я не хочу жить вечно | i don't wanna live forever

      Впервые смерть Рико вкушает в девять лет. Боль становится вечной, вечность — забытой, и Рико погибает, думая только об этом.       Но он не умирает окончательно, к его великому сожалению. И с тех пор Рико усваивает: смерть — единственный настоящий друг, который останется с ним на долгие годы.       И жизнь Рико похожа на то, как если бы он стоял на краю обрыва, вечно балансируя над пропастью, будучи удерживаемым тонкой нитью, обвившей одинокий камень. Нить неизбежно порвётся, когда поднимется сильный ветер, — и тогда Рико сорвётся, но примет это с лёгкостью ворона, как принимают полёт все птицы, все крылатые создания, рвущиеся в небо при первой же возможности.       Он умирает, точно он горсть земли, подброшенная ветром, — летящая, свободная, сбитая с пути, рассеянная, будто его не так-то просто собрать по кусочкам, как всем кажется. Он умирает, как живёт, и живёт, будто уже умирает. Живёт с уверенностью, что умрёт, потому что это единственное обещание, которому суждено сбыться.       Только в руках смерти он обретёт свободу. И потому Рико каждое утро открывает глаза, встаёт и продолжает идти вперёд, чтобы вновь взглянуть в лицо своему главному врагу.       Жизнь не чудо. Её принято праздновать как чудо, но в его мире вторые дети — отбросы. Запасной вариант, план «Б», объяснение тому, почему мать мертва, а её прах покоится где-то в урне в Японии. Возможно, у родных.       А может, её прах рассеяли. Может, ей подарили ту свободу, которую никто не мог даровать, кроме самой смерти.       Рука Рико создана для мяча экси. Запястье натренировано держать клюшку. Осанка — безупречно прямая, словно он был рождён, чтобы стать нападающим. На поле он не запасной вариант, не план «Б», не чья-то ошибка или отбраковка.       Нет. На поле он — Рико Морияма, величайший игрок в экси, которого знала история.       Рико — Король.       Он сам выбрал себе это имя задолго до того, как произнёс его вслух. Шептал его себе под нос, всё утверждая: он — лучший. Потому что это правда. Потому что никто не предан экси так, как он. Это — его религия, его вера, его жизнь и смерть. Экси — это баланс, к которому он стремился с самого начала.       Кевин Дэй не просто рушит — ломает до основания. Разбирает мечту Рико на части, подобно падальщику, склёвывающему тушу. В его глазах он всего лишь мальчишка, который перечеркнул всё. Воспоминание об этом размыто. В памяти Рико — или это был сон? — он раскалывает себе голову, и в зияющей пустоте появляется Кевин.       Кевин похож на разрушительный метеор. Он рассекает небо, озаряя светом всё, что Рико когда-либо знал, и в то же мгновение обращая в прах. Рико освобождён, вырван на волю, но тут же оказывается в чужих руках. И это знание заставляет его ненавидеть Кевина.       Ненавидеть за то, что Кевин его спас. За то, что, сам того не ведая, стал его прибежищем и сделал с Рико то же самое.       Это безумие. Бессмыслица. Потопление. Рико погибает.       Это смерть. Покой. Защита.       Он дома. Но никогда прежде в нём не было так много ножей.       Иногда Рико наблюдает, как спит Кевин — с открытыми глазами, терпя зуд ран, скрестив ноги. Одеяло мягко окутывает бёдра — роскошь, которую Хозяин позволяет. Иллюзия безопасности — здесь, где можно спрятаться под тёплой тканью, будто он снова ребёнок. Ребёнок, который никогда не знал настоящей защиты — только ложь.       Но Рико всё равно смотрит, как Кевин спит. Он ещё невинен. Хозяин ещё не оставил на нём клеймо. И Кевин — для Рико. (Он был для Рико, чтобы защищать и ломать. Чтобы стать домом.)       Рико гадает, что тому снится. Сам он видит во снах только экси: победу, трибуны, скандирующие его имя. Как он выводит единицу на щеке несмываемыми чернилами, вписывает своё имя в историю, в уста людей.       Сон этот изорван в клочья и больше как жалкая подачка, но для Рико он всё.       Порой Рико задаётся вопросом, снятся ли Кевину его путешествия, его будущее. Снится ли ему мать?       Рико не видит мать во снах. Он был причиной её смерти, но вины не чувствует: знает, что так было нужно, так должно было быть, и он признаёт её жертву. И любит её всё равно, потому что он всего лишь ребёнок, который навсегда останется сыном своей матери, но никогда не станет любимым мальчиком.       Иногда Кевин просыпается и смотрит на Рико. Тот кажется ему чужим, абсолютно незнакомым, обычным мальчиком, а сам Кевин — всего лишь ребёнком. И они смотрят друг на друга: один с детской наивностью, другой — лукаво.       Чаще всего Кевин утомлённо моргает, отворачивается и снова засыпает, а Рико остаётся наблюдать за ним. Они никогда не говорят об этом. Никогда не говорят о бессоннице Рико, о его слезах и странностях.       Рико это в Кевине нравится. Другие, кто не чувствовал ничего подобного, тычут ему, загоняют в угол, словно хищники, жаждущие любой добычи. И Рико поддаётся — а что ему ещё делать?       «Такой замечательный мальчик, — шепчут о нём. Улыбаются, а Рико понимает: это не ложь. Потому что он смотрит на Хозяина, лицо которого выражает довольство. Довольство, а не огорчение — и Рико запоминает, каково это. — Умный, всё схватывает на лету. Вы хорошо его воспитали».       Но в глазах Хозяина нет гордости — только тревога, что появляется, когда его называют опекуном Рико. Рико с этим хорошо знаком. Это — самодовольство, за которым всегда следует одно: Хозяин снова начнёт лепить из Рико нечто большее, выходящее за рамки ожиданий.       Рико должен стать лучше. Лучше в экси, лучше в учёбе, лучше как Морияма.       Разумеется, это невозможно. Рико приходится довольствоваться ролью второго. Второго после Ичиро, второго брата — как объедок. Всё не так плохо, как кажется Хозяину, но он одержим желанием вбить в голову Рико правильные убеждения, вместо того чтобы позволить мальчику сформировать собственные.       На поле судьба Рико была предписана: его ждал только успех. Однажды он соберёт Свиту, как ему обещал Хозяин — это был единственный раз, когда тот был замечен счастливым. Рико прекрасно знал, что на поле ему будет позволено стать первым.       А значит, кто-то должен быть вторым. И этим кем-то будет Кевин Дэй.       Иногда Рико трудно заснуть. Он прислушивается к размеренному дыханию Кевина, к его тихим вдохам, когда тот поворачивается, к тому, как он спокоен, когда лежит. Рико знает, что Кевин нервничает. Он всегда нервничал рядом с Рико, никогда — по другим причинам. Но Кевин — одновременно и опора, и угроза, и Рико цепляется за этот спасательный круг, как за то единственное, что удержит его на плаву.       (Впрочем, так оно и есть. Хозяин говорит, что Кевин собственность Рико и что Рико должен слепить из него гения. Не лучше себя, конечно, просто достаточно умного. И желательно начать с малых лет.)       Выживание Рико лежит на плечах Кевина. Порой Рико переворачивается и видит жизнь в чужой спине, слышит её в дыхании, чувствует, когда Кевин нечаянно задевает Рико плечом во время тренировок, поворачиваясь в сторону.       Следующий раз, когда Рико ощущает вкус смерти, происходит не с Хозяином. Почти, потому что это случается сразу после того, как Хозяин его покидает. Рико лежит на холодной плитке в ванной, прикрыв от резкого света веки. Ему одиннадцать, а значит, он уже знает о мире всё, что нужно. И это, как ни странно, отрезвляет.       Мир его перевёрнут. Тёплая, раскрасневшаяся щека прижата к плитке. Хозяин оставил Рико здесь, и он чувствует себя раненым как никогда раньше.       Нет. Всё-таки не раненым. Ему не больно.       Скорее, опустошённым.       Пустота? Но ведь в нём ничего и не было, чтобы что-то исчезло. Он просто был. И ему больше нечего было отдать. Всё кончено. Конец пути.       На полу скапливается липкая кровь. Рико совсем не страшно: её немного. Недостаточно.       Рико вдруг знобит, дрожь пробегает по телу. Он чувствует себя беззащитным. Пальцы цепляются за край ванны, и он пытается подняться. На Рико нападает сонливость, будто он пережил самый скверный сон в своей жизни. А может, так оно и есть.       Это не смерть. И не покой. То, что Рико чувствует, зовётся страхом. Он разливается по венам холодной рябью, когда до Рико наконец доходит, что произошло. Что уже произошло. Сначала он не понимает, затем касается уголков глаз, вдавливает основаниями ладоней и постыдно шмыгает носом.       Он не опечален, не зол, даже не расстроен. Существует только тишина.       Тишина, пока он дрожит под ледяной струёй воды, что вымывает кровь из неглубоких порезов.       Рико не помнит, когда и уж точно как, но спустя какое-то время он, всё ещё с мокрыми волосами, заползает в постель. Рико не плачет — лишь зарывается в одеяло, утыкается лицом в подушку и выдыхает.       Напряжение в мышцах утихает, и Рико заставляет себя расслабиться. Тело болит и ноет, ощущения похожи на обыкновенное перенапряжение после очередной тренировки.       Но эта боль глубже. Она режет невидимо в тех местах, которых никто не касался, и оседает в костях. Рико сказал бы, что ему это чувство знакомо, но у боли каждый раз другое лицо.       (Он бы хотел, чтобы она была одной и той же. Тогда, возможно, он смог бы к ней привыкнуть.)       В какой-то момент Кевин возвращается, как всегда, почти не обращая внимания на Рико, только бросает взгляд, полный тревоги, который, Рико клянётся, обжигает кожу там, где затылок едва выглядывает из-под одеяла. Кевин будто колеблется, зависает рядом, как поступил бы любой хороший друг, но они не друзья, и потому он просто идёт к своей кровати, не говоря ни слова.       Рико закрывает глаза.       Смерть — знакомая, но не подруга, и потому приходит она в третий раз, когда Рико четырнадцать, — и это его выбор. Для Рико редкость — чувствовать, что он контролирует хоть что-то в жизни, и, как и положено каждому ребёнку, он её рушит.       Рико усвоил урок ещё после первой попытки: ему не позволят умереть, даже если он подойдёт к самой грани, даже если упадёт в голодный обморок прямо на поле. Поэтому Рико доводит план до совершенства: он исправляет, переделывает всё, что нужно, чтобы на этот раз получилось.       И получается. Но Кевин Дэй, чёрт бы его побрал, возвращается слишком рано. Он должен был провести разминку, встретиться с командой, индивидуальную потренироваться с кем-то в паре. Но из всех дней, когда Кевин мог бы вернуться, чтобы что-то оставить в комнате, он выбирает этот.       Кевин что-то говорит, аж в ушах звенит, но в воспоминаниях Рико остаётся лишь неясный шум. Кевин хватает Рико за плечи, и, кажется, тот в ответ издаёт какой-то болезненный звук, стон, что-то, что заставляет Кевина вцепиться крепче, зажать порезы на запястьях — и, чёрт, как же это больно. В то же время Рико чувствует себя живее всех живых, и от этого ему безумно хорошо.       — Я думал, ты умрёшь, — говорит Кевин, когда Рико приходит в себя в тот же день. — Хозяин хочет с тобой поговорить.       «Ну конечно хочет», — думает Рико, пытаясь приподняться, но Кевин мягко прижимает его за плечи обратно.       — Не надо, — возражает он таким тоном, что Рико без сопротивления падает обратно на подушки. Ему кажется, что он слабее, чем когда-либо. И он ненавидит это. Ненавидит до чёртиков.       К Рико слишком поздно приходит осознание, что Кевин оставил ему свою подушку и укутал так бережно, что не сразу становится ясно, болен Рико или умирает, или всё сразу. Но когда Кевин садится рядом, ложится поверх одеяла и легко, точно пёрышком, касается чужого лба, Рико на миг чудится, что он в раю.       Но Рико Морияма после смерти не попадёт в рай. Увы, это правда, печальная и реалистичная.       Когда Рико наконец возвращается в комнату после разговора с Хозяином, он уверен, что жив. Боль не чужда ему — отныне она приятно пульсирует в венах. Она вибрирует в костях, ноет, и хотя на щеках засохшие слёзы, Рико всё равно добирается до кровати, падает лицом вниз и засыпает, мечтая хоть о чём-то другом.       Кевин не в ужасе, но рука его дрожит, когда касается поясницы Рико, посылая лёгкие искры по позвоночнику. Рико вздрагивает, ощущая себя вне тела, когда Кевин садится рядом, и кровать чуть прогибается под его весом.       Кевин больше никогда не расскажет об этом Хозяину.       Рико закрывает глаза.       Иногда смерть — удивительно приятный спутник. И Рико осознаёт, насколько сильно он привык полагаться на неё, чтобы та положила конец его страданиям. «Дала выход», — подсказывает голос в голове, и Рико распознаёт в этом отвратительную, но абсолютную истину.       Это, пожалуй, самый уязвимый момент, когда Рико, запрокинув голову, откидывается на локти, чтобы встретить губы Кевина. Самый уязвимый из всех, на который он когда-либо решался. Рико тихо выдыхает, когда Кевин проводит языком по внутренней стороне его губ.       Рико стонет от этого ощущения, челюсть расслабляется, когда он льнёт к Кевину, чувствуя, как напрягается шея. Кевин прижимается ещё ближе, его ладони скользят под челюсть Рико, толкая его назад, прижимая к кровати, чтобы снова поцеловать.       Кевин двигается, и Рико расслабляется, распахивая руки, чтобы притянуть Кевина к себе, отчаянно ища спасение в его губах. Эта их игра в притяжение и отталкивание, напоминающая спокойствие океана и убаюкивающий шум волн, становится зависимостью.       «Когда ты уйдёшь, — хочет сказать Рико, — не смей забывать обо мне».       Но в этом нет нужды: Кевин уже целует его с новой силой, неотвратимо притягивая ближе; его руки скользят по бокам Рико, очерчивая линию бёдер.       Впрочем, мысли эти излишни: Кевин не забудет. Рико об этом позаботится.       Смерть не только друг, но и оружие: это Рико понимает, когда Жан сжимается, а по его лицу беззвучно катятся слёзы. Он выглядит так до боли знакомо, будто отражение того, каким Рико был много лет назад. Но, глядя на Жана, Рико не чувствует ни капли удовлетворения.       Он не жалеет Жана. Тот ведь здесь именно за этим. Рико не отвечает за чужие ошибки — он отвечает за последствия. Значит, он просто проследит, чтобы этого больше не повторилось. Рико учился так — научатся и другие.       Время идёт, многое происходит. Рико причиняет боль другим. Легко сказать, что его жизнь сгорает быстро, если он стал капитаном в девятнадцать. На лице его выведена единица, служащая напоминанием: он — это экси, экси — это он.       Вечно молчаливый Кевин Дэй непоколебимо стоит рядом. Теперь все их разговоры крутятся только вокруг экси. Больше никаких пустых мечтаний о побеге, о Париже, о лыжах в Альпах, о тропах в Банфе. Никаких разговоров о девушках, смехе и посиделках до темноты.       Возможно, всё дело в том, что им больше не о чем говорить. Все разногласия стёрлись теперь, когда они безупречно работают вместе.       «Вороны» куют себе имя под началом Рико Мориямы, утверждая своё господство, беспощадно уничтожая соперников на поле и устанавливая идеальную победную серию. Но Хозяин лишь презрительно кривит губы: это не совершенно идеальная серия. Они пропустили голы, дали заскочить мячам в ворота, а значит, им есть куда расти.       Говорить «будь лучше» необязательно — Рико вдалбливает это в «Воронов» сам раз за разом, становясь тем монстром, которого Хозяин и задумал.       — Ты меня пугаешь, — шепчет Кевин в ночь перед их последней игрой. Весна уже близко, но Рико не знает страха.       — Почему?       — Просто... На поле я тебя не узнаю, ты становишься другим.       — Все меняются.       — Это не обычное изменение. Что-то на тебя повлияло.       — Я повзрослел.       — Ты, — Кевин запинается, — ты причиняешь боль людям.       Рико переворачивается на кровати и глядит в сторону Кевина, зная, что тот лежит с широко распахнутыми глазами.       — Я никогда не причинял боль тебе. С чего бы тебе бояться?       Не нужно слов, чтобы признать: Рико причинял Кевину боль. Никогда физически, но Кевин знал, как выглядит ярость Рико, его холодное недовольство. Он видел его в разрушительном безумии, в беспощадной злости, в его самой худшей версии самого себя. Но Рико никогда не просил Кевина о любви: ему это не было нужно. И всё же Кевин любил. Потому всякий раз, когда Рико обращал эту ярость против самого себя, Кевин тоже находил способ страдать.       — Ты причинил боль Жану, — говорит Кевин. Не будь Рико так сильно вымотан после игры и встречи с Хозяином, он бы, возможно, вскочил с кровати и задушил его, Кевина Дэя, у которого хватает наглости произносить имя Жана Моро в святилище их общей комнаты.       Кажется, Кевин сам понимает, что перешёл черту, и отступает сразу, сбивчиво оправдываясь. Рико слышит, как зашуршали простыни: Кевин сел, но свет включать не решается. Рико наблюдает молча.       — Я не... не это имел в виду, — наконец выдавливает Кевин. — Но он...       — Лучший защитник по итогу, — заканчивает за него Рико и обнаруживает, как эти слова приятно звучат. — Мой третий номер.       — Твой третий номер, — хрипло повторяет Кевин. — И какой ценой?       — Это его долг, — парирует Рико. — Я не распоряжаюсь его прошлым.       — Зато распоряжаешься будущим. И превращаешь его в ад.       — Защищаешь его? — Рико даже не нужно притворяться удивлённым.       — Конечно я его защищаю! — огрызается Кевин. — Останься в тебе хоть капля человечности, ты бы понял, что поступаешь неправильно. Издевательства не облегчат тебе жизнь.       — Ты опоздал на десять лет, — звучит высокомерное замечание. — Прибереги своё геройство для кого-нибудь другого. Надеюсь, ты помнишь, как меня раздражает, когда у тебя отрастает хребет.       Кевин что-то зло шипит себе под нос.       — Ты от себя всех в команде отталкиваешь.       — Команды не существует, — беззлобно произносит Рико. — Эдгар Аллан непобедим.       — Нет, непобедим ты. Остальные просто прячутся за твоей спиной. Зачем превращать для них всё в ад? Они же сбегут.       — Ад, — протягивает Рико, — или поражение — часто одно и то же. Но тебе-то повезло, верно? Ты можешь закрывать глаза каждый раз, когда кто-то страдает.       Потому что это правда — и Рико в курсе, что Кевин тоже это знает. Каждый раз, когда «Вороны» совершают ошибку, перед Хозяином отчитывается Рико. Каждый раз, когда они что-то поганят, то отвечают за это перед Рико. А Кевин зажат посередине, словно мост между двумя краями земли, и мечется между чужими изломанными телами и мучительными стонами Рико. Хозяин не прикасается к Кевину — он прикасается к Рико. Рико не прикасается к Кевину — он прикасается к остальным «Воронам».       Может, точнее было бы сказать, что Рико ломает их.       Кевину повезло. И Рико никогда не злился из-за этого.       — Мне от этого не легче, — ворчит Кевин, и Рико готов поклясться, что сейчас придушит его подушкой.       — Моро подыхает в соседней комнате, — с напускной жалостью произносит Рико. — А ты его жалеешь. Должно быть, тебе так тяжело!       Кевин бросает на него взгляд, полный немого, но яростного, почти убийственного раздражения. Потому что это Кевин Дэй — золотой мальчик «Воронов», сын экси, вторая половина Рико. Или что-то в этом роде. Суть в том, что он ростом шесть футов и два дюйма сплошного беззлобия, и это должно было пугать, но не пугает. Потому что это Кевин Дэй.       Это Кевин Дэй смотрит на Рико. Смотрит так, будто Рико — весь его мир. Потому что так и есть. Потому что Рико — воплощение экси. Он — экси, экси — это он, экси течёт у него в венах так густо, что каждое утро он захлёбывается им. Каждое утро, каждый вечер, каждый день и каждую бессонную ночь, которую он проводит, ворочаясь в постели, — всё сводится к одному: экси, экси, чёртово экси.       Потому что Кевин Дэй любит экси, а значит, он должен любить и Рико.       Разумеется. Потому что любовь — всего лишь контракт. Подпись на бумаге, отдающая чью-то жизнь во владение университета Эдгар Аллана на ближайшие пять лет.       Жизнь — вещь непостоянная. Как и правда, и любовь. Всё это — триединый союз смерти, лжи и боли.       И всё же, кажется, Кевину всё это по нраву.       Рико смотрит на Кевина, Кевин — в ответ. Завтра Жан пострадает — Рико об этом позаботится. Кевин это знает, и между ними повисает безмолвная борьба.       «Как далеко ты зайдёшь?» — спрашивают глаза Кевина.       «Далеко, — шепчет Рико в ответ. — Гляди. Гляди, как я взлечу».       Потому что здесь, в Гнезде, нет ничего, что держит Рико на цепи. Нет ничего, что сковывает его свободу, кроме него самого, потому что в тот миг, когда он уйдёт, это будет выбор. Выбор чего-то другого. Чего-то вместо Кевина Дэя и экси.       А что ещё можно выбрать? Рико и не знает.       Наконец Хозяин вызывает их. Что-то насчёт КРЭ.       — Завтра, — произносит он резко, взмахивая рукой.       У Рико ноют колени от долгого стояния на полу. Кажется, он начинает дышать впервые за несколько часов с тех пор, как Хозяин отпустил их.       То, что Рико чувствует, глядя на Хозяина, вовсе не страх. И то, что он чувствует, когда Хозяин смотрит на него, тоже страхом не назовёшь. Потому что страх не бывает таким парализующим. Страх приходит потом, шагает рука об руку с болью, подобно ангелам, провожающим Рико к могиле. Это ведь первый раз, когда Рико сам куда-то идёт, так что, должно быть, это не страх.       К Хозяину он не идёт добровольно.       Рико с трудом собирает себя по частям и доползает до комнаты. Как ни странно, хуже всего ему становится именно в те разы, когда Хозяин не оставляет на нём ни единого синяка. Такое случается слишком редко, чтобы иметь возможность стать привычным. Но всё равно поразительно, как быстро это чувство въедается в кости, когда Рико забирается не в свою постель, а к Кевину, утыкаясь лицом в его подушку.       Он мог бы сказать, что это похоже на дом, но вздрагивает от холода в комнате. Здесь ничто больше не кажется родным. Ничто, кроме мозолей на ладонях, крови на губах, слёз на глазах.       Ничто, кроме Кевина Дэя.       — Значит, он хочет нас видеть, — говорит позже Кевин, когда Рико сообщает ему о встрече. Кевин только что откуда-то вернулся, вероятно, с дополнительной тренировки «Воронов». Рико догадывается, что те сейчас лелеют гордость и зализывают синяки. — Что на этот раз?       — КРЭ. Вроде как.       Кевин тихо мычит, рисуя узоры пальцами на руке Рико. Он кажется расслабленным впервые за последние несколько недель, наслаждается этим кратким покоем, прежде чем «Вороны» окончательно соберутся с силами и устроят собрание по поводу утренней тренировки.       — Он тебе хоть что-то сказал?       — Нет, — Рико вспоминает всё, что тогда произнёс Хозяин, и ничего из этого он не хочет передавать Кевину. Кевину, который, возможно, так же испорчен, как и он сам, так же пропитан ядом, как все они, но Рико не может заставить себя стать тем, кто окончательно его развратит.       — Завтра, — начинает Кевин, и это звучит так знакомо, так зловеще похоже на то, как всего несколько часов назад произнёс это слово Хозяин, что Рико аж вздрагивает, — защити меня.       — Я тебя не защищаю, — признаётся Рико.       — Однажды защитил. В прошлый раз перед КРЭ.       — Это было шесть лет назад. Тебе тогда было пятнадцать, сейчас всё иначе.       — Наверное, я неправильно выразился. Не дай им отнять меня у тебя.       «Не к тому ты пристрастился», — хочет сказать ему Рико. Это кажется забавным. Кевин ещё никогда прежде не проявлял к нему такой привязанности. Разве что в детстве, когда плакал из-за матери и ждал от Рико утешения. Но Рико стал причиной смерти собственной матери и не испытывал по этому поводу ровным счётом ничего. Так почему он должен был жалеть Кевина?       Кевина, который впервые разбил колено на поле и разрыдался, и за это Хозяин велел Рико ударить его. Кевина, который не справлялся с третьим упражнением достаточно быстро, и тогда Рико принял наказание за него. Кевина, который поцеловал Рико в первый раз так, будто умирал, и, быть может, действительно умирал. О Кевин, думает Рико. Кевин Дэй. Чёртов Кевин Дэй.       Возможно, Кевин умеет читать мысли. Рико в этом не сомневается.       — Не в этом смысле, — кривится Кевин, вкладывая в это больше эмоций, чем он позволял себе за все последние месяцы. — Просто мы лучше играем вместе.       «Неужели?» — вертится у Рико на языке. Он задумывается: может, Кевину будет лучше без него? Это пустая мысль, потому что не наступит тот день, когда Рико выберет покинуть Кевина, пока Кевин сам его не прогонит.       «Разве это всё, что для тебя важно?»       «Это всё, что важно для меня».       — Завтра, — повторяет Рико, скорее чтобы дать понять, что согласен. Он старается не выдать ни единой эмоции. — Всё, больше никаких разговоров о КРЭ.       Кевин подсаживается, притягивает Рико к себе и жадно целует. Рико отвечает на поцелуй и зажмуривается, зная, что Кевин за ним наблюдает.       Рико мысленно задаётся вопросом: что необходимо сотворить такого, чтобы Кевин Дэй его убил?