Прошу, вспомни нас...

Как же хочется быстрее очнуться!

Увидеть лишь то, что безумно хочу!

Наконец-то реально проснуться

Где давно в искушениях сплю...

Подписывая договор об участии со старшим братом в продолжении нашумевшего на весь мир эзотерического шоу «Битва Сильнейших», Олег и представить не мог, что оно станет катализатором для разрушения их отношений. Битва раздавила в них слишком многое. Одержимость манией соперничества и желанием доказать, что как практик он намного лучше, вынуждали младшего из Шепсов говорить очень гадкие и омерзительные вещи Саше. Данное когда-то друг другу обещание не смешивать работу с личным словно стёрлось из их памяти. Это началось не сразу. И выпуск с Иудой – та самая причина разрыва их братской связи на «до и после». Олег оправдывал своё поведение тем, что это старший изменился до неузнаваемости. Чужие шутки, что кому-то сдавила голову корона уже не смешили. Более того, его и самого стала раздражать надменность Саши. Бесила так сильно – чуть ли не до отвращения к родному человеку. И он срывался, иногда даже не замечая собственного перехода с безобидных насмешек на открытые провокации, граничащие с оскорблениями. Бывало, эти неприятные выражения вылетали из его рта и на семейных встречах. Казалось, присутствие матери с отцом и других членов их семьи должно было его как-то тормозить. Но непонятная ненависть в его душе не переставала расти, поэтому и затыкался он только после исчезнувшей улыбки Сашки, осуждающего взгляда мамы и настороженного вопроса в глазах сестры. Да и сам Саша вёл себя не лучше. Только и делал, что выбрасывал саркастичные фразы на камеру по отношению к Олегу, чего уж стоит та самая шутка про бастарда. А после съёмок умело избегал и игнорировал младшего, при серьёзных разногласиях даже не отвечая на звонки. Звонил ведь Олег тоже не по пустякам: остывал он почти сразу же после брошенных на эмоциях слов. Но по-настоящему задумываться о сказанном начинал лишь ближе к вечеру, когда Саша открыто демонстрировал свою обиду. Когда одиночество съедало, а тишина давила и почти требовала набрать того единственного, кто действительно придёт на помощь в любой момент, даже если ранее на него выливали тираду грубых фраз.  И Олег, питаясь муками совести, звонил. Вот только желания извиниться хватало ненадолго: после третьего сбрасывания он взрывался по новой. Всё это смутно напоминало чужие манипуляции из детства: когда подростковый Олег в чём-то умудрялся провиниться, Саша не ругал – он молчал, лишь осуждающе смотрел и качал головой. Затем включался тотальный игнор: ни словечка, ни претензий сказано не было. Ни-че-го. Даже замечания и лёгкие наказания от родителей не действовали на совесть так профессионально, как это получалось у ближайшего старшего брата. Вот только сейчас они не в детстве. «Я, блять, уже не тот маленький мальчик. Ещё бы открыто мне заявил, мол: "Олеж, ты знатно проебался"», – недовольно хмурясь, думал Олег, отбрасывая от себя телефон. И он совершал то, что хорошо умел делать каждый из семьи Шепсов – упёрто стоял на своём мнении. Запирал в дальний ящик единственную адекватную мысль приехать в Сашин дом, наконец объясниться и поговорить друг с другом. Ожидаемо не приезжал, изредка лишь, когда совсем простить себя за прошедший день не мог, с тоской писал смс: «Прости меня, Саш», тоже оставленное без ответа. Потом, следующим утром, в готическом зале они оба вели себя так, словно этого негатива в их жизнях никогда и не было. А потом это всё повторялось. Раз за разом, день за днём они высасывали жизненные соки друг из друга. Внешне в них все продолжали видеть пример здоровых семейных отношений. Правда, никто и догадаться не мог, как тяжело было им поддерживать эту легенду, особенно в мрачный период конфликтов и ссор. Один из таких вечеров как раз стал одновременно и самым худшим, и самым лучшим в их жизнях. Они собрались в съёмной квартире Олега, чтобы обсудить, какой подарок на юбилей дарить старшему из их братьев. Как с семейного мини-совета они перешли на очередные рабочие разборки, не понял ни один из Шепсов. – А кто тебе вообще, блять, сказал, что я изначально хотел участвовать с тобой в одном проекте? Конечно, ты же у нас весь такой идеальный и самый могущественный, что не замечаешь своей короны... – казалось, эти яростно-гневные голоса слушали уже все соседи, заедая их попкорном. – Что?.. – сиюсекундно Александр растерял весь свой запал, бездумно пялясь куда-то сквозь младшего. А в голове набатом билось одно: «Он больше не хочет со мной сниматься». Олег сперва и не понял, что его оппонент затих. Тихое, заглушенное собственными громкими репликами слово тоже пролетело мимо его разума. И гнева как не бывало, когда наткнулся на потерянное лицо своего брата, жаль поздно. – Саш... Я не это хотел сказать, – на душе стало липко и противно от себя. Саша понимающим не выглядел: обнял себя руками так, словно хотел отгородиться от всего мира, включая самого близкого человека. Олег сделал попытку дотронуться до его руки, но не успел: отпрыгнули, как от огня. Александр же искренне пытался взять себя в руки, не дать понять, насколько глубоко его задели чужие слова. Надеялся успокоиться до того момента, пока не поймут, что ситуация вышла за пределы их контроля. Но они ещё с детства чутко отслеживали перепады настроения друг друга. И никакая обида, никакая перепалка не убила бы в них это. Только вот родных прикосновений Саша сейчас не хотел. И он снова вспылил, хоть и думал ранее, что пустота внутри засядет в нём сегодня надолго. Вместо варианта прислушаться – подорвался к шкафу. Чуть подрагивающими руками стал надевать на себя синюю толстовку: ещё утром Олежка уломал его на ночёвку, как в старые добрые времена. Олег же, как заворожённый, наблюдал за чужими метаниями. Очнулся лишь когда дошло, что берут ключи от машины. Его ключи, к слову. – Куда ты собрался? Я же сказал, ты неправильно меня понял... – ещё несколько размашистых шагов, и вот, они вновь стоят рядом. – Разрывать контракт поеду, чтоб ты, маленький, доволен был, – обычно нежное прозвище теперь звучит едко, в надежде осудить. – Не глупи, ты же сгоряча это, – всё же берёт за руку и успевает заметить мелкие слезинки на чужих веках. – Не трогай меня! – отталкивает и резво начинает шнуровать белые, вычищенные до идеала сникерсы. Олег всё ещё понять не может: так умело и профессионально издеваются над ним или действительно сейчас поедут прямиком в редакцию Битвы. От Саши можно ожидать буквально всё что угодно – даже при возможности чувствовать старшего на ментальном уровне, невозможно было залезть в его голову. Но одно ему ясно очень хорошо: если отпустит снова, то саморучно похерит всё, что они ещё день назад так пытались наладить. Поэтому не даёт возможности Сане надеть на себя второй сникерс и не очень сильно, но всё же впечатывает его в стену прихожей, заставляя посмотреть на себя. Вот он – тот самый момент, который вывернул их жизни наизнанку. Та самая точка невозврата, породившая в них чувство, намного более сильное, чем ярость и ненависть – страсть, месяцами позднее перетекающая в жгучую любовь. Но сейчас не об этом. – Ты никуда не пойдёшь. Извини меня, я правда не считаю так, – в ответ молчание. – Я же очень хотел сразиться против тебя, помнишь? – новая волна игнора. – Выпусти меня, иначе я... – Иначе что? Что ты мне сделаешь? – ни намёка на усмешку или улыбку. «Олежек» едва ощутимо приподнимает чужой подбородок и максимально серьёзно смотрит прямо в глаза. Жаждет, чуть ли не до жадности, заткнуть чужую злость. Всё это смутно напоминает тот самый страшный выпуск за их совместную историю съёмок – эпизод с проклятием Иуды, когда Саша точно так же непонятно зачем и с какой целью угрожал ему, после чего переводя всё в шутку: «– У Олежечки эго заговорило. – Да здесь эго говорит только твоё, в этом-то и суть. – Да нет. Щас дойдет до того, что, понимаешь, Марьяна предложила практику, и мы друг друга ударили по морде. А Олежечка сейчас получит не практику. – А что? – Ну, мало ли. – Ну что? – Прилететь-то может...» Александр будто считывает это воспоминание из чужой головы, так и не заканчивая свою фразу. Олег же ждёт продолжения. Правда, ожидал он словесной реакции, а не ответного грубого толчка в грудь. Поэтому запинается о Сашину же обувь, успевает обхватить его талию, но не восстановить равновесие, заваливаясь спиной на вешалки, больновато ударившись о них. Кадр как из мыльной оперы или типичного турецкого сериала. Был бы таковым, если закрыть глаза на то, что они братья, еще и из России. Саша валится прямиком на него, почему-то засматриваясь точно не в глаза, а туда, что находится пониже. Шумно сглатывает, не понимая, почему резко в горле стало так сухо. Пытается освободиться из крепкого кольца рук сам, хоть и знает, что физически Олег его превосходит. Тяжело вздыхает: – Ну, отпусти, Олеж. Никуда я не поеду, всё, твоя взяла, – Олег не верит, обнимая ещё крепче. И тут, опять же, как в кино – этажом выше что-то оглушительно громко, со свистом и последующим сборищем мата, падает. Оба ощутимо дёргаются, буквально на секунду прикрывая глаза. А потом чувствуют, как касаются друг друга губами. Кто и как начал – ни малейшего понятия. Ещё через секунду Олег панически открывает глаза, начиная осознавать, ЧТО только что произошло. Кто и как продолжил – всё ещё тайна. Мгновение, и то, случившееся только что, уже не случайное касание губ. А намеренный поцелуй, переходящий в яростный бой с самим собой. Отрывается Олег тоже первый – не когда в груди стало не хватать воздуха, хотя это тоже было близко к правде. Остановился он после чужого чего? Стона?.. – А я уж подумал, ударишь, – пошутил, пытаясь перекрыть собственное смущение: он чувствовал, насколько был сейчас красным. Прямо как школьник, впервые поцелованный девочкой мечты. – Никогда в жизни... – выдохнул в самые губы Саша, через пару секунд полностью отстраняясь от брата. Второй ногой небрежно снял с себя сникерс и, не став, как обычно, аккуратно убирать их, чуть заторможенно поплёлся на кухню. Щелчок чайником, тихий звон кружек об стол и полностью охуевший Олег, продолжающий стоять у вешалок. – Ты идёшь или нет? Я налил нам чай, – наконец отмер и быстро, едва ли не бегом, пошёл следом за старшим. Той ночью они уснули лишь под утро. Поначалу долго и эмоционально разговаривали за столом: не обошлось и без слёз. Оба устали в одиночку тянуть всё это, двоим не хватало объятий друг друга. Олег плакал, да так сильно, как никогда прежде. Извинялся за все грубые фразы, сказанные по глупости. И снова плакал, вынуждая и Сашу плакать с ним. Второй тоже пообещал впредь задумываться о чувствах Олега, прежде чем шутить подобным обидным образом на камеру. Затем ещё дольше разговаривали о жизни и их будущих отношениях. О том, как будет тяжело и готовы ли они пойти на подобное. О том, насколько серьёзной ступенью это будет в их жизнях – или так, развлечение на разок. – Олеж, если ты хочешь меня... по приколу, лучше давай забудем этот день, как... – Нет! Александр чуть приподнял правую бровь, безмолвно намекая на продолжение. Даже промолчал на очевидную бестактность, когда в очередной раз его перебили. – Сашуль, – что-что, а уменьшительно-ласкательные от Олега всегда заставляли сердце Саши биться чаще. Тот говорил так нечасто, но каждый, хоть и редкий, раз бил в самую душу. – Я клянусь, клянусь всем, что сейчас имею: всей популярностью, известностью, да чем угодно ради тебя. Обещаю, что больше ты никогда не услышишь от меня той хуйни, что я нёс этими месяцами. Ни-ко-гда, слышишь меня? «Сашуля» же думает, что если скажет хотя бы слово, то тут же заревет по новой. Поэтому слегка кивает. – Знаешь, что я хочу сейчас сделать? – шёпотом спрашивает Олег и берёт чужие холодные руки в свои несмотря на то, что совсем недавно они пили вторую чашку горячего чая. – Что?.. – также шёпотом отвечает мужчина, мысленно радуясь, что наконец способен залипать в любимые зелёные глаза столько, сколько захочет. – Поцеловать тебя, – наклоняет голову набок. – И точно не по приколу. – Так целуй... Раз не по приколу, – отзеркаливает положение лица. И Олег целует, даже не вздрагивая от ледяных рук на своей шее. Пальцами он массирует чужую голову, плечи, затем и спину. Целует в нос, щёки, лоб, после чего опять в губы. Саша отпускает ситуацию, полностью отдавая над ней контроль другому человеку. Он, не задумываясь ни на секунду, доверил бы младшему всю свою жизнь, зная, что тот его не подведёт. – Пойдём спать. Светает уже, а ты замёрз. – Как всегда? – Как всегда, да... Ложатся спать они тоже вместе, даже не сговариваясь, как и где кто будет лежать. У обоих складывается ощущение, что так всё и должно быть. Лениво целуются в кровати ещё минут двадцать, переплетая свои ноги. Олег укрывает их одним одеялом на двоих. И греет, греет. Они и раньше спали рядом, но ни одна из тех ночей и рядом не стоит с этой. Когда не хочется отпускать из своих объятий, когда не можешь надышаться спокойствием и уютом, царящим только в этой спальне. На утро они также не отлипают друг от друга: умываются вместе, шуточно толкая друг друга; готовят завтрак вдвоём; всё же вспоминают о забытом подарке и делают интернет-заказ. И снова целуются, обнимаются, опять целуются.

***

Второй готический зал впервые снимали настолько долго: сначала длительное время ждали самого главного «опуздуна» проекта – Левина; затем то один не той походкой зайдёт, то второй запнётся; в процессе так вообще были перебои со светом и камерой. Испытание не так давно проходили трое: сам Саша с излюбленной тростью в руках, Соня в роскошной меховой пелерине с подаренными на удачу Шепсо-серьгами и уже упомянутый выше Максим. Экстрасенсы, как коршуны, налетели на поведение Шепса. Ещё и колдун раздражал тем, что отчего-то не мог признать правду – ту машину в снегу они ведь действительно толкали. А сейчас картина вырисовывается такая, что его коллеги собственноручно выставляют его лжецом. Становилось неприятно, но после стало лишь хуже: не дожидаясь личного согласия, Артём подошёл к медиуму ближе. Заглянул в глаза, считывая что-то своё. Он хотел было закрыться и ментально выстроить между ними стену, но передумал. Любопытство, изощрённое карим оттенком чужих зрачков, взяло своё. – Понятно, – вампир быстренько вернулся в ряд. – Александр начинает путать видения с реальностью, – выразительный и непонимающий взгляды встретились. – Опасная история. Заладил про шумы и плохие знаки: «Ага, других тем для обсуждения уже нет», – пронеслось в голове мужчины. Это он-то теряет связь с границей мёртвых и живых? Смешно и забавно. – Я считаю, Александр подустал. Ему нужно отдохнуть, – медленно и размеренно говорит Артём, пристально всё это время смотря на него. – Когда медиум начинает путать галлюцинации умирающего человека с действительностью – это звоночек. Саша искренне забавляется с чужой реплики: серьёзно, это Краснов сейчас говорит ему на полном серьёзе? Нормально же за камерами общались. Олег же сжимал кулаки за спиной, не позволяя объективам отследить его злость. Было не важно, что Тёма – их общий друг: даже ради контента он ни за что бы не согласился сказать подобное Своему Сашеньке. Хотелось вмешаться: грубо, агрессивно и со смаком. Как в первой Битве Сильнейших с Владом. Но там были оскорбления, а здесь – обычное мнение. Да и Сашка потом будет недоволен... Поэтому приходилось молчать, время от времени сжимая зубы плотно и сильно. В такси, когда рабочий день закончился, Олег пристально наблюдал за притихшей его половинкой, что очень было на него не похоже. – Тебя так задели слова Артёма? Он же в гримёрке сказал, что немного переборщил. Ты же не принял его слова всерьёз? М, Саш? – негромко спросил, легонько толкая мужчину в плечо. – Всё хорошо, просто хочу домой, – ответ был настолько тихим, что Олегу пришлось пододвинуться ещё ближе, чтобы расслышать его через громко проезжающие машины. Младший никогда глупым не был: быстро сообразил, что в этой поездке они помолчат. Но чисто морально было очень тяжело смотреть на тусклую его звёздочку, которая на съёмках второго готзала так ярко блистала. До тех самых слов Краснова. Ну и, возможно, Череватого. Поэтому он придумал маленькую шалость, уже предсказывая, как будет угарать его солнце. Зашёл в Яндекс Музыку, нашёл нужную песню и отмотал до определённого момента. С ухмылочкой опять толкнул брата и сказал: – Эй, я такую песню нашёл. Послушай, закачаешься! – Я не хочу, – дело набирает не очень хорошие обороты, но и Олег сдаваться не планирует. – Пожалуйста, ну ради меня... – смотрит щенячьим взглядом и уже готовится нажимать на плей. – Хорошо, врубай что хочешь, – всё же находит силы на улыбку, ведь чего не сделаешь ради любимого. Он же тоже чувствует, что своим поведением прибавляет тому тревоги, но чтобы полностью вжиться в роль позитивчика, даже великому Александру нужно время. Олег посмеивается ещё до начала этих прекрасных слов. Он полностью согласен и понимает автора этой песни! В наушниках наконец играет нашумевший на весь Тикток, трек: I love you, Саша (Я тебя также) Ты ведь хочешь? (Даже очень!) I love you, Саша (Я тебя также) Ты ведь хочешь? (Даже очень!) Сдвигается к старшему вплотную и прямиком в другое, левое ухо шепчет: – Вот и я хочу, даже очень, тебя. Александр громко, на весь салон, ржёт. Чудом успокоившись, не обращая ни малейшего внимания на настороженный взгляд таксиста, говорит: – Я тебя также. Так сразу и не скажешь, но теперь в тесной машине их окружает уже и не тревожно-депрессивная атмосфера. Воздух искрится другим манящим огнём, понятным только им двоим – он наполнен безграничной любовью, которая с годами лишь крепчает; душистыми нотами страсти и неконтролируемого желания сплести тела друг друга вместе прямо здесь и сейчас; будоражащим стремлением и очень возбуждающим представлением, как скоро – по приезде, они сорвут с партнёра одежду прямо на пороге. Водитель тактично молчит и даже не думает задавать какие-то интересующие его вопросы. Даже решает не влезать в их разговор излюбленным каждым таксистом: «А вам не дует?». Вот и правильно, потому что эти двое уже раздевают друг друга глазами, распаляясь только сильнее в тот момент, когда улавливают подобную мысль в родной голове. Мысленно удивляясь, мол, не думают в этот момент так же. Хорошо всё же, что экстрасенсы не все окружающие тебя люди. И не любовная ведьма, как Ольга Якубович, которая с каждым готическим залом начинает подавать всё более и более провокационные намёки в их сторону, невольно заставляя думать, что их раскрыли. Почему именно в этот момент у Саши в голове появляется образ Оли – той, с которой он частенько сплетничает за обедами в столовой или за чашечкой кофе перед съёмками, – он не представляет. Возможно, причина кроется в чужой странной фразе, брошенной на утренней проходке словно случайно. Или хер её разберёт, но он решает не посвящать в знание этого всего, Олега: – Саша, иногда стоит быть более осторожным, когда пытаешься что-то утаить, – девушка по-странному улыбается в ответ на растерянный взгляд друга. – Не беспокойся, мы сохраним твой секрет, – закончила свою мысль, легко кивая в сторону своей куклы. Но это проблема будущего его, о чём сейчас задумываться совершенно нет желания. Не тогда, когда на тебя смотрят со всей любовью, заботой и теплотой. Поэтому очень хорошо, что водитель не умеет считывать энергетику, или ещё хуже, улавливать чужие мысли, такие же острые и чёткие, как лезвие заточенной бритвы. Практик выкидывает из головы остальные ненужные образы, оставляя место только для того, кто действительно имеет право там поселиться, и желательно на вечность. С того самого рокового дня прошло почти два года, за время которых они узнали друг друга ещё лучше. Хотя, казалось, куда уж ближе: и так понимали другого с полуслова. Достаточно было одного взгляда или касания для собственного спокойствия, что всё у них хорошо. Сексуальная сторона жизни была по-насыщенному незабываема: по ночам – до звёздочек в глазах и сорванных голосов; в дальних гримёрках или отдалённых примерочных – до игры под названием «Кто первый застонет – проиграл. Тот, кто был громче, – готовит ужин». Позиции в постели меняли тоже часто, правда, Олегу пришлось здорово постараться, прежде чем у него получилось уломать Сашку на роль актива. Первые полгода были особенно тяжёлыми: старший только и делал, что подставлялся сам, отсасывая и отдрочивая так эффектно, что подгибались ноги. Учил и наставлял даже в сексе, но сам не брал ничего. До поры до времени, конечно. Кто-кто, а Олежка убивать чужое терпение очень даже умеет. Жаль только, что целоваться везде, где хочется, – это против правил. Хотя хотелось постоянно, едва ли не до дрожи в коленках: так жаждали большего. Те же полгода находиться раздельно было просто невыносимо. Даже в отдельных испытаниях скучали друг по другу так, что хотелось лезть на стены. Поэтому и ныкались поначалу в тёмных местах везде, где только можно. Потому что скучали очень сильно. Но и спустя два года не особо что поменялось: как были иногда отбитыми, так и остались. Даже не скажешь, что кто-то из них старше первого на целую дюжину лет. Такси высадило их, как и всегда, за три квартала до дома в целях сохранить его конфиденциальность. Улицы освещались настолько плохо, что они едва себя-то видели. Темно, хоть глаз выколи, но это Шепсов не заботило ни на грамм. Темнота в их мире приравнивалась к приятной тишине, плавно перетекающей в комфортное времяпрепровождение. Тишина же будила в них чувство защищённости и призыв касаться своего любимого так нежно, с таким трепетом, что путь домой освещали не давно сдохшие фонари, а любовь. Их любовь – сладкая, сокрушительная, светлая. И Саша, убедившись, что поблизости нет людей, а машина скрылась за поворотом, наконец позволил себе то, чего неимоверно хотел целый день. Со всей присущей только ему, непрекращающейся ни на миг заботой, сцепил кольцо из их рук. Преподнёс тыльную сторону ладони Олега к своим губам и поцеловал её так мягко, глазами посылая искорки любви. Так и шли бок о бок, беззаботно смеясь и крепко держась за руки. В ушах по одному наушнику с уже абсолютно незнакомым плейлистом, играющим тихо-тихо, фона ради. За ужином больше целовались и липли друг к другу в непозволительной близости, чем нормально ели. Ночью, уже в постели, шептали друг другу всякие ванильные нежности. – Я тебя, – поцелуй в подтянутый живот Саши, распластавшегося под ним. – Так, – влажное прикосновение губ к чужой груди. – Люблю, – на этот раз укус-метка в левое плечо. Всего пара секунд, и доминировать уже приходит очередь старшего. Так отбирали первенство они почти постоянно. Слегка тянет за пышные волосы Олега: не грубо и не резко, отрывая от себя. – А я тебя. Ещё сильнее, – перекладывает руки с головы на родную шею, пальцами гладит немного мокрую от пота кожу. В следующее мгновение ощутимо грубовато пристраивает к себе, уже самостоятельно целуя, но в губы. Языки пересекаются так же по-родному правильно, как и их оголённые тела с ярко пульсирующими, соединяющимися аурами. Стонут в рот друг другу тоже одновременно, причём не сговариваясь. – Сашу-уль, – зевнув, лениво, но с любовью в голосе зовёт Олег: после горячей связи его всегда разнеживало и тянуло в сон. – М-м-м? – вопросительно промурлыкал, словно вовсе был не человеком, а реальным котом. Младший за всё это время новых для него отношений разгадал одну очень интересную деталь: как из старшего, всегда серьёзного и рассудительного, вечно тревожащегося мужчины слепить до одури нежного и смущённого котёнка. Оказалось, что для свершения этого чуда звать просто «Саша» или «Саня» мало. Олег больше с самого себя удивился: как так вышло, что он не заметил раньше, насколько его старшему брату заходят милые прозвища. Если говорить честно, то понял он это совершенно случайно. Никогда не обращал внимания, но тогда, на одной из тусовок Саши с его близкими друзьями, обратил. Да и Саня никогда не намекал и не просил называть его как-то по-особенному. В тот день он впервые осознал, что ему такими лучезарными глазами не улыбались. Тогда и начал экспериментировать по-приятному в их отношениях, с каждым разом вызывая всё больше и больше смущённых улыбок: – Сашенька, я приготовил нам завтрак, – окончательно будит поцелуями сонного старшего и ловит чужой недоуменный взгляд. – Сашуля, ты у меня такой красивый, – двойной прилив нежностей, и Саша уже к нему ластится. – Шурочка, тебе вызвать такси? – даже такое, редко используемое имя, радовало его любимого. Ради брата он готов сделать в этом мире что угодно. И эти уменьшительно-ласкательные – только начало. – Давай в выходные съездим на дачу? Отдохнём, пожарим шашлыки, развеемся, – со всем удобством укладывается на его плече. – Тебя же не затащишь туда, что изменилось? – услышанное так тяжело принять за реальность, что смотрит настороженно. – Я просто устал столько работать, – не говорит и не обвиняет: «Ты постоянно работаешь, после съёмок ещё и до ночи застреваешь в документах», потому что родные голубые глаза прекрасно это понимают и сами. – Хорошо-хорошо, Олеж. А теперь спать, – выключает лампу возле кровати и целует в лоб. Засыпают быстро, не подозревая, какие устрашающие перемены их ждут дальше.

***

Комнату освещали редкие, но палящие лучи солнца. Город потихоньку просыпался, вместе с ним и, заряженный субботним утром, Александр. Он носился туда-сюда и собирал небольшую сумку в дорогу, перекусывая бананом. Олег же, разнеженный наконец пришедшим выходным днём, уже дважды передумал и мысленно пинал себя за то предложение уехать за город. Хотелось выспаться, а не вести машину в такую рань. – Саша-а-а, а может, не поедем никуда? Отоспаться можно и дома, а ещё мы можем принять совместную ванну. Так давно этого не делали, – с надеждой в голосе спрашивает Олег, развалившийся на гостевом диване. – Здрасьте, приехали! Олег, ты сам мне это и предложил, – руки в бока, пристально наблюдает за младшим. – Ну-у, да... – Хочешь, на обратной дороге поведу я? – догадывается, ведь чувствует ментально всегда лучше всех, что кое-кто просто не хочет столько времени тухнуть за рулём. – Ура-ура, тогда поехали! – настроение меняется как по щелчку. Через мгновение Олег уже оказывается рядом и целует мужчину в щёку. И всё бы ничего: типичная подготовка к дальней поездке, путь оба они знали как свои пять пальцев: своей многодетной семьёй собирались там по несколько раз за месяц. Но что-то тревожное и мрачное поселилось в нём со вчерашнего вечера. Что-то, что не спрашивает разрешения, прежде чем переступить порог дома – оно врывается грубо и без спроса, расшибая всё живое на своём пути. И это самое что-то заставляло Сашу вот уже минут семь вглядываться в своё отражение, будто где-то за синими линзами скрывается оно – страшное, потайное нечто. – Саш, у тебя там всё хорошо? – вздрагивает от громких стуков в дверь. – Д-да. Да, – тяжело сглатывает и всё же переводит взгляд на свои руки, сразу подмечая лёгкую дрожь. – Выйду сейчас, линзы просто надеть не мог долго, – врёт как дышит: за столько лет практики с ними уже не бывает такого, чтобы он испытывал какие-то трудности. Включает кран и медленно, продумывая каждое движение, моет руки. И вовремя: дверь приоткрывают, и в проёме появляется чуть встревоженная макушка Олега – не поверил, значит. Ждёт, стоит рядом, пока Саня одевается – не отходит ни на шаг, готовый защищать брата даже от собственных переживаний. В машину садятся почти на веселе: Олег, привыкший к частым перепадам настроения своего родного, уже знает, что делать. Включает самый дурацкий плейлист и ловит со стороны любимый бубнёж с просьбами (что скоро могут стать мольбами) остановить это «насилие над музыкой». И умело, в связи с наработанной годами Шепской упёртостью, его игнорирует. – Если хочешь... – озорно начинает младший, между словами прерываясь на смех из-за молниеносной и протяжной, полной обречённости, ответной реакции: «О не-еееет». – Танцевать, танцуй, танцуй, – переводит всё своё внимание на дорогу. Встают на светофоре очень вовремя, потому что в планах у Олежи по-ребячески пропеть и так уже заебавшую всех следующую строчку: – Ну а если хочешь петь, – придвигается почти вплотную к Саше, невольно наслаждаясь вкусным запахом. – То пой со мной! – в самое ухо. – Ну, чё не подпеваешь? – на фоне тем временем продолжает играть «Нам бояться не к лицу, кайфуй, кайфуй». – Я удалю-ю тебе тикток, тикто-ок, – не удерживается и тоже смеётся. – Не удалии-ишь! – показывает язык, побудивший второго закатить глаза. Загорается зелёный, и машина трогается с места. – Всё получится, поверь, само собой. Минут сорок едут без приключений: напряжение, как всегда благодаря Олегу, спадает. Плейлист «бесячих» песен Саша всё же выключает и демонстративно, как любит делать всегда, показывает, насколько сильно он наслаждается блаженной тишиной. Но вот только в молчанку у кое-кого за рулём играть желания нет, поэтому вместо рычага переключения передач решает использовать чужую худую коленку. Справа молчат, и, судя по всему, реагировать не собираются. Такое этого кое-кого тоже не устраивает, вынуждая повести себя более провокационно: – Расслабься уже, папочка, – рука продвигается к внутренней стороне бедра, пока глаза продолжают неотрывно следить за дорогой. – Олежек, ну не здесь же... Ох, – воздуха резко не хватает, Александр чувствует, как через плотную ткань джинс родные тёплые пальцы накрывают его промежность. – А если... – собирается с мыслями: пока в салоне становится жарче, в штанах ощутимо теснеет. – Если увидит кто? Ну, прекрати, – счастливо смеётся, поведением тут же противореча самому себе. Саша ничего не понимает, но через пару секунд его тело и голова вновь напрягаются. Не помогает ни рука, всё ещё сжимающая через джинсы вмиг опавший член, ни присутствие рядом самого ценного в жизни человека. Такое чувство, что мир вокруг них меняется прямо сейчас, сгущается тьмой. Саше становится душно, и в этот раз не от безбашенности Олега. Или дурно: тошнота неприятным комком подходит к горлу – хочется выйти, выйти прямо сейчас. Собирается было попросить остановить машину, но язык как чужой: почему-то немеет и отказывается подчиняться хозяину. Вместо просьбы приоткрывает окно чуть ослабевшей, дрожащей от напряжения рукой. И тут приходит оно: то ли паническая атака, то ли начинающийся приступ. Ни то, ни другое не звали, блять. Зрачки расширяются в такт участившемуся пульсу, а глаза приковываются к горизонту напротив, который становится всё более мрачным. – Дорога почти пустая, все нормальные люди... Олег предложение не заканчивает, когда рядом сидящий Саша вдруг заставляет его сильно вздрогнуть: – Мотоциклисты... Олег, смотри, блять, на дорогу! – его голос пронизан паникой, срывается на крик, и младший инстинктивно дёргает руку обратно к рулю. «Какие к чёрту мотоциклисты?..» – мелькает в голове неозвученная мысль, но парень послушно отдаёт всё своё внимание трассе спереди. И в этот момент, словно в ответ на чужую тревогу, мимо пролетают три мотоцикла, рёв двигателей которых оглушает. Казалось, с каждым их пугающим манёвром пространство вокруг сжимается всё сильнее и сильнее. Саша невольно замирает, наблюдая, как байкеры, не обращая внимания на скорость и чудовищную опасность, делают рискованные повороты и петляют между полосами в опасной близости от их машины. У обоих перехватывает дыхание: каждая секунда кажется вечностью, и Александр мысленно пытается обезопасить своего маленького, не отрываясь от мотоциклистов ни на секунду. – Заебали, ёб твою мать, меня эти с ума сошедшие гонщики! – агрессивно вырывается у Олега, хотя собственные мышцы отчего-то напрягаются в ожидании удара. Но вместо того, чтобы столкнуться с экстрасенсами, байкеры исчезают вдалеке, оставляя после себя лишь шлейф чокнутого адреналина, всё ещё глухо вибрирующего в воздухе. Несколько мгновений тишины дарят им такое необходимое сейчас чувство спокойствия. Напряжение начинает постепенно спадать. Саша, облегчённо выдыхая, делает над собой усилие с целью расслабиться, когда позади раздаётся новый рёв моторов. Олег, всё ещё не отошедший от прошлого пиздеца, в зеркалах заднего вида замечает мчащуюся на огромных скоростях, машину. Прямиком на них. Будто водитель позади уснул и давит на газ. Серый автомобиль был уже слишком близко, когда Шепс резко повернул руль в правую сторону, давя на газ в надежде, что у него получится избежать столкновения. Вот только не вышло... Белый шум, перекрывающий все звуки вокруг. Металлический удар, тяжёлый и оглушительный – это машина влетает во что-то. Следом срабатывает подушка безопасности: выстреливает с такой силой, что Олег мгновенно теряет равновесие и, почувствовав резкую боль, бьётся носом о мягкую поверхность. Неприятный металлический привкус стоит во рту, по подбородку же разливается липкое тепло, и он понимает, что идёт кровь – реальность, заставляющая его сердце бешено стучать. Саша, сидящий справа, не успевает как-либо взять ситуацию под контроль, даже не прикрывает лицо руками – его тело внезапно выкидывает вперёд от удара. Или вбок, и он бьётся о стекло?.. Разум не поспевает за телом: ремень безопасности хоть и ограничил его от лишней тряски по салону, но от полной опасности не избавил. Саша замирает на миг, а затем его голова резко наклоняется вбок: глаза закатываются, и в следующую секунду он теряет сознание. Олег с протяжным стоном отлипает от руля и, пытаясь отдышаться, спиной прислоняется к сиденью. Буквально на минуту прикрывает глаза. Ему нужна всего минута... Салон тем временем погружается в противный писк заоравшей из-за аварии сигнализации. И в смех – нервную, истерическую череду смешков младшего из братьев. С раза третьего, но всё же получилось выключить эту сошедшую с ума сигналку. Как все эти водятлы, встретившиеся на их пути в это ужаснейшее субботнее утро. – Мы только что попали в аварию, а я, кажется, опять сломал нос, – пальцами пытается прощупать носовую перегородку, но ни черта не понимает из-за непрекращающегося тремора рук. – Ты представляешь, уровень какого пиздеца мы только что пережили?.. – истерический смех понемногу утихает.  Он ждал ответа, но тишина вокруг него натягивалась, как струна, готовая вот-вот порваться, – тревожная, заставляющая сердце колотиться в унисон с нарастающим страхом. – Саш? – звенящее молчание побудило Олега резко открыть глаза и повернуть голову вбок. – Саша, ты же в порядке? Всё ещё оглушительно молчат в ответ, и младшего тут же срывает на слёзы. Олег пытается подавить внутреннюю панику, но только захлёбывается плачем от открывшейся ему, картины: Саша, беспомощно откинутый на сиденье. И кровь, что стекает страшным потоком по его лицу, придавая ещё более ужасающий вид этому хаосу. Такой же липкий страх, как отвратительная эта кровь, пропитавшая, казалось, уже весь салон – поселился в его душе, пока он нервно тянулся к брату. – Саша, твою мать! Ты же не можешь... – больная психика, кажется, приписывает отсутствие дыхания родному человеку напротив. – Нет-нет... Никто же не приходил... – пока пытается нащупать пульс на левом запястье, панически оглядывает автомобиль внутри: правое пустое сиденье немного перекошено и засыпано мелкими осколками от разбившегося заднего бокового стекла. Аптечка, вывалившись из своего привычного места, разложилась на полу, рассыпав своё содержимое. Но никто из мёртвых близких всё ещё не появился: ни их родной дедушка по папиной линии, который на финальном испытании Саши помог ему найти человека среди множества холоднющих гаражей, ни сам отец. Значит, всё с Сашкой нормально?.. Но почему он не чувствует ничего?! – Сашенька, ну же... Я тебя прошу, – слёзы текут ещё сильнее, и Олег наконец догадывается найти сонную артерию: дрожащими холодными пальцами касается чужой тёплой шеи. Слава богам, чувствует его. И отчётливый пульс слышит, и тихое размеренное дыхание, когда отстёгивает свой ремень, пододвигаясь к Саше ближе и ближе. Успокаивается он лишь только в тот момент, что сшибает его волной осознания: собственное носовое кровотечение всё не кончается и заливает уже не его одежду, а Сашину синюю клетчатую рубашку. Слезает с брата вовремя, когда в левое окошко машины стучит чья-то неравнодушная тяжёлая рука. Ещё секунд десять он втупую пялится на мужчину довольно крепкого телосложения в серой, слегка потёртой джинсовке. Нос всё ещё отдаёт сильной болью, дышать через него тем более невозможно – такое складывается первое ощущение. Открывает водительскую дверь, снаружи тут же возникает мужское встревоженное лицо: – Молодой человек, как вы себя чувствуете? Вам нужна помощь? – Вы можете... – беглый взгляд на брата в попытках считать его состояние. – Вызвать скорую? – Уже, как только в вас врезалась та бэха, мы с женой сразу же и позвонили. – Виталик, – очевидно, что ближе к ним подошла та самая жена. – Передай парню влажные салфетки, кровь хлещет же, – чуть полненькая девушка с рыжими огненными волосами, собранными в хвост, отдала почти полную упаковку в руки мужа. – Спасибо вам, – облегчённо выдыхает, мысленно радуясь тому, что парочка его не узнала. – Не поможете мне встать? – казалось, этот терпкий металлический запах железа пропитал не только весь салон, но и его с головы до ног. – А вы уверены?.. – рыжеволосая тут же встаёт по левую сторону от мужчины, с сомнением глядя на зеленоглазого, полностью незнакомого им человека. – Ага, я уже не могу здесь сидеть, – одной рукой прижимает салфетку к носу, другой, не дожидаясь чужого ответа, помогает себе вылезти из машины. – Сколько прошло времени? – спрашивает ради любопытства. Ну и ещё хочет заткнуть противное волнение и просто дождаться медицинской помощи. Но в голове пока только набатом повторяется одно и то же имя: «Саша. Саша-Саша-Саша». – Минут десять, не более, – Виталий готовится ловить парня в случае чего, но этого не происходит: голова Олега не кружится, что остаётся странным даже для него. Ещё через минуты три кровь полностью останавливается, позволяя понять младшему Шепсу, что сегодня ему значительно повезло – нос, кажись, он просто разбил. А не как после подростковых драк, когда однажды врачам приходилось ему вправлять кость. Немногим погодя еле слышно матерится и ищет в бардачке сигареты, в этот раз избегая смотреть на старшего: чужая бледность не на шутку пугает. – А вам точно можно? Может, не сто... – Кать, он не маленький мальчик. Сам решит, ну чего ты, в самом-то деле лезешь? – Так потом окажется, что ему противопоказано, и что делать тогда будем? Олега семейная перепалка даже не трогает, настолько ему хочется вдохнуть сигаретного дыма и хоть немного, но успокоить расшатанные в край нервы. Зажигалку находит где-то под своим автомобильным креслом. Видимо, выпала при ударе об подушку безопасности. С наслаждением закуривает, уже не стараясь вникать в слова молодых людей. При быстром осмотре машины его прошибает холодным потом: он собственноручно защитил не любимую вторую половинку, а себя и свою шкуру. От увиденной картины становится совсем тошно: после столкновения с какой-то заброшенной постройкой правая сторона их автомобиля пострадала значительнее. Капот смят, правая фара разбита – оставив за собой её крупные осколки на земле. Пассажирская дверь со стороны Сашки была страшно перекошена, но чудом его не зажавшая. Лобовое стекло треснуло, но не раскололось, что также избавило его от лишних травм. Разбитые осколки на задних сиденьях и под ними – также не задели ни одного из братьев. Олег наконец нашёл в себе силы собраться: за считанные минуты докурил сигарету, широкими, размашистыми шагами дошёл до Александра и со всей аккуратностью открыл его дверь. – Вы лучше не трогайте его... – мужской голос того мужчины внезапно так действует на нервы, что младший моментально взрывается. – Это мой брат, блять. Как, нахуй, – со злости пинает переднюю шину и даже не шипит от лёгкой боли. Сжимает голову руками, пытаясь привести себя в чувства. – Я могу ничего не делать?! – небольшая волна истерики полностью растрачивает все его силы, и он устало, со всей дури, приземляется коленями прямо на осколки. Не обращает внимания на пронзившую от прямого контакта с землёй боль: она проносится чуть ли не до нервных окончаний. – Пожалуйста, Сашуль, открой глаза, – нежно гладит по щеке. И упрямо хочет поцеловать, забив большой и жирный сами знаете что на всех стоящих поблизости людей. Его совсем не волнует, что там с водителем той серой бэхи. Только не тогда, когда его собственный старший брат – самый красивый, любимый, добрый и понимающий человек – сейчас находится без сознания. Когда понимает, что это он, Олег, отделался лишь парочкой порезов и всего-навсего разбитым носом, кровь из которого уже давно перестала хлестать. Да и порезы получил уже после: от резкого контакта с землёй чувствовал колющую боль от впившихся в его ноги стёкол. Это не он болеет эпилепсией, и не ему вообще-то опасно попадать в подобные ситуации. Так и продолжил бы заниматься самобичеванием на руинах их любви (да-да, Олежка тоже может быть той ещё драмой квин), если бы не появление пронзительной сирены с яркими мигалками скорой помощи. В тот момент, когда двери распахнулись, и медики стремительно бросились к ним, он ощутил то самое чувство спасения – ещё не всё потеряно, ведь Саша не может просто так сдаться. – Сначала его, – нервно воскликнул Олег, когда один из фельдшеров, очевидно, ещё молодой практикант, потянулся осмотреть его нос. – Он эпилептик, и с момента аварии ещё не приходил в себ-бя, – на последнем слове голос дрогнул: сказанная вслух правда начала вновь душить. – Сколько минут прошло? Приёмы лекарств от эпилепсии не пропускает? – чётко и размеренно спросил врач постарше и наклонился к лицу Александра, пальцами прощупывая пульс на сонной артерии. Врачи, как по медицинскому шаблону, всегда разговаривали с пострадавшими таким спокойным и уверенным тоном, что даже самый тревожный человек автоматически нервничал меньше. Вот и младший невольно успокаивался. – Минут пятнадцать, пьёт противосудорожные ежедневно. – Ага, сотрясение как минимум, – прошептал практикант сам себе, еле разборчиво. Но важно было другое: Саша приходил в себя. Или Олег настолько хотел и ждал этого момента, что теперь ему это казалось. – Смирнов, столбом не стой. Парня осмотри пока, – названный юноша активно закивал и хотел было отвести Шепса к карете скорой помощи, но после первого агрессивного отказа остановился. В первые секунды ощутимо растерялся, но спустя ещё пару мгновений неотрывного наблюдения за коллегой собрался с силами и стал проводить быстрый осмотр. Всё это время Олег, по ощущениям, был где-то не с ними, даже холодноватые чужие прикосновения к носу ощущались далёкими. Всё его внимание было приковано к разбитой машине напротив: мужчина в куртке василькового цвета слегка встряхнул Сашу за плечи после первого проигнорированного вопроса. Саня немного дёрнулся? Или ему опять показалось? – М-ммм, – выходит, не показалось. Пока где-то справа от Олега студент говорил о просто разбитом носе и небольших порезах на руках от осколков, сам же он вспомнил, что ему так-то нужно дышать. – Вы меня слышите? Понимаете мою речь? – слабенький кивок. – Помните, что произошло? – Эм-м. У меня был приступ? – первое вполне логичное предположение, хоть и ложное. – Нет. Не переживайте только, но вы попали в аварию. С вами был человек, узнаёте его? – рукой показал на рядом стоящих людей: Олега и не очень опытного фельдшера, тщательно наблюдая за изменениями лица мужчины. – Что за... – Сашка фразу не договаривает, ведь послушно поворачивает голову вправо, и глаза его тут же испуганно округляются. – Олежек? С моим братом всё хорошо? – секунда, и взгляд обратно переводится на врача в синей форме. Ещё секунда, и Александр уже вылезает из машины самостоятельно. Правда, тут же садится обратно, чуть ли не съезжая мимо по автомобилю вниз из-за нахлынувшего головокружения. – Не вставайте, у вас сотрясение. Брат ваш полностью в порядке, не беспокойтесь, – обсуждаемый мигом оказывается рядом, с огромным облегчением наконец заглядывая в родные голубые глаза. – Ответьте, пожалуйста, на вопрос. Вы помните, куда и зачем поехали? – Нет... Я... Не знаю, – у Олега же от такого потерянного выражения лица его любимого замирает сердце. Хочется прижать старшего и не отпускать, пусть даже в руки медбратьев. Вместо этого он только сжимает его прохладную ладонь. – Это нормальное явление, память восстановится вскоре после начала лечения. Сейчас мы отвезем вас в ближайшее травматологическое отделение для более детального обследования, – младший Шепс подскочил к багажнику, резко вспомнив про их документы, аккуратно лежащие в боковом продолговатом кармане сумки. – Смирнов, с тебя каталка и заполненная карта вызова, – проговорил старший фельдшер и отвлёкся на третьего, который всё это время оценивал состояние водителя серого BMW. Уже в автомобиле скорой помощи, хоть и совсем чуть-чуть, но всё же наконец-то братья нормально поговорили: – Ну как ты? – шёпотом спросил Олег, пальцами осторожно и медленно массируя его руки. – Я так за тебя испугался... – Спать хочется, очень. И голова немного кружится, – опять же обманывает насчёт последнего, считая, что оберегает тем, что не договаривает лишней правды. – Родной мой, всё будет хорошо. Олежа, всё ещё поникший из-за тяжких собственных переживаний, не замечает чужого настороженного взгляда на милое, вполне привычное для них прозвище. Он не замечает первого звоночка. К сожалению.

***

Монотонное тиканье часов, стук обуви медсестёр по линолеуму и шёпот врачей в коридоре заглушались вскриками суетливых детей из-под щели открытого окна на проветривание: через улицу находился детский сад. Саша пытался устроиться на больничной койке так, чтобы голова кружилась по минимуму. Получалось не очень: от лишнего движения к горлу время от времени подступала тошнота, вынуждая его недовольно замереть на месте. Полегче стало только от положения полулёжа-полусидя, которое ему подсказал Олег и сам же его осуществил, подкладывая под спину старшего подушки. Сам же брат, казалось, нервничал больше всего. Чуть ли не со скандалом, но добился желаемого – Александру Шепсу выделили отдельную палату: не хватало им ещё безбашенных фанатов по соседству. Напрягали младшего и слишком громкие крики детворы за окном. «Просчитался. Опять проебался», – пронеслось в голове, когда он агрессивно метнулся к оконной ручке. – Не закрывай, дышать же нечем будет. И хватит, пожалуйста, из стороны в сторону ходить. Сядь, подождём врача, – медленно проговорил Саша, пристально наблюдая за чужими нервными похождениями. Олег, с глазами побитой собаки, присел на край белоснежной кровати: – Я просто очень за тебя волнуюсь. Сашенька, я так, блять, за тебя испугался: ты не представляешь... – конец фразы неожиданно смылся. «Сашенька» моргнул раз, моргнул два. Головная боль впервые отошла на задний план: мучить стало кое-что другое. К примеру, когда Олежка стал так ЕГО называть? Сашенька, серьёзно? Но на этом удивления не прекращались – это Олег продолжал чудить, крепко держа его правую руку в своих: – Прости-прости меня, – гладит ладонь, очевидно, в целях успокоить себя. И потом произошло следующее: его фаланги пальцев стали нежно целовать. Молча, но с таким осторожным трепетом, что раньше вызывало бесконечность тепла и идиллии на Сашиной душе. Но то была реакция прежнего Александра. Сейчас же он стал чувствовать нутром, как в нём бурлит злость от полного непонимания ситуации: ему казалось, он позабыл нечто важное. Правда, разумом больше управляла непрощённая обида на брата за его прежние поступки – страшное чувство, что копилось в нём последнее время месяцами. Финальной точкой в его эмоциональном срыве стало ощущение собственного бессилия: он избегал больниц ещё с того неудачного приступа. И до сих пор не знал вердикт по своему состоянию, которое окончательно вывело из себя: дикая слабость во всех мышцах порождала неконтролируемое желание заснуть, а забота ближнего вдруг стала неимоверно бесить. – Что ты творишь, Олег? – почти гневно шипит, но руку не вырывает. Хочет знать, в какую игру играет его брат на этот раз. Шокированный Олег убирает руку сам, неотрывно наблюдая за старшим. Чужая реакция ставит в тупик: что и когда он успел сделать не так? – Что не так? Тебе больно? – делает вид, что его не тронуло отсутствие привычной формы имени «Олеж» или «Олежек». – Подлизываясь, ты не заставишь меня забыть то, что было, – грубо стелет Саша и резко отодвигается, чуть морщась от боли, тут же пронзившей голову. – Уйди. Олег не понимает ничего. Ни-че-го-шень-ки. И это уже не просто звоночек – это целый колокольный звон, орущий о их проблеме. О чём-то большем, чем простые семейные разногласия. Олег давно не видел такого Сашу: настолько враждебно настроенного, с жестокостью, а не с любовью в глазах. Конечно, уходить он никуда не собирается. Если надо будет – заночует за дверью палаты, но точно не оставит Сашку. Не сейчас, когда каждой клеточкой своего тела чувствует не чужую злость, а боль, разбивающую и его сердце заодно. Случайная догадка заставляет парня испуганно замереть. Как триггером откинуло в забытое прошлое, что так усиленно прорабатывалось ими двумя. Вернуться туда было его самым главным кошмаром. Но, видимо, вселенная имела другое мнение на этот счёт. – Саш... – нервно сглатывает и, несмотря на немой протест, касается оголившейся коленки из-под одеяла. – Что последнее... Ты помнишь? – И что это за глупый вопрос? – фыркает он. – Ты ведёшь себя странно. – Не менее странно, чем ты. – Ответь на мой вопрос, – тяжело вздыхает и немного, но жалобно смотрит в ответ. – Пожалуйста. Александр же рассматривает слегка желтоватую длиннющую трещину на потолке, задумываясь о недавних событиях. Воспоминания странно путались в голове, вынуждая хмуриться от не очень удачных попыток связать всё воедино. – Последнее, эм... – сбивается с первой же секунды, но собирается с мыслями и продолжает напрягать память. – Вернулся с Надеждой Эдуардовной и Череватым из Челябинской области. Конфликт с Гецати во втором готическом зале, сразу после испытания, – Олег тем временем ошалевает от услышанного. – Сашенька... А тебя не смутило, что за окном сейчас почти лето, а не осень? – Как лето?.. – от шока хочется оперативно подойти к окну и опровергнуть чужие слова, но на первый же порыв вскочить с постели его крепко держат за талию. – Саш, это было около полутора лет назад. – В смысле, блять... Какие полтора года? – не замечает, как срывается на мат, панически посматривая то на брата, то на свои подрагивающие руки. – Для начала нам надо успокоиться, а потом... – Я не могу успокоиться, Олег, ты не понимаешь? – Но тебе нужно это сделать. Необходимо для твоего здоровья, слышишь? Так и продолжали свою тревожную мини-истерику, пока не отвлеклись на появление Сашиного лечащего врача – молодого врача с выразительными скулами и ярко-зелёными глазами. Больше заваливал вопросами Олег: какие рекомендации соблюдать, что делать им сейчас и почему амнезия стёрла такой внушительный отрезок времени. Это не часы до ужасного происшествия и не дни – это больше года их сознательной, совместной жизни. Авария стёрла не просто определённые воспоминания, она вмиг уничтожила кое-что намного большее – хорошие, крепкие отношения между ними как минимум. Саша смотрел на него такими глазами, что теперь Олегу хотелось лишь плакать. Или даже выть: завыть на луну, как это делают волки в полнолуние. Сашка всегда был лучезарным человеком, очень искренним и постоянно тепло улыбающимся чуть ли не каждому встречному. Но только Олежеку он показывал себя другого – настоящего. Не образ того, всегда уверенного в себе и весёлого экстрасенса. Младшему братику он даже улыбался по-другому: открыто, широко раскрывая двери в собственную душу. Как минимум сейчас, в больничной палате, его Сашка не улыбался вообще. Ни даря спасительную улыбку родному человеку, и тем более не играя тот медийный «образ». Поэтому Олег сделал то, что делает эффективнее всего: переключил всё своё внимание на то, что сейчас действительно важно. На то, что не оставит в нём тяжёлые рваные раны, как сам того не понимая, уже сотворил с ним его старший брат. Он внимательно слушал наставления врача, временами поглядывая на довольно старенькую медсестру, которая уже начала лечение – ставила капельницу для снижения неприятнейших симптомов. Александр же тем временем стойко боролся со сном, пытаясь сосредоточенно вслушиваться в речь медика. Но моментами куда-то «отлетал», глубоко погружаясь в самого себя. Средняя степень сотрясения. Амнезия сложного характера в силу его эпилепсии. Память может восстановиться как и сразу, так и всплывающими отрезками: от нескольких дней до недель. Курс непонятных лекарств и медикаментов, что вообще не вызывало радости. Так ещё и какое-то время здесь тухнуть, а не в стенах уютного дома. Чужие слова вскоре перестали иметь вес, погружая мужчину в дремоту. Без сновидений и ярких картинок, прямиком в пучину желанного спокойствия и сладкой тишины. Сквозь поверхностный сон, когда уже стемнело или просто догадались закрыть жалюзи, почувствовал осторожные прикосновения рук. Чудилось, что кто-то тихо, словно боясь быть пойманным, аккуратно гладил его щеки, шею, плечи. Следом приснились и тёплые, чуть суховатые губы из-за нехватки жидкости. Такие приятные, почему-то комфортно напоминающие атмосферу дома. Совокупность этих факторов наконец погрузила его в глубокий, манящий всем своим существованием, сон. Возможно, Саше и не снилось ничего из перечисленного выше: кто знает? Может доказать это только сам Олег, который честно пытался сдержаться, но не смог. Спящего его любимого Сашку хотелось касаться до жути везде и постоянно, даже если он не помнит историю их любви. – Я не уйду, обещаю тебе, – ещё поцелуй, но уже в костяшки рук. – Мы справимся со всем. Вместе. Как и всегда. Даже если этот Сашка на утро полностью откинет то, что «привиделось», списывая всё на нездоровый бред от таблеток и капельницы. Они всё равно справятся. Иначе и быть не может.

***

Шёл пятый день больничной скуки: щурясь от яркого света, медиум от отсутствия физической и мозговой активности уже готов был лезть на эти же больнично-серые стены. За это время Саша успел пересчитать все трещины на потолке, потрепать, как в старые добрые времена, нервишки младшему брату своими жалобами о пресном, невкусном и «резиновом» меню еды и по-настоящему соскучиться по шумным съёмкам. Самочувствие его с каждым днём тоже ощутимо улучшалось: хотя бы уже мог ходить по палате без посторонней помощи и риска грохнуться в обморок после первых шагов. Вместе с этим возобновлялись и силы на ироничные шутки, излюбленно наполненные сарказмом. Воспоминания потихоньку, хоть и достаточно резким наплывом, возвращались к нему. Бывало, что заявляли о себе совсем неожиданным образом: при разговорах с коллегами, пришедшими его проведать почти сразу после вести о случившемся; во снах странными рывками, смутно похожими на реальность; или даже в моменты очередного безмолвного взора в белые стены, когда он мечтал о домашних хлопотах. К слову, о коллегах: память о них, как оказалось, почти и не стёрлась. Несмотря на излишне заботливый бубнёж со стороны Олега с просьбами не напрягаться, он всё понял по первым сериям второго сезона Сильнейших: помнит, ещё как помнит. В силу слабости смотреть долго не получалось: бывало, засыпал прямо в наушниках. Наушники, к слову, только и успевал что нежно забирать из ушей да просмотр останавливать сам Олег. Вчера так вообще его умудрилась смутить вечно зависающая вместе сияющая, шумная и творческая троица: Ольга Якубович, Соня Егорова и Артём Краснов. Каким боком и как к ним примкнул Вампир, он продуманно уточнять не рискнул – не хотелось афишировать личностные проблемы. Зашли непозволительно громко для больничной атмосферы: с такими же яркими, как и они сами, цветами и милым плюшевым мишкой. По их словам – для поднятия настроения, что, впрочем, очень даже удалось новеньким экстрасенсам. Из их компании обо всех душераздирающих тонкостях прознала лишь Оля, взгляд которой то и дело цеплялся за тревожного и чересчур грустного младшего из Шепсов. Он не был похож на человека, что должен радоваться с каждым днём улучшающимся анализам брата. Что-то сидело глубже: в самом сердце, как горечь утраченных возможностей или забытых обещаний, оседая в каждом его вздохе. Подобно тени прошлого, оно тянулось за ним, обвивая ненавязчивыми напоминаниями о том, что упускает Олег за собственным бездействием. И это кое-что искрило, готовое вот-вот вспыхнуть, если вовремя не вмешаться. Оля ведь прекрасно знала и помнила это чувство, съедающее несчастного изнутри, – так горько пахла только безответная любовь. – Сходишь со мной за кофе? – секунда, и любовная ведьма уже стоит близко-близко к Олегу, слабо дёргая его на себя. – Ты же устал, пойдём. Взбодришься, – уставшие серо-зелёные глаза теперь смотрят на неё. – О, тогда и нам с Тёмой возьмите. Мой любимый знаете, а мы пока с Сашкой покумекаем тут, – подмигивает Соня старшему и садится на краешек койки, подгибая ногу. – Вы собрались брать больничный кофе?.. – впервые Ольге захотелось что-то запульнуть в Краснова, неудачно поигравшего в наблюдательность. – Там кофейня за углом буквально, прогуляемся, – не дожидаясь ответа ни от Шепсов, безмолвно переглянувшихся, ни от оставшихся ребят, Якубович почти силком повела Олега к порогу. Сначала шли молча, но потом – когда напряжение, лежавшее в окружающем их воздухе мёртвым грузом ранее, стало рассеиваться, девушка заговорила вновь: – Что с Сашей? Он какой-то... – Оля чутко уловила, как напряглись плечи её собеседника. – Странный, что ли. – Всё с ним нормально. Идёт на поправку, – ответ, который всем своим видом не то что показывал, он орал: «Не. Надо. Сюда. Лезть.» Обычный человек так бы и поступил: быстро сообразил и перевёл бы разговор в другое русло. Но и они не обыкновенные люди: порой предчувствие не просто указывало на себя и своё присутствие – оно сносило тебя с ног, как лавина, накрывающая всё живое на снежном пути. Настолько сильное, как ощущение абсолютной беззащитности перед силами, которые тяжело в такие моменты контролировать. – Олежка, ты пытаешься обмануть меня или самого себя? – она приостановилась, плавно разворачивая друга в нужную сторону. – Всё настолько очевидно? – плечи снова расслабились, но вид парня всё ещё оставался потерянным. – По тебе – да. Ты в чём-то топишь себя сам. И депрессией свербит так сильно, что чувствуется даже за пределами палаты. – У Саши... – перевёл взгляд на небо, специально устремляя взор на палящее солнце. Изощренным способом ослепляясь, мол: «Почувствуй боль, если хочешь чувствовать себя живым, как раньше», – ...временная потеря памяти. Ольга непроизвольно вздрогнула: невооружённым глазом стало понятно – не ожидала услышать именно такую правду или не успела подготовиться к ней. Но ясным было одно: Олег не темнил и не врал. Устал настолько, что не предпринял больше ничего – от чужой просьбы скрыть тайну вместе с её негласным носителем не осталось и следа. Шепс жаждал поддержки, чтобы кто-то вернул, зажёг в нём былое стремление жить. Этим кем-то всегда был Саша – глоток свежего воздуха среди постоянного контроля над собственными фразами для поддержания устойчивого авторитета среди молоденьких фанатов. Саша никогда не был таким – он не думал о словах, как и не вдумывался в то, о чём и зачем шутит. Смеялся громче всех: искренне, не желая думать о том, как с каждой неправильной репликой или неудачной шалостью разбивает свой образ, построенный годами. Но зато он был живым – тем, ради кого держался сам Олежа. Держаться сейчас, когда нужно быть рядом и поддерживать полностью разбитого человека внутри, получая в ответ обидчивые косые взгляды, отдававшиеся в сердце младшего лишь болью, – это оказалось сложнее. Как и следовать рекомендациям врача «плавно наталкивать на прошлое» старшего брата. И Оля Якубович, чутко чувствуя едкую чужую печаль, готова была зажечь желаемый огонёк жизни в сердце младшего. Раз уж это не способен сделать самый родной человек физически, морально и ментально – не значит, что этого не сотворит никто. – И что, милый, он забыл, как любил тебя? – заботливая улыбка слезла с лица ещё пару минут назад, оставляя за собой только нити молчаливого сочувствия. – Что?.. – обескураженно уставился на любовную ведьму Олег. – Откуда ты... – Откуда я знаю? – серые глаза смотрели из-под бровей почти насмешливо. – Одним поздним вечером я обнаружила, что выронила где-то серёжку. Подумала на гримёрку. Ну и... – ненадолго замолкла, следя за суетливым поведением медиума. Тот, как ни в чём не бывало, засеменил ко входу в кофейню. – Увидела вас там, – многозначительная пауза. – Уж в очень интересном положении. Ольга понимающе приняла участие в этой «Я ничего не помню – значит, не было» игре и зашла в довольно прохладное помещение следом. Промолчала и на ощутимо краснеющее смущённое лицо. – Но я никому не скажу, честно, ты же знаешь. – Давай закроем тему пока, – кинул явный намёк, уже начиная озвучивать заказ освободившемуся бариста. Взяли два мятных латте для девчонок и взрывной новый вкус кофе Артёму – бамбл. Чтобы не расстраивать брата, Олег взял ему и себе средний размер какао. За компанию. – Он же чувствует твоё убитое напрочь, настроение, – едва за ними закрылась дверь, девушка продолжила острую для них тему. – Даже под капельницами. – Я понимаю, но... Это тяжело. Мне тяжело, – поправляет себя сам. – Это не навсегда, и ты это знаешь. Сейчас ему нужна твоя опора. Тебе больно, обидно и неприятно. И тебя можно понять, но ему сейчас в разы сложнее. Дошли до больнички гораздо быстрее, чем за напитками. Олег притормозил на ступенях, глубоко вдыхая и пытался проморгаться, неотрывно рассматривая вывески на стеклянных дверях. Глаза предательски слезились. – Дай мне минуту. Одному. Я догоню, – не обратил ни малейшего внимания на кивок со стороны, продолжая размеренно дышать. Лишь после отдалённого цоканья каблуков позволил себе устало сесть на корточки при входе, поставив рядом ещё горячее какао. На душе было паршиво: так, как не было давно. Обычно он выплескивал свою боль во внешнюю агрессию, но сейчас позволить себе сорваться значило уйти в отрыв. Непозволительно. Нельзя. Ещё раз вдохнул, запуская воздух через нос поглубже. Настроился и наконец нацепил улыбку того, у кого всё хорошо. Тихо поблагодарил Олю за ожидание: та смирно сидела на сером пуфике второго этажа. Ждала, решила зайти вместе – подтверждать чужое херовое настроение не хотелось. – Эм, а я кофеёк не заслужил? – недовольно и слегка драматично воскликнул Саша. – Я взял нам какао, – младший передал крафтовый стаканчик. На мгновение коснулись пальцами друг друга, и оба сделали вид, что не вздрогнули от слабого разряда тока из-за физического контакта. – Оно улучшает кровообращение мозга, пей и не бубни. – Ага, а ещё укрепляет память, – хихикнула Соня, даже не подозревая в какую цель она только что попала. – Кстати, – Сашка сделал небольшой глоток и чуть зажмурился от приятного сладковатого вкуса. – На днях меня должны выписать. – Так рано? Ты что, настолько успел их заебать? – хохотнул с соседнего стула Артём, тоже наслаждаясь своим интересным выбором кофе. – Ага, Тём. Каждый день он их этой выпиской гипнотизировал, – поддержал шутку Олег. – Зато действенно, – мягко улыбнулся старший из них. – Спасибо вам всем, что пришли. И тут все как по команде крепко-крепко обнялись. Почти по-ванильному мило. Если бы не тревожный осадочек на душе Олежки, который подсознательно не знал, как себя вести наедине с Сашей.

***

– Ты разве не собираешься домой? – настороженно посмотрел на брата Саня. Прошло ещё три дня, и его лечащий врач наконец дал окончательное добро на выписку из больницы. Прописал парочку лекарств, закрепляющих этапы лечения, уже без капельниц. Ко всему этому он должен быть постоянно на связи с неврологом, ежедневно совершать простые упражнения как и с физическим уклоном, так и укрепляющие память. Зашли в дом они не так уж и давно: Олег помог занести сумку и целый день носился над братом так боязливо, что не был похож на самого себя. Что очень напрягало Сашу, причём очень и очень сильно. В голове то и дело проносились слишком... странные картинки. Ещё и Олежа вёл себя уж очень подозрительно. Олега же вопрос ввёл в ступор: ему ещё предстояло как-то намекнуть, что вот уже сколько времени он никуда не уезжает, что ли... Это был и его дом – родная квартира, которая своим уютом и тёплой, родной атмосферой придавала с каждым днём молодому человеку всё новые и новые силы. Вот только как это объяснить брату, которого нельзя волновать и тревожить раньше времени? «Ничего, что может травмировать Александра, не рассказывайте резким способом. Лучше делайте это постепенно: повторяя для него какие-то обычные будничные вещи, чтобы "напомнить" мозгу о них. Так он вспомнит сам, своими силами, и это не нанесёт ему вреда. Или, по крайней мере, он вспомнит это тогда, когда будет готов к информации. Особенно если Вы, Олег, уверяете, что то, что он забыл, – поистине шокирующее событие», – наставления врача прочно поселились в его сознании, автоматически ограничивая его буквально во всём. Он и слишком интимные фотографии убрал ещё три дня тому назад с видного места, когда только-только встал вопрос о домашнем лечении брата. Вполне логично и обоснованно рассудил, что потом времени на это просто может не быть. Или он, что страшнее всего, просто забудет об этой маленькой детали, о чёртовом «ничтожном» косяке, который в пух и прах разрушит мнимое спокойствие его Сашули. Так и вышло: он настолько забегался, замучился на съёмках и тет-а-тет с болью, ежедневно раздирающей его на кусочки с привкусом больничной горечи, что даже забыл про убранные предметы. Поэтому именно сейчас Олег заставлял свой мозг работать экстренно: «Думай, думай, думай». – Первое время нужно наблюдать за твоим состоянием: ты же слышал рекомендации врача. – Я не маленький ребёнок, прекрасно справлюсь и сам, – едкость плавно просыпалась в нём; с заходом в родные двери это только усугублялось, с каждым их вздохом. В больнице они временно перестали так разговаривать: Сашка будто позволил себе быть уязвимым и получать заботу. Временно. Но теперь, на своей территории, он вновь втягивался в привычную оборону из самозащиты, словно снова обрастая колючками. – Я ни слова не сказал о том, что ты слабый. Не неси... – вовремя опомнился, едва не выпуская из своего рта грязный, грубый мат, который бы точно вернул их в стартовую позицию: к семейным разладам и конфликтам. К тем временам, которые сейчас свежи в чужой памяти. Лично он это забыл, как свой самый страшный кошмарный сон. И хотелось бы как можно раньше подарить это чувство и любимому. – Пожалуйста, Саша, встань на мою сторону. Если бы это случилось со мной: неужели ты бы уехал? Серьёзно бы оставил меня разбираться со всем этим трешем одного? Саша на секунду опешил: разумные слова стали будить в нём что-то потайное, тщательно запрятанное от чужих глаз. Злости как не бывало: – Ты прав, маленький, прости меня, – мгновение, и родные синие глаза наполняются той самой, позабытой, любовью. – Оставайся столько, сколько захочешь. Я не хотел... выгонять тебя. И никогда не попру на выход, ты же это знаешь? – мгновение, и уже ловит одобряющий кивок со стороны. И Олегу почти не стыдно, что он запрещённым приёмом проманипулировал собственным старшим братом. Не стыдно ни капельки, вот честное слово. Не когда его наконец назвали тем самым – сокровенным, милым и нежным, важным для них двоих, прозвищем. Впервые за эту неделю насильно заткнул в себе совесть, орущую, что это не более чем внутренний обман. «Но это же временно, верно? Это всё пройдёт», – успокаивал он собственного цербера, что стремился рвать всё живое на своём пути. Ночью он впервые не мог заснуть – своя комната, которая являлась его личной на момент 21-го сезона «Битвы Экстрасенсов», сейчас ощущалась противно чужой, неприятно холодной, несмотря на духоту снаружи. Чистое, недавно купленное постельное бельё казалось липким и каким-то грязным. Невероятно сильно хотелось ворваться в родную постель. В их прошлую интимную жизнь, когда они делили не только одно одеяло на двоих, но и крепко сцеплялись всеми конечностями: в любую погоду, будь это холоднющий дубак или летняя жарища. Но делать это было нельзя. Не сейчас. Ещё рано. Вместо тех глупых мечтаний, он всего лишь шумно перевернулся на другой бок. С таким же шумом выдохнул и буквально заставил себя закрыть глаза, засыпая лишь через пару часов. Не подозревая, что в соседней комнате от бессонницы мучился и сам Саша. Вот только, в отличие от младшего, причину отсутствия сна он не знал. Всегда же, сколько себя помнил, засыпал быстро: почти моментально, никогда не сталкиваясь с проблемами в режиме.

***

Он не сразу осознал, что именно разбудило его, вырывая из цепкого плена сладких снов. То ли лёгкое шелестение простыней от знакомых движений рядом, то ли тонкий аромат свежезаваренного кофе, тянущийся из кухни. Нежный ветерок, проникавший через приоткрытое окно, приятно обволакивал оголённые ступни, выглядывающие из-под одеяла. Провалиться в сладкую дрёму глубже не дали. Холодный воздух мгновенно окутал Сашину кожу так, что заставил её покрыться мурашками. Находясь в тягучем полусне, он приоткрыл глаза, готовясь эмоционально возмутиться, как только прояснится зрение. Вокруг царила утренняя тишина, прерываемая лишь звонкой трелью жаворонка и... неожиданными, наполненными до безумия нежности прикосновениями, скользившими по его телу. Сначала он подумал, что всё ещё спит: так приятно ему было. Однако, когда он почувствовал влажные касания губ к подтянутому низу живота, осознание обратного нахлынуло на него с новой силой. Поцелуи излучали из себя волны ласковой заботы и любви, перетекающей в хитрую взрывную смесь похоти и страсти. Саша ощутимо вздрогнул, внезапно осознав, как быстро развеялись сладкие чары царства Морфея. Губы, издавая звуки пошлого чмоканья, плавно и одновременно с чудовищной быстротой перескакивали с одного бледного участочка кожи на другой. Это окончательно и вернуло его в реальность. Когда к трепетным прикосновениям губ, оставляющим за собой шлейфы горячего, обжигающего дыхания, примостился мокрый язык, он застонал. Да так громко и протяжно, не в силах больше сдерживать волнующее до одури волнение, что сидело в каждой клеточке его души. Сердце колотилось бешено и неравномерно, как при тахикардии, словно о него разбивалось то самое чувство размеренного покоя. Каждый раз, встречая эти ярко-зелёные родные глаза, – в этот момент они уж очень красиво и эстетично смешивались со светлыми бликами солнца, – он терял себя. Отпускал все сомнения, стеснения и предрассудки, сидевшие в мужчине годами, при одном лишь взоре на эту чуть нагловатую, но любимую улыбку. Каждое такое пробуждение – как первое. Каждый такой возбуждённый вздох – и свой, и брата – как песнь непрекращающейся любви. Олег был невероятно красив, как и всегда. Но в этот день, в это раннее утро, он был божественно красив, словно спустившийся с небес Аполлон или Адонис – только лучше, развратнее, живее. Александр любил своего маленького больше собственной жизни, готовый следовать за ним хоть на край света. Поэтому, единственное, что ему сейчас хотелось, – наконец-то поцеловать эти манящие губы. Дразняще провести острыми клычками по загорелой коже, нетерпеливо покусывая и следом нежно, трепетно зализывать следы от зубов. И он уже было потянулся к парню с желанием повалить его на себя, обнять так крепко-крепко, сплетая их языки в жарком танце. Так хотелось ощутить трение их тел, но он не успел: изворотливый рот нашёл себе занятие поинтереснее раньше, чем Саша приступил к исполнению своего плана. Чёрные спортивные шорты стянули вместе с трусами ловко и быстро, вынуждая неосознанно задержать дыхание, любуясь открывшимся искусством. – Так соскучился по мне за ночь, милый? – мужчина приподнялся на локтях, пальцами впиваясь в кудрявые пушистые волосы Олега, сразу подмечая их влажность от недавно принятого душа. – А завтрак прилагается к прелюдии? – младший временно отвлёкся от привлекательных ног и перевёл на него слегка опьянённый взгляд. – Я надеялся, что это ты меня сейчас накормишь, – хитрая улыбка тронула его губы. – Завтраком, – в подтверждение своих намерений он сексуально провёл языком по тазовой косточке, неотрывно следя за чужой реакцией. – О-ооу, – протяжно простонал, едва чувствуя аккуратное касание рук к члену, что уже начинал приятно покалывать. – Тогда постарайся, малыш. С последнего слова – Олег всегда легко возбуждался от подобных высказываний – сорвало стоп-кран терпения. Сначала плавно подул на розоватую головку, затем взял её в рот, тщательно перед этим смочив собственной слюной. Сашка же, от разрывающих его на части сногсшибательных эмоций, откинулся на подушки вновь: собственные руки начинали от наслаждения дрожать. Ему тоже хотелось касаться, облапать каждый миллиметр любимой кожи. Что он и делал: одной рукой наглаживал голые плечи, другой же не сдержался и переплёл пальцы, сжимая их крепче в моменты задевания чужим языком невероятно чувствительного места – уздечки. В следующие мгновения – самые лучшие моменты: крепко стоящий член умело взяли глубже, с пошлым звучанием заглатывая всё больше и сильнее. Стонали уже в унисон, заглушая восклики друг друга, пока не подошли к финальной точке – мощному оргазму, сносящему всё вокруг. Так они и лежали, окрылённые любовью, ласково переплетаясь в тёплых объятиях, словно сверкающие звёзды, наконец нашедшие друг друга в бесконечном ночном небе. – Папочке понравилось? – нежный смешок в самые губы: знак того, что тоже поддержал игру старшего. – Олеж, ещё спрашиваешь, – проникновенный поцелуй, тянущий за собой тёплую улыбку. – Спасибо, что накормил, – порция заразительного смеха вызвала армию мурашек на теле. – Дурак, – сказал шёпотом уже на ухо, зацеловывая при этом мочку. Пока не случилось следующее, в пух и прах разрушившее счастливую идиллию. Их идиллию: – Саш? – Олежек выводил понятные только ему узоры на стройной груди. Сане следовало бы обратить внимание на то, что его не просили об обратной услуге – даже не намекали. Более того, до него вдруг дошло, что ответное возбуждение испарилось так резко, словно его и не было. А может... Он придумал себе это сам? Мужчина не спешил отвечать, пытаясь отыскать ответ самостоятельно: в мимике и речи Олега, в его поведении. – М-м-м? – он вновь зарылся в кудри, стараясь заткнуть странную нервную мысль, неожиданным образом поселившуюся в голове. Младший отодвигается и вмиг становится серьёзным. Следом чудится злость, перемешанная с нотами какой-то обиды. Чего никогда не было на его лице ни после лёгкого петтинга, ни тем более после сумасшедшего секса. Оно и пугало: – А нашему папочке нет. Проходит еще секунда, и Сашу повторно выбрасывает из сна. Тело неприятно сковывает лёгкой дрожью, пока тот шумно дышит и пытается прийти в себя. Нервно переводит свой взор на часы, что показывают шесть утра – в голове у медиума же находится полнейший кавардак, состоящий из симбиоза мерзких мыслей, плотно там засевших. Он не чувствовал ни липкости, ни смущения от происходящего. Хотя должен был: шорты на нём и наброшенный пустой пододеяльник полностью пропитались спермой, непроизвольно вышедшей из спящего в момент оргазма. Он не бежал в ванную комнату как школьник, смывая с себя «постыдные грехи». Даже не искал влажные салфетки, всегда жившие где-то поблизости. Он тупо пялился в стену, съедая себя самоуничтожающими мыслями и противными догадками, конечно же, по отношению к себе, а не к Олеже. Становилось не просто тошно и дурно: он буквально разносил себя в щепки; ненавидел себя так сильно, что хотелось убиться; ему были противны собственные желания и воспоминания. И это не камень в огород его маленького: ни за что и никогда в его жизни Саше не будет противен любимый Олежек. Даже если когда-то он придёт и сознается старшему в каком-то более опасном и грязном грехе, даже в самых страшных случаях ни за что не предаст брата, даже если это будет разниться с его моральными принципами. Но это не отменяло факта, что сейчас Сашу воротило от своих же мыслей. Сердце колотилось так судорожно и быстро от осознания, ЧТО именно он вспомнил. Разум не поспевал за чувствами: когда и при каких обстоятельствах он посмел сотворить подобный... ужас с его младшим братом. Он же... Собственноручно развратил своего милого, вечно нелепо смущающегося и беспечного Олежу. Убил в нём детство и что?.. Получается, подбил под себя и свои грязные хотелки? И вот тогда-то ему наконец позорно захотелось сбежать под охлаждающие капли душа. Желательно, ледяного до такой степени, чтобы сводило скулы на лице от холода и выбило из извращенной головы все эти... глупые желания... Он нервно соскочил, едва не перевернув стоящий наполовину полный стакан с водой. Чудом не упал, запутавшись в простыне или пододеяльнике: да и это было не важно, ведь через несколько минут всё это недоразумение уже крутилось в стиральной машинке. Вместе с его трусами, шортами и моральным достоинством. И с фактом того, какой он ужасный старший брат. И сын, да и человек, блять, как оказалось – тоже хуйня. Мысль, что он вспомнил ещё не всё, что связывало их с Олегом, не давала спокойно дышать. Что-то тянуло в грудине, отдаваясь глуховатой болью, пока стоя в ванне, он пытался смыть с себя это всё... Уже сидя на кухне немногим после, он пытался успокоить собственное сердцебиение и дыхание горячим зелёным чаем. И всё не понимал, как не разбудил малого этим пиздецом – на его месте Саша бы уже давно подорвался. Правда, сразу же оборвал сам себя: ситуация была бы в разы хуже, застань этот пиздец его Олежа. Так и просидел в бездумных попытках утихомириться, неотрывно пялясь в окно. Пока не вздрогнул от чужих массивных рук, что легли на его холодные плечи. А на часах уже доходил девятый час.

***

– Саш, ты вообще нормальный? Почему здесь так накурено? Я понимаю, как сильно иногда хочется курить, но ты не мог... Хотя бы потерпеть ещё неделю ради собственного здоровья, а? И моего нервного благополучия, раз уж на себя поебать, – Олег всё же сорвался, устало садясь на кухонный стул рядом и прикрывая открытое настежь окно. Посмотрел на брата и мгновенно похолодел: он выглядел так плохо, как выглядел после эпилептических припадков – ужасно разбитый, весь мокрый. На него медленно перевернули взор, думая о чём-то своём. Молча. Даже дыхания не слышно. – Сашу-уль, – тревожные ноты в голосе разбудили всю квартиру. – Тебе плоховато? Приступ был, м? Может, неврологу позвоним?.. – Олег, – холодный как сталь голос. – Скажи честно... Я тебя в чём-то принуждал? – и ни слова о своём самочувствии, мол, «Олег, ебись с этим всем один». – Как это всё... произошло? Теперь очередь Олега выглядеть так, словно прямиком за братом сейчас в обморок упадёт и он. Да уж, не такого возвращения памяти парень ожидал... Может, стоило всё же рассказать самому? – О чём ты? – предоставляет шанс дать заднюю, умело перекладывая ответственность на старшего. Как невольно делал это всегда. Саша не срывается и не взрывается, лишь смотрит прямо – почти в самую душу, не отрываясь ни на секунду. А у Олега тем временем та самая душа уходит в пятки от этого серьёзного, направленного на него, настороженного взгляда. От ментальных блоков, отчего-то ощущающихся так остро, будто это не Сашка недавно киснул среди медикаментов в одиночной палате. Словно они вернулись в начало недоверия друг к другу. – Не надо строить из себя того, кто не при делах, прошу тебя. – Ну, я просто не знал, как сказать тебе это... – Не знал, как отказать мне? Не понимал, как оттолкнуть? – Чего? Ты чё заладил шарманку? Почему ты вообще думаешь, что я не хотел этого? – парень держался, но с каждой тупой репликой ему хотелось либо эмоционально доказывать свои чувства, либо наконец обцеловать этого тревожного засранца. Его тело буквально требовало залюбить и зацеловать родного. – Я старше тебя на 12 лет, Олеж. Это не... – он не успел договорить, как почувствовал чужое агрессивное дыхание на своих губах. Александр уже хотел резко отодвинуться от стола чтобы избежать непоправимого, но опять не успел: его целовали так мягко и нежно, что все опасения растворялись, наподобие того, как тает сахарная вата в руках. – А ещё ты мой брат. Да-да, – несильный укус в уголок губ. – И я не должен тебя хотеть, – зализывание едва видного следа от своих же зубов. – В отличие от тебя, память у меня не отшибало. И все эти жалобные отговорки я слышал ещё в том году, – поцелуй в висок, рукой массируя напряженную шею. – Придумай что-то новое. И, возможно, тогда я обдумаю твоё предложение, – и тут финальный шёпот, рот в рот: «Неа, я пизжу». Отодвигается со стоном и тихим смешком, наполненным звучанием такого кайфа и наслаждения, что у Олега мигом теснеет в домашних штанах. Он наконец чувствует, как в действительности ощущается жизнь. Без этих страстных поцелуев парень не видит в ней ни грамма смысла. Зачем жить и играть роль «альфа-самца» на камеру, если он не будет ловить те улыбки и тот смех, который ему реально хочется слышать? Он так и улыбается, собираясь приготовить им двоим завтрак. Откидывает полупустую пачку сигарет подальше от глаз и думает, как легко оказывается всё вернуть на место. Пока хорошее настроение не разбивается о негромкий, всё такой же напряжённый голос: – Олег, я серьёзно: нам необходимо закончить это всё. Пока не поздно, – глаза стали предательски слезиться. – Ты просто не понимаешь масштаб того, чем мы занимаемся каждый день. Как мне теперь смотреть в глаза маме, которая завтра к нам приедет? Или другим братьям? – опять двадцать пять. И всё по новой. Последний козырь, иначе Олег сорвёт с себя все цепи послушного и прилежного мальчика. Возбудит старшего до звёздочек в глазах, потому что секс тоже как физическая тренировка. Полезная для здоровья. Влетает в личную комнату так быстро, грубо отодвигает ящик и достаёт из него фотографии. Те самые, которые совсем недавно только убрал. Саня же осознаёт, что плачет: слёзы нежданным образом разбиваются об обеденный стол. Ещё чуть-чуть, и воздуха в груди будет ничтожно мало, ведь он начинает думать, что остался один. Как и хотел. Но тогда почему так больно? Если то, что делает он – правильно? – Поздно уже что-либо заканчивать, – Олежек резко кидает их самые откровенные, до жути романтические снимки. – Посмотри на нас: ты действительно хочешь всё испортить? – пальцем показывает на летних полуголых братьев на даче: младший щурится от ярчайшего солнца, старший же с ласковой улыбкой целует его в щеку. – Смотри-смотри, – другой рукой пододвигает фото, сделанное на новенький полароид: там они целуются уже в постели, пальцы Олега теребят чужой сосок. Фотография полностью промокшего из-за осеннего ливня, но очень счастливого Саши; сцепленные их руки со свадебными кольцами (конечно же, купленными из разных мест) в Таиланде; забавные фотки, сделанные в тесной фотобудке Астрахани, где были на совместном испытании. Ещё множество других драгоценных изображений их ненасытной, уже далеко не родственной связи. Всё это пробуждает в Сашке дикую и бурную истерику: на кухонную поверхность уже не капают одиночные редкие слёзки; он плачет сильно, прерываясь на рваные вздохи. До Олега медленно, но доходит, что он сделал: сорвался, хотя давал их личному неврологу честное пионерское, что сильнейшему стрессу подвергать не будет. Не обращая внимания на боль, резко упал на колени: буквально под ноги Саши, вынуждая его повернуться в нужную сторону: – Родной мой. Сладкий, самый-самый горячий и любимый. Дорогой, тш-ш-ш, – слёзы катятся и у него, но он стойко терпит и моргает быстро-быстро, пытаясь успокоить того, кого всё же доломал. – Ни я тебя, ни ты меня не бросишь. Никогда. Я тебе обещаю, – пальцами осторожно касается красноватых век. – Сашенька, вдох-выдох. Пожалуйста, мой милый, дыши. Саша наконец делает последний дёрганый вдох всей грудью и поднимает практика с пола, усаживая его на свои колени. Второй же временно становится коалой, ногами обвивая крепко, чуть ли не до хруста, старшего. – Успокаивайся, пожалуйста. Не хватало нам ещё и скачков твоего давления, – чуть дрожащей от волнения рукой Олежа гладит влажный нос, щёки и подбородок. – Я так тебя люблю. Сильно-пресильно, – обнимает ещё крепче. – Прости меня, Олеженька, – Санёк целует первым, и вселенная вокруг кружится под манеру маятника. От перенапряжения, висящего в воздухе, созданного общими усилиями. – Извини. Я тоже люблю тебя, обожаю, – фраза, сказанная уже совсем тихо. Но его брат слышит и активно кивает в ответ, безмолвно соглашаясь со всем, что только может сказать его любимый. С трудом, но оба успокаиваются. В приятной тишине заваривают новый седативный чай, вместе готовят поздний завтрак и кормят друг друга чуть ли не с рук. Дурачатся так, словно им вновь по семнадцать. Целуются жадно, опьяняя слюнями друг друга. В них нет и не будет больше преград, состоящих из возраста и страшных чисел. Потому что это не важно. Ценен в их маленьком коварном мире только сокровенный совместный секрет, который они оба будут охранять годами. И подпустят к нему только тех людей, в которых уверены более чем на тысячу процентов. Хотя, если говорить честно, то думать о хитрющих обеих дамах не хочется. Но надо отдать им должное: Олечка с Сонечкой те ещё хранительницы тайн. И завтра они вместе посмотрят в глаза матери так, как смотрят всегда. И братьям с сестрой тоже, на случай их приезда. Если скрываться им предстоит сообща, то это не так уж и плохо. Не стоит забывать, что Счастье любит Тишину.  Даже если отмалчиваться придётся в обществе самых близких им людей. Ради своей маленькой семьи они помолчат, и переживать за них – лишнее.

Нам нужно увидеть желанное время

Узреть чудеса – закрывая глаза

Выйти из стада и броситься в племя

Поверить в возможность самих же себя...

Александр Шепс – «Просыпайся засыпая»