Узелки

      У человека так или иначе на коже остаются шрамы. Они показывают, что человек жил, падал, вставал — и так бесчисленное количество раз. Некоторые со временем истончались и исчезали, некоторые оставались бледным напоминанием о себе, а некоторые безобразно уродовали кожу.       Сэён не считал их чем-то особенным. Шрамы были у всех, и на них никто уже давно не обращал внимания. Ну, кроме Хичже, который устроил «вечер историй».       — Этот случился лет в десять, когда я упал с велосипеда, — весело, будто хвастаясь, сказал Хичже, показывая бледный шрам на локте. — Я помню, мама тогда почти отправила меня в больницу, а я так испугался, что драматично умолял её на коленях никуда не ехать.       Сэён фыркнул от смеха, живо представляя эту сцену. Хичже уже ребёнком, видимо, доставлял немало проблем.       — Потрясающе, — протянул он с нарочитой серьёзностью. Шрам почти исчез, но под светом настольной лампы его всё ещё можно было различить. Он тянет руку — вроде бы просто из любопытства — и кончиками пальцев проводит по линии шрама. Кожа подушечками пальцев ощущается теплее, чем ожидалось.       Он проводит чуть дальше, до здоровой кожи — и чувствует, как Хичже на мгновение замирает.       В голове у Сэёна рисуется образ того самого ребёнка — напуганного, но упрямого, который боялся не боли, а того, что его заставят сидеть на кушетке в окружении людей в белых халатах. И почему-то от этой мысли становится немного тепло.       — Ты чего, нуна? — жаль, что взрослый Хичже уже не боялся больниц и давно растерял свою непоседливость. Даже шрам, что в детстве покрывал весь его локоть, стал лишь небольшим бледным пятнышком, о котором почти никогда не вспоминают.       — Не знал, что ты в детстве боялся больниц, — Сэён перевёл взгляд на насмешливое лицо Хичже и тоже усмехнулся.       — Все чего-то боялись, пока не повзрослели, — Хичже усмехнулся, откинувшись на спинку дивана. — Я, например, боялся врачей. А ты, наверное, боялся стать отстающим в классе.       — Очень смешно, — Сэён закатил глаза, но уголки губ всё равно дрогнули. И ведь знал же, что Хичже — придурок.       — Не будь таким, нуна, — Хичже засмеялся, сев прямо. — Хочешь, я разденусь догола и покажу все свои шрамы? Правда, не уверен, что помню их все.       — Нет уж, пожалуй, откажусь от подобного удовольствия, — Сэён поморщился с показным презрением, шуточно толкнув Хичже обратно на спинку дивана. Возмущения и последующие приставания он стоически проигнорировал.       Сэён смотрел на него — на этот дурацкий шрам, на блеск в глазах — и думал, что, наверное, в какой-то степени был не прав. Если бы не Хичже, он бы правда не обращал на шрамы никакого внимания до конца своей жизни.       Устав от шума, он быстро встал, навис над своим придурком и, спустя один долгий взгляд, наклонился и поцеловал его в щёку.       — Потом как-нибудь покажешь, — пробормотал он, упрямо не сводя взгляда. Хичже медленно расплылся в улыбке.