даже шанса или выбора. И вдруг, когда очередной удар отправил Расселла почти нереальной силой в угол комнаты, практически подбрасывая его тело и держа на воздухе, как безжизненную куклу. Он сжался в угол и изо всех сил старался не смотреть Максу в глаза. И это сработало. В следующий миг австриец схватил его за плечо и рывком поднял на ноги. «Смотри мне в глаза, сука!» — Макс рычал, его голос был переполнен смесью отчаяния, мольбы, ярости и надежды. — «Зачем ты это сделал? Они доверяли тебе. Ты предал их. Ты убил их!» Эти слова без ответа застряли в напряженной атмосфере, когда Джордж, наконец, сделал это. Он медленно поднял взгляд , его светлые глаза были полны печали, но без внутреннего огласка. Лишь капли несколько крупных слёз упали на костяшки Макса, который все так же держал Джорджа за шиворот, не давая снова столкнуться с твердой поверхностью. Тяжелый, но в то же время бессильный и усталый ответ: — Я не хотел. Макс замер. Его руки дрожали, и вдруг гнев сменился чем-то другим. Он стоял перед этим человеком и вдруг осознал, что его ярость не могла вернуть мёртвых. И всё, что он мог сделать, это продолжать жить, но уже по-другому. Комната, в которой царила тишина, казалась удушающей. Она была наполнена унынием, которое можно было разрезать ножом. Макс стоял, все его тело было напряжено, а взгляд — не отрывался от Джорджа. Тот стоял перед ним, его руки, будто не принадлежавшие ему, опущены в бесполезной позе. Внутри Макса не было ничего, кроме злобного вихря. И, несмотря на это, он не мог избавиться от чувства неопределенности, заполнявшего его каждый уголок. И суматошно глядя в его лицо в поисках ответа Макса снова заметил нечто иное, что он чувствовал ещё недавно. Его лицо, которое когда-то было настолько знакомо, теперь было чужим, как будто его вырвали из его самого. Его глаза были пустыми. Глубокими. Поглощёнными чем-то таким, что не оставляло места ни для сожалений, ни для раздумий. И в этот момент, как порыв ветра, вырвались слова, которые взорвали тишину. — Я врал, Макс. — Джордж с трудом сглотнул, но продолжил, его голос звучал глухо и мучительно, как будто каждый его слог был прожжён болью. — С самого начала я докладывал ложную информацию своему начальству. Макс ничего не ответил, но его сердце в очередной раз сжалось. Он не знал, что делать с этим откровением. Он не мог понять, что произошло. В его голове всё вертелось, но его тело оставалось неподвижным. Джордж продолжил, его слова становились всё более беспомощными, даже подавленными, наполненные горечью и безнадежностью. — Я не врал ни тебе, ни ребятам. Я не хотел этого. Меня с самого начала обманули. Я был пешкой в их игре и я это осознавал. — Его голос дрожал, как будто каждое слово вырывалось с трудом, как осколки льда. — Когда мы отправились, я думал, я смогу предупредить, смогу хоть как-то помочь, но меня подставили. Я оказался в ловушке. Меня использовали против нас же и я не смог ничего сделать…я не успел. Макс все ещё стоял, будто его заклинило, в его груди свистела боль, как будто сердце отказывалось биться. Он слушал, как эти слова падали, как удары по его внутреннему миру, каждый из которых казался яростной молнией. Слова Джорджа словно поднимали волну, которая захлестывала Макса. Он почувствовал, как его руки начинают дрожать, как холодный пот покрывает его лоб. Это не было просто предательством, это была психологическая ловушка, в которую Джордж попал. И теперь, когда он рассказал об этом, Макс видел в нем человека , который в какой-то момент оказался потерянным. Джордж с трудом попытался стоять на своих двух, хотя он все ещё слегка витал в воздухе, ибо были сильные руки Макса которые держали его тело над балансом. Младший почувствовал, как его силы уходят, а взгляд опускается снова. — Я… я пытался быть верным и всегда им был. Я пытался сделать всё, ради тебя, ради них….и ради нас, Макс. — его слова звучали как горькое признание, но не было прощения в его голосе. — Они заподозрили меня в предательстве, поэтому вместо того, чтобы идти по тому плану, который был расписан ими и передан мне, они пошли другим путем и подставили меня…наш отряд и нашу бригаду. У Ферстаппена грудь пылала от ярости и боли, он не мог простить британцу этого. Слова не могли вернуть погибших. Слова не могли вернуть тех, кто стал жертвами этой игры. — Ты предал их, Джордж,— Макс произнес это, словно эти слова сами по себе были орудием наказания. — Ты всех нас подвел. Ты их убил. Джордж не ответил. Его глаза были потухшими, как угроза, ускользнувшая в пустоту. Он опустил голову, стараясь не встречаться взглядом с ним. Но Макс, не в силах больше держать в себе эту злость, продолжил: — Ты не смог спасти их, потому что сам не верил в нас. Ты думал, что сможешь обмануть всех нас, обмануть свой долг, свою совесть и свою честь. Рассел снова не смог ответить. Он просто бродил взглядом и его слова уже не имели смысла. И Макс снова не выдержал, и наконец оттолкнул Джорджа, чья туша еле ощупав деревянный пол, покачивалась из сторону в сторону лишившись хватки. — Почему ты молчишь? Почему ты не отвечаешь?— кричал Макс, его голос стал пронзительным, как нож в сердце. — Они мертвы, ты их свел на правильную и верную смерть! И теперь ты хочешь, чтобы я тебе поверил? Джордж, не в силах выдать лишний гул, просто болтался, словно находился не здесь, не в одном пространстве с Максом. Его плечи дрожали от безмолвного рыдания. Слово «прощение» не было частью его мира. Макс, не выдержав очередную волну гнева, снова ударил его, полный потоком эмоций, который рвался наружу. Джорджу оставалось держать все свои конечности вместе и не упасть, оттого и он просто стоял, принимая все удары, молча. И когда последний удар пришелся в лицо, Макс увидел, как Джордж с трудом выстоявший против всех атак был буквально сломаным, а его лицо выглядело обезображено. Но, несмотря на всё это, тот все же пытался донести: — Я не хотел… И в этот момент, несмотря на всю свою ярость, Макс остановился. Он стоял, охваченный бурей переживаний, не в силах принять всё, что происходило. А Джордж… Oн вдруг закрыл глаза и совсем обмяк, как будто его тело перестало слушаться. Мгновение — и его глаза потускнели, а дыхание стало прерывистым. Последнее, что он почувствовал, так это то, что он стремительно падал на холодный жесткий пол, а его форма потеряла чёткость, растворившись в безжизненной среде. Макс с запозданием успел подхватить его, не давая ему коснуться земли, но только на мгновение. Джордж был тяжёлым, безжизненным, его тело совсем не подчинялось ему самому, и Макс ощутил — как его собственные руки, которые ещё несколько минут назад беспощадно впивались в эту беспомощную плоть сжались вокруг него с силой, только осознав, что он натворил. Джордж лежал, сжимаемый руками Макса, и его дыхание было едва слышно. Всё вокруг поглотила резкая тишина после бури, настала ночь, но лишь мрак как будто обострил ощущение, что время здесь остановилось. Макс быстро и лихорадочно позвал людей из санчасти по особо важному вызову подполковника Ферстаппена. Те тихо вошли, но увидели больше, чем нужно. С комом в горе обсмотрели чудовищно разъяренное тело, отметили его состояние, но ничего не сказали и не скажут. Лишь кивнули, давая понять, что будет тяжело, что он может не прийти в себя так скоро, как хотелось бы. А Макс цементом залил себя на фундамент и не мог уйти — его взгляд был прикован к Джорджу, а его рука между делом, будто боясь сломать и так робкое состояние младшего, медленно тянулась к его лицу. Он не знал, зачем это делает, но, наверное, хотел почувствовать, почувствовать, что ещё осталось от того человека, который стоял рядом, от того, кто когда-то был рядом, так близко, что это казалось неизбежным. Медленно приподняв руку и осторожно, словно боясь тревожить его, провёл по щекам, по губам, по волосам. Эти прикосновения не оставляли следов, они были бережными, почти как признание, что не всё потеряно. Но в глубине души он понимал, что это самовнушение для него самого, чтобы совсем не сойти с ума. Murat G — Vurgunum. Макс сидел рядом, когда в очередной раз врачи завершили осмотр. Невидящий, поглощённый своими мыслями. Те снова повторили то, что он уже слышал несколько раз и то, что от чего его уже тошнило: «Его организму трудно, он не проснется в ближайшее время, он…» Неважно. Макс лишь с огромной пустотой в душе оставался здесь, в тени, с Джорджем, отрекаясь от всего остального. Он искал ответы, проверял отчёты, пытался докопаться до истины слов Джорджа, будто-бы пытаясь оправдать его хотя-бы перед собой. Однажды Исаак помогая ему с делами вдруг невзначай кинул: «Господин, я все еще не понимаю. Если разведчик был и в нашем штабе тоже, то как вышло, что лагерь оказался в безопасности, в то время как соседних лагерей рушили ? Знаете, у меня порой ощущение, что кто-то все же охранял нас. Быть может, у кого то ангел-хранитель вышел стойким?» — И рассмеялся легко, совсем не осознавая того, какой фурор оказали его слова. Макс тогда лишь хмыкнул, но осознание этого со временем становилось все более очевидным. Не случайность. Кто-то защищал их, несмотря на всё. Кто-то, у кого судьба выбила душу, а Макс — жизнь. Он начал замечать за собой, что теперь всегда старался вернуться пораньше в свое логово. Потому что по его приказу Джордж все ещё оставался там, в импровизированной палате внутри его кабинета. А кабинет же в свою очередь стал его домом и возвращался он туда лишь тогда, наступала ночь. Но сегодня было что-то не так. С утра Макс ощутил странную тревожность в области груди и когда наконец солнце село за горизонт, уступая место царству тьма — все стало на свои места. Дело было в ночи — она сегодня тянулась словно старый свиток, исписанный тревогами. Макс провёл её в кабинете, окружённый ровными стопками бумаг, среди которых его пальцы скользили с механической точностью. Он проверял штаб, следил за докладами, ещё раз перечитывал важные документы, но каждый раз, словно ведомый невидимой нитью, не мог надолго оторваться от Джорджа. Снова возвращался, снова присаживался рядом, словно его собственное место было только здесь. Тот лежал на низком ложе, его дыхание было ровным, почти незаметным. В свете масляных ламп его черты казались тоньше, резче, а тени подчёркивали бледность кожи. Его грубые, напряжённые пальцы почти машинально сжимали руку Расселла и бессознательно сжимали между временем его запястье, проверяя пульс. Тот смотрел на него, не отрываясь, а потом — сам не понял, как — провалился в зыбкую полудрему. Время утратило ясные границы. Он не знал, сколько времени прошло. Может, несколько минут, может, несколько часов. Время растеклось, потеряло форму, как пролитые чернила на влажной бумаге. А потом — резко, без предупреждения — что-то взорвалось в пространстве. Глухо, как далёкий гром, раздались первые крики. За ними — топот, звон металла, лошадиное ржание, грохот падающих предметов. Макс дёрнулся, поднял голову, едва осознавая всю глубину ситуации. — Господин! Макс резко сел, готовый схватиться за оружие. В дверном проёме стоял Айзек — растрёпанный, лицо напряжённое, а в глазах металась паника. — Господин Подполковник! Британское войско прорвалось в столицу! Слова прозвучали как удар по вискам. Макс встал так резко, что стул с глухим стуком опрокинулся. — Где сейчас сражение? — Везде, — Исаак тяжело дышал. — Лагерь под угрозой. Тишина больше не существовала. Где-то снаружи еще громче начали звучать тревожные голоса, топот, сдавленные крики. Вдалеке — гулкий набат. За окнами разгоралось зарево — багровое, рваное, напоминающее капли крови на ткани ночи. Макс, не теряя ни секунды, вышел из кабинета. Воздух был густым, пропитанным запахом дыма, металла и надвигающейся войны. Лампабикт — Крылья. Джордж тонул. Тонул в темной, холодной воде, которая впивалась в его легкие, заполняя их чем-то тяжёлым, вязким. Он не знал, как долго это длилось, не знал, что происходило вокруг. Вода была поглощена его сознанием, как непроходимая дыра, где не было света, не было воздуха. И в этой темноте он слышал лишь своё сердце — его удары звучали как громкие, отчаянные молоты, отбивающие последние остатки жизни. Он не мог подняться, не мог вырваться. Лишь тонул вниз, всё глубже и глубже, в этот хаос, который был полон страхов, вины и горечи. Люди, которых он не смог спасти, родные, кого потерял — они тянули его вниз, их голоса эхом отзывались в его голове, проникая в самое сердце. Он слышал, как они его осуждают, как они шепчут ему слова, которые никогда не смогут найти прощения. Он не мог освободиться от их глаз, которые преследовали его, тянули за собой, требуя расплаты. И вот, среди этой тягучей тьмы, появился он — его Макс. Тот стоял на другом конце, его силуэт был ярким и живым, как свет в конце тоннеля. Он был тем, кто остался. Тем, кто ждал. Тем, кто выстоял, несмотря на всё. Его фигура была чёткой, выраженной, и, несмотря на всю эту тьму, её не скрыть. Он выглядел спокойным, его лицо было непроницаемым, но в его глазах была что-то родное, что-то такое, что Джордж не мог точно определить. Он не знал, что это было — жалость, любовь, прощение. Но это была именно та искорка, которая придавала силы продолжать. Макс стоял там, как будто ждёт, как будто манит его, и что-то в этом взгляде заставило Джорджа забыть обо всём. Он захотел к нему, он должен был несмотря ни на что оказаться рядом с ним. Нужно было двигаться, нужно было добраться до него. И он резкими, отчаянными рывками вырвался из воды и чудом оказался на её поверхности и не теряя времени и чудом побежал по ней. Бежал так быстро, как только мог. С каждой секундой расстояние между ними сокращалось, его сердце билось всё сильнее. Это был не страх, это была нужда — нужда найти Макса, нужда быть рядом, почувствовать, что всё ещё не поздно, что всё ещё можно спасти. Но… Слишком быстро.. И Расселл замер, его шаги прекратились. Капли падали с глаз Макса, и это не были обычными слезами. Это была кровь. Тёмная, алая кровь, которая стекала по его щекам, оставляя следы на его лице. Джордж почувствовал, как холод сковал его тело. Всё вокруг начало меняться. Не может быть. Макс не мог быть таким. Он не мог быть источником боли, он не мог стать частью этого ада. Джордж с новой силой кинулся вперёд, но что-то невидимое, безжалостное сдерживало его. Он не мог двигаться, не мог добежать. Весь мир снова начал расплываться, всё как в каком-то кошмаре. И вдруг, не в силах выдержать, он почувствовал, как его тело стремительно вырывается из сна. Он резко открыл глаза. Тишина стояла гробовая… Мгновенная тишина. Он был здесь. В этом месте. В штабе. Он не мог понять, как сюда попал, сколько времени прошло. Его грудь тяжело вздыхала, пытаясь разобраться с тем, что только что произошло в его разуме. Он огляделся, пытаясь понять, где он, что случилось. Вокруг — знакомые стены, свет, который мягко освещал комнату. Но внутри его головы было как будто слишком много звуков, слишком много мыслей, и они все шли вразнобой. В одно мгновение вдруг над ухом раздался громкий взрыв. Его сердце подскочило, и он снова почувствовал, как тишина разорвалась в воздухе. Оказавшись в этом моменте, Джордж не мог сразу понять, что происходит. Всё вокруг казалось чужим. Затем его взгляд упал на окно. А за ним, как бы не было символично, война. Огненные вспышки, дым, который поднимался в воздух. Вдалеке виднелись фигуры, бегущие по земле. Он без замедлений сообразил, что к чему и резко встал, инстинктивно ощутив, как боль и тяжесть нарастают в груди. Он не знал, что будет дальше, но он знал одно — он отомстит. За всех, кого потерял. За тех, кто был убит. За своих людей, за свою любовь. Это было его решение, его последний шаг в этом беспощадном мире. Кукушка — П.Гагарина. Время, как туман, растекалось по земле, поглощая её в себе. Оно плавно сливалось с кровью, пропитывало землю и обугленные руины, словно пытаясь утопить всё живое в своём холодном объятии. Лагерь, когда-то полный жизни, теперь был пуст, лишён всего. Огонь, как чудовище, жадно пожирал остатки, а пепел, взлетая в воздух, превращался в танцующие искры, растворяющиеся в пустоте. Земля была пропитана смертью — смертью солдат, смертью надежд, смертью всего, что когда-то казалось вечным. Макс стоял среди этого разрушения, и его тело не чувствовало себя. Он не был жив — он был всего лишь призраком, замерзшей тенью, оставшейся в этом аду. Его грудь не поднималась, он не ощущал ни боли, ни страха — только пустоту. Его взгляд был таким же пустым, как его сердце, и единственный звук, который он слышал, был гул битвы. Всё вокруг продолжало существовать — сражение не остановилось, мир не сдался, но для Макса всё было остановлено. Он был частью этой катастрофы, но не её участником. Он был тенью в мире, где не осталось места для живых. Тела их людей лежали вокруг, раскиданные и беспомощные, их лица искажены ужасом последней секунды. Некоторых из них он знал. Он знал их истории, их улыбки, их голоса, их мечты и планы на яркое будущее. Но теперь они были просто частью этого разрушения и их надежды, всё, что они когда-то любили — всё исчезло вместе с ними, разорванное в пламени войны. И вдруг он увидел его. Джорджа. Он был рядом, буквально там, среди всего этого ада, как огонь, который не может быть потушен. Его фигура вырисовывалась ярко на фоне разрушения, как картина, написанная рукой боли и потери. Он был там. Он стоял, среди разрушений, среди обломков, его силуэт был отчётливо виден на фоне пожарища. Это была не просто фигура. Это было нечто большее. Это был человек, живущий в этом аду, но не уступающий ему. Его глаза — полные решимости, полные боли и ярости — не были направлены в сторону врага. Он сражался не с ними. Он сражался с собой. Сражался за свою душу, за то, что потерял, за то, что сделал. Он сражался с собственными людьми, сражался за жизнь, но не для себя. Он стрелял в тех, кого знал, кого когда-то считал союзником, не чувствуя горечи, не чувствуя, что это было для них мучением. Это было его мучение, его боль. Его сердце разрывалось, но он не мог остановиться. Он не мог больше стоять в стороне. И в тот момент, будто почувствовав шестым чувством, Джордж повернул свою голову в его сторону и когда их взгляды встретились, мир словно остановился. Всё исчезло — шум, крики, боль. Только они двое. Их глаза. Глаза Джорджа, полные тяжести и отчаяния, полные искреннего раскаяния. В их глубине Макс увидел всё, что британец не мог сказать словами. Он увидел сожаление, которое не могло быть произнесено. Он увидел тот тяжёлый выбор, который стал для них обоих роковым. И тогда Джордж едва шевельнул губами. “Прости.” Макс понял. Он не слышал, как эти слова сорвались с его губ, но они уже стали как шрам на его сердце. Макс не слышал этого, но почувствовал. Он почувствовал эти слова, как остриё ножа, которое проникает в душу. Эти слова были не для него, они были для Макса. Эти слова были прощением, которое не могло быть дано, и в то же время — оно было подарено, потому что Макс сам уже знал, что не может вернуть всё, что было утрачено. Он не мог изменить этот момент. Он не мог изменить их судьбы, их трагические пути. Всё было уничтожено. И вдруг… оглашающий звук выстрела. Он не был таким, как те, которые летели мимо него и наконец, Макс осознал, что пуля летела прямо в него. Он не успел понять, откуда она пришла, не успел понять, что происходит, не успел понять, почему она была особенной. Он просто понял, что эта пуля была для него, что она была предназначена для него. Но в тот момент, заметив и слишком быстро всё поняв, Джордж прыгнул. Он был как вспышка, как буря, как последний рывок в мире, который уже потерял всякий смысл. Пуля разрезая воздух проделал дыру в районе его сердца. Макс с ужасом почувствовал, как нечто горячее хлынуло на его ладони. Он поймал его, но не мог удержать, как в тот раз. Точно в как в тот день Джордж рухнул в его объятия, его тело точно таким же образом ослабло, и сердце Макса сжалось в диком, безумном отчаянии. Всё, что он мог делать, это держать его. Но он не мог остановить время, не мог остановить кровь. — Нет, нет… — его голос сорвался, как последний крик. Это было не просто слово, это было отчаяние, полное бессилия. Он сжал его сильнее, но этого было недостаточно. Джордж слабо улыбнулся. Его светлые глаза, которые так сильно любил Макс, тускнели, теряли фокус, но в них ещё была искра. —Джордж, не смей… — голос Макса дрожал, срывался, ломался на собственных эмоциях. Он сжимал Джорджа в своих руках, крепче, чем когда-либо сжимал что-то в своей жизни, как будто мог удержать его в этом мире одной лишь силой отчаяния. Джордж снова слабо улыбнулся, с трудом набирая воздух. — Просто… я не могу иначе. Макс почувствовал, как что-то внутри него разламывается. В груди, где раньше билось сердце, теперь зияла пустота. Чёрная, холодная, разорванная. Пустота, которую ничем уже не заполнить. Джордж медленно поднял руку и провёл пальцами по чертам Макса. Его движения были слабее ветра, слабее самой жизни. Последнее прикосновение — тихое, почти незаметное, словно прощание и Макс истерично поймал его руку, сжал пальцы, словно мог передать ему своё тепло, свою силу, свою жизнь. Но тело в его руках уже теряло её. И в последний миг Джордж дрогнул. Грудь его судорожно вздрогнула, но уже без силы. Ещё один короткий, рваный вдох. И ничего. Макс в этот момент осознал, что мир вокруг него не замер — нет, он продолжал существовать. Огонь всё ещё пожирал лагерь, битва всё ещё шла, но внутри… Внутри всё оборвалось. Всё исчезло. Он смотрел в лицо Джорджа, на его чуть приоткрытые глаза, которые уже ничего не видели. Смотрел и не мог поверить. Потому что это было невозможно. Это не могло случиться. —Джордж…Милый…Любимый, пожалуйста… Никакого ответа. Макс дрожал. Его руки, его дыхание, весь его мир. Что-то горячее стекало по его щекам, но он не мог этого осознать. Он даже не мог понять, когда начал плакать. Он провёл пальцами по лицу Джорджа, заправил прядь волос за ухо, как делал раньше, когда тот ворчал, что она мешает. Ощущение было до боли знакомым, но теперь оно не имело смысла. —Умоляю, открой глаза. Шёпот. Такой хрупкий, что, казалось, сам сломается в воздухе. — Прошу тебя… открой глаза. Но он не мог. Макс закусил губу до крови, чувствуя, как всё внутри него трескается. Грудь сжалась так сильно, что он не мог дышать, не мог говорить, не мог ничего, кроме как держать его. Его плечи вздрогнули. Горло сдавило так, что воздух с трудом прорывался наружу. Вцепившись в Джорджа, Макс вжался лицом в его плечо, словно мог впитать его запах, сохранить его в своей памяти, не дать ему исчезнуть. Он тихо, беззвучно разрывался на части, начал сжимать его ещё сильнее, как будто мог удержать его здесь, в своих руках, в этом мире, где всё рушилось, но где он нужен был. Где он нужен был ему. — Забери меня с собой… Это был не приказ, не просьба. Это была мольба. Потому что жить без него Макс не хотел, но Джордж уже не слышал его. Старший выдохнул. Рвано, сломано, почти жалобно. Еще один рев сорвался с его губ, глухой, поломанный, сырой от боли, от разрывающей сердце пустоты. Это был не просто крик утраты — это был крик человека, у которого забрали всё. Джордж слышал его. Но мир не мог вернуть ему Джорджа. Не твоя виiна — Океан Е. Макс тогда получил ещё один выстрел, но не погиб. Он оставил себя умирать на поле боя, но судьба распорядилась иначе. Спустя всего день после того, как пуля пронзила его тело, Нацистская армия подписала мирный контракт с Британией. Война закончилась. Но какой ценой? Макс потерял всё. Родных, друзей, боевых товарищей — всех, с кем он делил окопную грязь, холодные ночи и последние крохи еды. Он потерял самое дорогое, что у него было, — любовь. Любовь, о которой он не мог говорить вслух. Любовь, которой мир не дал шанса. Апсент — Можно я с тобой? Макс шагал медленно, осторожно, словно боялся спугнуть покой, поселившийся в этом месте. Весенний ветер играл в его седых волосах, приносил аромат цветущих деревьев, касался кожи тёплыми, почти ласковыми руками. Под ногами шуршали лепестки, укрывшие тропинку, ведущую к месту, где он оставил часть своей души. Он остановился перед знакомой надписью, проведя пальцами по высеченным буквам. «Джордж Вильям Расселл — 1922-1945» Тридцать лет. Макс как вчера помнил тот день, когда собственными руками похоронил его, будто боялся доверить это чужим рукам. Под этим небом, там, где солнце всегда падало мягкими лучами, согревая его могилу, где цветы каждый год будут тянуться к небесам, словно Джордж смотрит на него сквозь их тонкие лепестки. В ту ночь, проснувшись после долгого сна и поняв, что выжил — Макс в порыве отчаяния приложил к виску ручной револьвер. В левой руке лихорадочно сжимал тонкий браслет — тот самый, который Джордж передал Ландо. Но вдруг, перед легким, но решающим кликом в дуновении воздуха, услышал тихий шёпот в голове: «Ты должен жить. За нас. За всех, кто не успел.» И Макс вправду жил. Научился всему заново. Научился жить и двигаться дальше. За эти годы он сделал многое. Получил награды за службу, пустые, но заслуженные. Посвятил себя работе, чтобы не сходить с ума от тревожных мыслей и ненависти к себе. Построил дом у моря — там, где Джорджу бы понравилось. Там, где ветер мягко шепчет истории прошлых лет, где волны несут в себе бесконечную беседу с небом. Каждый день любил приходить сюда, к его могиле и говорить с ним обо всём в мире — рассказывал как прошел его день, обсуждал новости, читал для него книги и просто проводил время там. И он больше никого и никогда не смог полюбить, но судьба снова сыграла с ним злую шутку. Он женился. Женился на дочери своего начальника под давлением общества, что он уже в возрасте, что пора обзавестись семьёй. А Максу было все ровно, ему уже нечего было терять, ему казалось — что все вокруг лишено смысла, и женитьба не проявит никаких изменений в его жизни. Он Келли и правда не любил, и не смог бы, даже если бы и постарался. Но он её уважал, как человека, который не требовал от него объяснений, нежности или любви. А она же в свою очередь не пыталась занять место в его сердце, и терпеливо ждала, пока у этого невероятно сильного человека появится место для нее в его сердце. Иногда она с тоской смотрела в окно по утрам и видела, как Макс идёт по дорожке, держа в руках цветы. Видела, как он склоняется над могилой, аккуратно заменяя засохшие лепестки на свежие. Видела, как долго он стоит там, не говоря ни слова, наслаждаясь приятной тишиной. За то время, которое прошло, Келли родила ему сына. Мальчик унаследовал её темные глаза, но волосы у него были, как у Макса в младенчестве — золотистыми. Но несмотря на внешние сходства, с каждым годом Ферстаппен замечал, что Логан всё больше напоминает ему Джорджа, нежели чем его самого или Келли. Простая манера дуть губы, когда что-то не получается, тонкая грация движений, даже то, как он смеялся, закидывая голову назад — все напоминало ему его. Макс часто думал: а вдруг это он? Вдруг Джодж вернулся к нему таким образом? А к тому периоду время шло быстро и вот, его чадо подрос и по своему желанию поступил в медицинский. И когда Макс узнал об этом, он долго молчал, держа в руках письмо о поступлении. Потом бережно улыбнулся, выходя из оцепенения. «Конечно. Он бы так и сделал». Но даже несмотря на всё — на семью, на сына, на успех — он по-прежнему ждал. Ждал дня, когда снова увидит своего ангела. И вот, по иронии судьбы, сегодня он снова здесь. Макс медленно присел, на автомате аккуратно убирая засохшие цветы, другой рукой оставляя свежие. С теплотой, по привычке, провел пальцами по гравировке на камне и слова, вырвавшиеся из глубин его души потерялись в порыве весеннего ветра: — Я люблю тебя, — прошептал он. Что-то тёплое скользнуло по его щеке, и он легко смахнул слезинку, когда сзади раздался лёгкий топот. К нему подбежал маленький мальчик, двух-трёх лет, и крохотное тельце крепко обняло его ногу. — Дедушка! Макс взглянул на него с улыбкой и легко поднял его на руки. И вот снова. Он снова увидел Джорджа. Он был везде. В сыне. В внуке. В солнечном свете, согревающем его лицо. В ветре, играющем в прядях его волос. В цветах, что росли вокруг. «Этот неугомонный так и не успокоился в небесах, — с улыбкой подумал Макс. — Решил испытать меня до самого конца». Мальчик в это время что-то рассказывал, щебетал, улыбался, болтал ножками в воздухе. Макс в последний раз взглянул на могилу прежде чем тихо выдохнуть: — Спасибо,— и развернувшись пошел дальше, слушая беззаботный детский голос, чувствуя как в спину ему дул все тот же весенний ветер.