Passione

Если честно, никогда в жизни Модди бы не подумал, что итальянский может звучать так горячо. Возможно, дело было не в языке; дело было в Пугоде. В том, как тот разговаривал — бегло, улыбчиво, и как-то… страстно, что ли? По-английски он говорил иначе, вполне обыкновенно, и зацепили при первой встрече Модди, наверное, эти глаза — хитрые, внимательные, пронзающие насквозь. Этот парень точно знал себе цену, это было ясно сразу. Как и то, что просто с ним не будет явно, и одно лишь это понимание вызывало жаркое предвкушение. Пугод пробудил в нём интерес ещё тогда, когда Модди его имени не знал, иначе бы он и не подошёл на завтраке, чтобы познакомиться. Правда, утром он получил от ворот поворот, и, был бы это кто-то другой, Модди бы махнул на это рукой и забыл сразу же, но эти медовые глаза смотрели так… Бросая вызов, спрашивая, осмелится ли он или сразу сдастся. А Модди сдаваться не любил. То, что с ним нахально играли, до него, впрочем, дошло не сразу — вот примерно тогда, когда бармен поставил перед ним два коктейля и передал, что это от его мужа. Они даже знакомы не были, а эта хитрая зараза уже вела себя так, будто ему всё можно! Будто даже на самого Модди он имеет вполне легально предоставленное право, и самое поразительное — это не злило, а только раззадоривало. А потом… А потом Модди услышал, как Пугод говорит на итальянском, и совсем поехал крышей. Всего лишь на пару минут, правда — пока его «спаситель» разбирался с мошенницей, самым естественным образом ухватив Модди за локоть. После такого всё-таки вышло познакомиться, и интерес разгорелся ещё сильнее — до той степени, что сейчас они сидят в ресторане, а чужая нога постоянно будто бы случайно касается лодыжки, но мурашки предвкушения всё равно ползут по позвоночнику. — И сколько языков ты знаешь? — интересуется Модди, болтнув ножкой бокала. Дорогое вино оседает на языке — что ни говори, а Италия с её виноградниками чудо как хороша. — На хорошем уровне английский, итальянский и испанский, — перечисляет Пугод, расплываясь в улыбке. — Два последних просто схожи. На начальном французский, норвежский… Начинал ещё учить арабский, но с ним как-то не задалось. — Вот это ты полиглот, — уважительно выдаёт Модди. — Профессия с языками связана? — Нет, — качает головой Пугод. — Наоборот даже. Иностранные языки — просто хобби. — Жаль, что я не иностранец, — хмыкает Модди, стараясь говорить серьёзным, сдержанным тоном, но голос всё равно чуть ниже становится. — А то мой язык мог бы стать твоим хобби. Брови Пугода взметаются, и он смеётся — очень красиво смеётся, Модди на него залипает тут же, ощущая, что стремительно, как подросток, влюбляется. И не сказать, что он против — после разрыва многолетних отношений очень хотелось снова ощутить себя ну, знаете, живым и способным чувствовать хоть что-то ярче, чем привычка и скука. А Пугод на летнее солнце похож, на бриз, на что-то очень свежее и расслабленное; на водопад, под который нырнуть с головой хочется и совсем не думать о последствиях. Они болтают практически ни о чём: Модди о себе в ответ рассказывает; обсуждают впечатление от Сицилии, путешествия в целом, погоду, море, музыку… И весь этот вечер — приятная музыка в ресторане, дорогое вино, ненавязчивый, лёгкий флирт — не может не предвещать восхитительную ночь. В конце концов, Модди уезжает через неделю — и время терять совсем не хочется. — Ещё немного посидим здесь или прогуляемся? — спрашивает Пугод, допивая свой фреш и будто бы невзначай ведя ступнёй по голени, замирая лишь у коленки. — Я не против к морю прогуляться, как на это смотришь? Уже не так жарко, и закат красивый будет… — Чудесно, — улыбается Пугод и всё-таки убирает ногу. Подзывает официанта и, зараза такая, общается с ним на итальянском, взглядом стреляет, кивает чему-то и смеётся, накручивая короткую прядь волос на палец. Модди отрешённо на это дело смотрит и медленно осознаёт, что внутри ворочается ревность — беспочвенная и неоправданная, потому что между ними лишь пара поцелуев и флирт, но, быть может, ему просто не хочется, чтобы это солнечное обаяние доставалось кому-то другому. О своих мыслях Модди, конечно, не говорит, но Пугод поглядывает на него с таким видом, будто бы обо всём догадывается. Они шагают бок о бок, касаясь локтями периодически; вечер удивительно прохладный, духота не сдавливает грудь, и настроение вообще замечательное. Болтая о фильмах, они доходят до пляжа — наиболее пустынной его части, останавливаются, едва ли не прижимаясь плечом к плечу. Море спокойное, только шепчется с берегом о чём-то, секреты рассказывает и тут же прячется стыдливо назад — наверное, боится, что их обзовут сплетниками. — Красиво, да? — зачем-то спрашивает очевидное Модди. Пугод улыбается, поправляет солнцезащитные очки. — Solo tu puoi essere più bella di così, — задумчиво выдаёт он. У Модди застывает дыхание, хотя кроме «bella» — красивый — он не понимает ничего. Видимо, это восхищение вкупе с недоумением на лице выглядит забавно, потому что Пугод смеётся. — Может, всё-таки переведёшь, что ты только что сказал? — не выдерживает Модди. — Я сказал, что красивее этого, — он взмахивает ладонью, обрисовывая округу, — можешь быть только ты. — Пугод поправляет волосы и полушёпотом добавляет: — O io quando sono seduta sul tuo cazzo¹. Ещё не отошедший от внезапного комплимента Модди позорно жмурится на мгновение, не в силах спокойно выносить соблазнительный голос. Это смущает — то, как Пугод прямолинейно заявляет, что считает Модди красивым. Повезло ещё, что на русском он звучит не так горячо, как на итальянском, иначе совсем с катушек съехать можно. — А последнее что значит? — хватанув ртом воздух, торопливо интересуется Модди. — Не скажу, — беззаботно отказывает ему Пугод и улыбается шаловливо. Придвигается, кажется, чуть ближе, голос понижает, как будто собирается Модди загипнотизировать, и бархатно произносит: — Mi piace che tu non abbia idea delle volgarità che dico². — Я надеюсь, — хрипло отвечает Модди, — что это что-то романтичное, иначе в твоих глазах я выгляжу просто идиотом. Пугод опять смеётся, губы облизывает невинно, мимоходом будто бы. Такой близкий-близкий, его целовать хочется сильно-сильно… — Нравится, как звучит итальянский? — игриво уточняет он. — Нравится, как звучит твой итальянский, — сделав акцент, кивает Модди. — Очень нравится. — Рад слышать, tesoro³, — удовлетворённо усмехается Пугод. Бриз треплет его волосы, и за порывами ветра рукой повторить хочется, но Модди — пока что — себя сдерживает, только осторожно ладонь на чужую талию кладёт, приобнимая. — Ты уже второй раз меня так называешь, — припоминает он. — И что это значит? — Сам узнавай, — ехидно советует Пугод, двигается к нему ближе. — А то скучно будет! — Действительно, — смеётся Модди. Они замолкают — не неловко, скорее, чтобы моментом насладиться и раскусить его, не торопиться. Обоим ведь ясно, где вечер закончится, но им дружно нравится близость оттягивать, неторопливо распаляясь уже вот тут, на берегу. — Поцеловать тебя хочу, — не собираясь лукавить или скрываться, сообщает Модди. — Ты не… — Тебе необязательно озвучивать это каждый раз, — перебивает его Пугод. Облизнув губы, добавляет: — Я вряд ли откажусь. — А мне кажется, тебе нравится слышать о том, что я планирую с тобой сделать, — ощущая, как голос скользит на пару тонов ниже, не сдерживается Модди. Пугод едва уловимо краснеет, совсем замедляясь. — Может быть, splendore mio⁴, — выдыхает он. — Может быть… От его итальянского снова мурашки по спине стекают, и Модди не выдерживает, за руку Пугода берёт, оглядывается, потому что на дорожке, пусть и пустынной, целоваться как-то не очень правильно, никому мешать не хочется… Только на всех вокруг наплевать становится, когда сладкие губы к его губам прижимаются, когда языки сталкиваются, а уж чувствовать на своей шее цепкие пальцы Пугода — удовольствие восхитительное и разум качественно туманящее. Модди кажется, что воздух сейчас вокруг раскалён до предела, и единственная причина, по которой он ещё не задохнулся — то, что дышит он с Пугодом одним кислородом. Тот, отрываясь, шепчет: — Non hai idea di quanto mi faccia impazzire⁵. — Боже мой, — выдыхает Модди, от итальянского ещё быстрее распаляясь, — с ума меня сводишь! Пугод замирает на мгновение, глаза распахивает — зрачки у него шалые, расширенные, с головой искреннюю симпатию выдающие, и пальцы Модди, совершенно не считаясь с его собственной волей, сами заправляют непослушную прядку за оправу солнцезащитных очков, устроенных на голове. — Ко мне в номер или к тебе? — негромко спрашивает Пугод, подаётся вперёд, носом щеки касаясь. — А куда идти быстрее? — резонно уточняет Модди, и путём нехитрых переговоров выясняет, что к нему ближе. Пугод с явно выраженным на лице сожалением от него отрывается, но расстояние между ними трудно назвать приличным — сразу понятно, пожалуй, куда и с какой целью они идут. Как подростки, ей-богу! Раскрасневшийся — явно не от жары, вечер-то благодаря свежему ветру достаточно прохладный — Пугод — зрелище невероятно приятное, и Модди не может не ловить себя на мысли о том, что его хочется довести… Ну, не до слёз, может, но хотя бы до несдержанных стонов — а от него флюидами веет страсть и цепляющая эмоциональность. До номера они добираются за пять минут, ещё и благовоспитанно почти не касаются друг друга по пути, даже в лифте стоят плечом к плечу и только смотрят друг на друга. Пугод губы облизывает, и Модди, конечно, умеет себя в руках держать, но с гораздо большей охотой он сейчас бы в руках подержал кое-что другое. В номере прохладно и чисто — едва дверь за ними закрывается, вся спешка куда-то пропадает, растворяется, остаётся там, в коридоре, стоять в одиночестве, будто наказанная. Пугод вновь на него глядит с вызовом, и Модди выдыхает, медленно раздражаясь от наличия одежды на них обоих. Но торопиться нет нужды — Пугода вообще очень хочется смаковать, наслаждаясь вкусом, он ведь как дорогое вино, которое залпом пить — чуть ли не моветон. — Могу предложить тебе что-нибудь выпить. Или в душ нужно, может быть? Пугод задумчиво подвисает, потом кивает — и по нему всему видно, что ему не терпится поскорее скакнуть к самому интересному, но он себя тоже заставляет медлить, растягивать удовольствие, пробовать каждый оттенок ощущений на вкус. Ладно, они всё-таки не подростки — подростки кое-как дотерпели бы до номера и сразу друг на друга набросились; Модди хочется поступить так же, только оплошать он не желает, а поэтому стоит вести себя по-взрослому, так и удобнее, и приятнее будет, а с настроя подобные приготовления давным-давно не сбивают. Пугоду он, на удивление, доверяет достаточно, чтобы следом за ним в душ нырнуть и от пота, пыли и духоты отмыться. Одежду он не натягивает, пренебрегает и халатом, в который укутался Пугод, и в итоге просто повязывает полотенце на бёдра, даже застывает перед зеркалом, мышцами играет. Модди не назвать качком или бодибилдером, конечно, но определённый рельеф у него имелся, и глупо было бы не попробовать выглядеть привлекательнее в чужих глазах. Хотя ему, кажется, стараться было совсем не обязательно: Пугод аж рот на мгновение приоткрывает, а потом облизывается, будто перед его лицом поводили чем-то очень аппетитным, и взгляд карих глаз тут же меняется, наполняется уже даже не желанием — жаждой. Может быть, в искусстве довести самих себя до грани нетерпения они действительно хороши, потому что Модди себя ощущает примерно так же, и у него, кажется, блядский кинк на эти блядские ключицы, которые слишком большой халат скрывать даже не пытается. — Чай, кофе, меня? — поднимаясь с кресла, мурлычет Пугод. — Это, вроде бы, мой номер, — хмыкает Модди, изо всех сил притворяясь сдержанным и безразличным. — И я тут радушный хозяин, а ты мой гость. — Ах, гость, — чуть ли не пропевая гласные, эхом откликается Пугод, подходя ещё ближе. — Желание гостя — закон, не так ли, Мо-о-одди? Модди, если бы был собачкой, завилял бы сейчас хвостом наверняка — потому что незаконно так произносить его имя. — Допустим, — более низким, чем обычно, тоном соглашается он. Пугод усмехается. — Allora l'ospite vuole essere scopato molto bene⁶. Он говорит, не отрывая взгляда, переходя на горячий шёпот, и Модди тяжело сглатывает, стремительно оказываясь вблизи, потому что каждый метр между ними раздражает, как колючий шерстяной свитер. — Меня, конечно, заводит, когда ты говоришь на итальянском, — хрипло шепчет он, — но я бы предпочёл точно знать, чего именно ты хочешь. — Я не сказал ничего из того, что ты не знаешь, — мягко возражает Пугод и обхватывает его за шею. Его язык соблазнительно проходится по нижней губе, прячется во рту… Модди сглатывает. — Ну же, Модди, — чуть ли не издевательски тянет он, зарываясь пальцами в мокрые после душа волосы. Оттягивает их легонько и спрашивает. — Чего же я хочу? — Будем считать, что ты очень хочешь, чтобы я тебя выебал до звёзд перед глазами, — ласково предполагает Модди, и Пугод даже жмурится. — Какой ты догадливый, orsetto⁷, — едва не урчит он. — Добавишь мне за это плюс балл? — предполагает Модди, и Пугод хихикает. — Вот ещё! — фырчит он и притирается ещё ближе, и этот чёртов халат содрать хочется тут же, он только мешает. В этом желании Модди себе не отказывает — развязывает пояс, не встречая никакого сопротивления, и ткань бесшумно падает на пол. Кожа у Пугода мягкая, солнцем, кажется, напитанная — губы опережают мысли и сами оставляют лёгкие касания на охотно подставленной для этого шее. Пугод жмётся ближе, дышит тяжелее, когда язык мажет по ярёмной впадине, а Модди не сдерживается и ключицы покусывает, играется, ладонями медленно ведя по чужой спине. — Хочу тебя вылизать, — признаётся он, не отрываясь от своего увлекательного занятия. — Ну раз очень хочешь, как я могу тебе отказать, — шепчет Пугод, звуча уже не так самоуверенно, как раньше. Это то ли умиляет, то ли раззадоривает — его хочется довести до изнеможения, до мольб, до криков… Модди отстраняется, вляпывается тут же в плен безбашенных, вожделеющих глаз. Пугод, облизнувшись, выдаёт: — Sembra che tu voglia mangiarmi. — Переведёшь? — вздёргивает бровь Модди, увлекая своего гостя за собой и тут же не понимая, почему это его толкают на кровать, а не наоборот. — Выглядишь так, будто хочешь меня съесть, — милостиво повторяет Пугод на русском, осёдлывая его бёдра. Полотенце, последняя грань, было сорвано где-то по пути — и, кажется, Модди не повезло обмануться — в ловкости и самоуверенности Пугод не потерял ни капли. — Это не так уж и далеко от правды, — признаёт он и не шевелится, только заинтересованно глядит, давая карт-бланш Пугоду. Тот восседает на нём с таким самодовольным видом, что Модди сглатывает скопившуюся от возбуждения слюну и чуть не стонет от неожиданности, когда по напряжённым мышцам шеи с нажимом проходятся ловкие пальцы. — Следы можно оставлять? — вдруг спрашивает Пугод. Модди кивает, потом добавляет, совсем поплыв: — Тебе всё можно, — и Пугод бросает на него испытывающий и в то же время многообещающий взгляд, прежде чем прильнуть ещё ближе и зубами пройтись по кромке уха. Он мочку прикусывает, оттягивает, и, Боже, Модди в жизни не подумал бы, что уши могут быть такими чувствительными! — Voglio davvero sentire il tuo cazzo dentro di me, gattone, ⁸ — мурлычет он горячим шёпотом, от уха не отстраняясь, и Модди захлёбывается позорным стоном. Что бы Пугод там ни говорил, он согласен на всё, даже самому задницу подставить, лишь бы этим самодовольным великолепием насладиться подольше. Он сжимает чужие ягодицы, мнёт их почти жадно, отбрасывает последние крупицы скромности, целуя солнечные губы, врываясь языком во влажный рот. Пугод отвечает с греющим душу желанием, он трётся своим членом о его живот, податливым кажется, мягким, как растопленное сливочное масло. Мало, этого всего так сейчас блядски мало! Модди подхватывает Пугода под задницу и, напрягшись, чтобы не разорвать поцелуй, рывком меняет их местами, опускает его на постель, теперь уже сам нависает сверху. Пугод запрокидывает голову, стреляет масляным, тяжёлым взглядом, напитанным возбуждением. Стоит слегка надавить на грудь, и он распластывается на белоснежной простыни — красивый, Боже, такой красивый, и на молочной, почти не тронутой загаром коже родинки стелятся, будто звёздочки. Модди благоговейно ведёт по ним подушечкой пальца, повторяет губами и вниз спускается. Отстраняется, дойдя до живота. — Перевернёшься? — просит он. Пугод, на удивление, ничего не отвечает, но слушается, и от соблазна поцеловать его в спину Модди не удерживается, лопатки покусывает и оставляет россыпь наливающихся алым цветом следов, прежде чем, ухватив Пугода за бёдра, поставить его на четвереньки. Тот издаёт непонятный звук, но не возражает, лишь руки поудобнее располагает, опирается грудью на постель и признаётся: — Я чувствую твой взгляд. — Тебя это смущает? — поражается Модди, даже прекращает гладить ладонями его задницу. — No, voglio solo sentire qualcosa di più del tuo sguardo, tesoro⁹, — посмеиваясь, выдаёт он. — Я понял только «нет», — предупреждает Модди, сглатывая от того, как сильно ему хочется Пугода сожрать. Он будто бы голодал недели две, а теперь перед ним целый шведский стол, и глаза разбегаются от всего того, что он может попробовать. — Этого достаточно, — фыркает Пугод и нетерпеливо двигает бёдрами. Капризно тянет: — Ну? — А ты так сильно торопишься на мой член, да? — сочувственно осведомляется Модди и, не собираясь дожидаться ответа, звонко целует его в ягодицу, а после сразу, без предупреждений, лижет ложбинку. Кожа гладкая, на вкус горьковата из-за геля для душа, и он легонько посасывает её, пока не проникая внутрь, только дразня. Пугод громко выдыхает, ёрзает, подаваясь ближе. Модди придерживает его за ягодицы, раздвигает их, чтобы удобнее было, и шаловливо дует, слыша в ответ недовольный звук. Мокро целует, не жалея слюны, а потом, высунув кончик языка, всё-таки проникает внутрь, принимаясь по-настоящему Пугода вылизывать. — Cazzo, — негромко, но отчётливо выпаливает он. Не нужно быть гением, чтобы понять, что это ругательство, тут Модди и переводчик не нужен. Он только усмехается, не отрываясь от своего занятия, и продолжает с удвоенным энтузиазмом смаковать своё удовольствие, чуть ли не причмокивая. Пугод не стонет, нет — хнычет полузадушенно, скорее всего, сдерживаясь из упрямства, а не стесняясь, но Модди это всё равно льстит. Как и то, что Пугод насаживаться пытается, но руки Модди держат его задницу крепко, сминают нежную кожу, не позволяют перенять контроль. Он мог бы трахнуть его языком, но вместо этого предпочитает Пугода дегустировать, медленно и неспешно пробовать на вкус. — Да трахни ты уже меня! — не выдерживает тот, и звучит так жалобно, что Модди не хочет перечить, но не отстраняется сразу, языком скользит глубже, зарываясь лицом в его задницу. — Пожалуйста! — Будешь меня умолять? — предполагает Модди насмешливо, выпрямляясь. Пугод переворачивается тут же, облизывается, моргает повлажневшими — Боже, это так по-блядски выглядит! — глазами, и щёки у него слегка розовые, зато грудь красуется румянцем. — Если тебе нравится слышать мольбы, могу это устроить, — выдыхает он прерывисто и тянется за поцелуем — влажным, глубоким, ненасытным. Его руки ведут по плечам, спускаются на грудь, ловкие пальцы с острыми ногтями сжимают соски — Модди ошеломлённо прикусывает чужой язык. Пугод отрывается от него, дышит тяжело, одним взглядом требует его выебать, не заботясь о комфорте и последствиях. — Я всё равно тебя растяну, — предупреждает Модди, хотя собственный член уже болезненно ноет, и он сжимает его быстро, хоть как-то унять возбуждение пытаясь. — Зануда, — дразнит его Пугод, на постель опускается, ноги разводит и медленно, с оттяжкой, себе дрочит, пока Модди, чертыхаясь, ищет презервативы и смазку. Не отвлекаться на то, как длинные пальцы ласкают покрасневшую головку, как ведут по стволу неторопливо, очень сложно, и Модди сжимает губы, выдыхает медленно, силясь самого себя угомонить. Он торопливо выдавливает лубрикант, подтягивает Пугода за лодыжку — тот забавно проезжается по постели, колени раздвигает, упираясь пятками в кровать. — Мне нравится, как ты на меня смотришь сейчас, — откровенничает он. — Ты сейчас просто… пиздец, — красноречиво объясняется Модди и сразу проникает двумя пальцами внутрь. Пугод не зажимается, даже наоборот, кажется, старается расслабиться, вскидывает бёдра, когда Модди толкается подушечкой в простату, и наконец-то по-настоящему стонет. В груди печёт от этого звука, и пальцы двигаются быстрее, тщательнее растягивая его. Пугод жмурится на мгновение, губы пересохшие облизывает и роняет: — Модди, умоляю, cazzo me! Итальянский действует на мозг, как пуля, вышибая вообще все мало-мальски приличные мысли. Модди жмурится на мгновение, уговаривая себя не торопиться, но не перечит вполне прозрачной даже на неизвестном языке просьбе трахнуть. Руки дрожат, когда он пытается скользкими пальцами открыть презерватив; их приходиться вытереть о простынь, а потом торопливо натянуть защиту. Пугод охает, когда Модди закидывает его ноги себе на плечи, почти пополам складывая, и шепчет: — Давай, bocconcino! Fammi dimenticare il mio nome¹⁰… Пугод еле-еле договаривает фразу — Модди толкается в него, заполняет плавно и сам хрипло стонет. Восхитительно. — Ещё, — сипло требует Пугод, прикрывает глаза, пальцами в волосы зарывается и сжимает пряди. И Модди качает тазом, раскачивается, наращивает темп; беспорядочно Пугода целует, куда попадёт — в кончик носа, в уголок губ, в щёку, в скулу. Сознание плывёт, и он едва ли не с ума от всего этого сходит: от стонов Пугода, подмахивающего, до боли тянущего его за волосы; от того, какой он горячий, солнечный, тесный и жаркий, какой нуждающийся, и он трётся своим членом о его живот, губами мажет по подбородку, дышит тяжело, а кислорода между ними так мало — всё пространство кипящая страсть занимает. Модди двигается, стараясь сохранять одно и то же направление — то, что выбивает из Пугода даже не стоны, а бессвязные всхлипы, то, что заставляет шептать его что-то неразборчивое на итальянском — в ушах шумит, ни слова разобрать не получается, но с катушек они оба съезжают качественно и неуклонно. — Пожалуйста, Модди, сильнее! — выкрикивает он, льнёт ещё ближе, проводит от затылка длинные полосы ногтями, и Модди ускоряется послушно, кусает Пугода в шею, оставляя засос; дарит ещё один — под ухом — и намеренно стонет в чужое, задевая губами мочку. — Боже! — Тебя в этом отеле всем слышно, — шепчет он, и Пугод ощутимо сжимается, вздрагивает. Модди чувствует касание его руки у живота — тот не выдерживает, дрочит себе и жмурится. На ресницах блестят слёзы, и это побуждает продолжать: — И все на этаже знают, что я так хорошо тебя трахаю, что ты не можешь и пары слов связать, правда? — Боже, да… — всхлипывает Пугод, и его ногти ощутимо впиваются в распаренную кожу. — Модди! — Царапаешься, как дикая кошка, да? — бархатно спрашивает Модди, сам жмурясь от полноты ощущений. Он вбивается в тело под собой, он слышит, как скрипит матрас, и кто-то сбоку стучит, возмущённо кричит что-то на английском — на это наплевать абсолютно. — Нравится меня метить, а, котёнок? Пугод только стонет, тычется губами в лицо, прося безмолвно поцеловать; Модди врывается в его рот, ритмично трахая языком синхронно с членом, и ответа на поцелуй почти не получает. Рука Пугода двигается быстро-быстро, и он сжимается, что-то бормочет, а потом выгибается едва ли не до хруста. Модди замирает, когда на его живот попадает чужая сперма, и не шевелится. — Красивый, ты такой красивый, — урчит он, терпеливо пережидая, пока с Пугода спадёт нега оргазма. — Такой податливый, солнечный, открытый для меня… — Модди целует его во вспотевший висок, потом толкается осторожно, догадываясь, что тот может быть чувствительным сейчас. Пугод мычит, сухие губы облизывает, и Модди сминает их ласково, бережно. Двигается неторопливо, ошарашенно стонет прямо в поцелуй, когда Пугод стискивает его член мышцами. — Давай, orsetto, — мурлычет он. — O vuoi che non scenda dal tuo cazzo per tutta la vacanza¹¹? От его откровенно затраханного вида и очевидно пошлой фразочки на итальянском у Модди голова кружится, и он утыкается лбом в лоб, двигаясь торопливо, быстро, рвано. Оргазм настигает приятной волной, проходящейся от живота до самых ног; возбуждённое напряжение, которым он жил весь вечер, рассасывается, исчезает, и от этого облегчения подкосились бы колени, если бы он стоял. Модди дышит тяжело, жмурится; Пугод неловко снимает свои ноги с его плеч, но с члена не слезает. Его руки лениво гладят наверняка расцарапанные плечи, и в этот мягкий момент укутаться хочется, пока по телу ползает приятная усталость. — Надеюсь, тебя хватит ещё на пару заходов, — поддевает его Пугод. — У меня на тебя большие планы. — Например? — улыбается Модди, приподнимаясь, чтобы поймать его взгляд. — Там большой список, — тепло смеётся Пугод, и Модди выскальзывает из него, чтобы сгрести в объятия, потому что после качественного секса ему всегда хочется нежности и мягкости. Пугод не возражает, даже наоборот, льнёт ближе, устраивается удобнее, опираясь на изголовье кровати. Модди опускает голову на его грудь, еле подавив желание укусить задорно торчащий сосок, и Пугода внимательно слушает, потому что тот, высвободив руки, начинает перечислять пункты, загибая изящные пальцы: — Для начала, отсосать тебе хочу. Потом трахнуть тоже, само собой. На балконе хочу, на весу хочу, лицо твоё оседлать хочу… — Восхитительный, — перебивает его Модди. — Ты восхитителен, Пугод. Тот смущённо замолкает, и Модди приподнимает голову, чтобы полюбоваться его зардевшимся лицом и блестящими глазами. — Ты тоже, tesoro, — не улыбаясь даже, что только подчёркивает серьёзность его слов, отвечает Пугод. Правда, тут же из этого состояния выпрыгивает, звонко целует его в висок и игриво шепчет: — Что, может, исследуем какие-нибудь ещё поверхности этого номера? — Замечательное предложение, — ухмыляется Модди и, долго не раздумывая, затягивает Пугода в благодарный поцелуй. Впереди ещё неделя отпуска, наполненного солнечной Сицилией и морем секса. Жизнь, пожалуй, просто чудо как хороша.