Смородина

Под палящим солнцем после полудня единственная желанная мысль — расслабиться после долгой работы, и она посещает всех златиусов, обходя Фаенона. Бредя по зарослям около мелкого села достаточно далеко от Охемы, ветер приторно сладко обдувает лицо и шею, не давая достаточной прохлады под закатным небом. Фаенон крепко сжимает руку спутника в ладонях, будто он маленькая мышка, готовая скрыться в высокой пожелтевшей траве, загорелой в день как и само «пушистое создание», только отпусти. Оборачиваясь и оглядывая лицо Мидея, каждую его прядь, что скользит по ветру, подобно пуху, острый выступ скул и носа, о которые словно можно порезаться, если чересчур легко прикоснуться, тонко сомкнутые язвительные губы, выступающие обрывами полированных камней на невозмутимом лице, он видит недовольство и усталость, хотя ничто не выдает этого в воине, умевшего стойко держать самообладание. Просто Фаенон чувствовал рядом с собой пороховую бочку, которая вот-вот взорвется, кинь ты спичку. Он знал Мидея не день и не два, он видел то, что скрывается за холодной маской. Хотя, если задуматься, действительно ли там скрывается именно это? Если всего лишь предположить... — И зачем мы тут? — приподнял бровь Мидей. Тишина, наполняемая лишь шелестом травы и листьями редких деревьев, разрезается мягким смешком Фаенона, превращая того в легкую голубую бабочку, что зашевелила аккуратно высеченными из разноцветных крупиц стекла крылышками. — Мы же так редко выбираемся из Охемы, — он совсем немного и почти незаметно склонил голову на бок, сильнее потянув Мидея на себя. — Почему бы не прогуляться? Принц Кремноса, обремененно пробираясь сквозь заросли, подгоняет темп от толчка, оказываясь намного ближе. И совсем не сопротивляясь. Если просто припустить мысль, что, возможно, именно в этот момент... Ладони приятеля все так же сжимались, переплетая пальцы и образуя причудливые формы, что, возможно, мир еще не видел. Фаенон же, повернувшись и держа Мидея сзади себя, вновь смотрел далеко в даль бескрайних лугов, переливающихся во множестве красок, некоторым из которых, вполне вероятно, еще даже не дали собственного имени мудрецы Рощи. Пылающее небо сливалось с сухой травой и едва видимыми цветами, перемешиваясь в многообразные раскраски и уходя в самые дальние уголки глаз синими полотнами. Присмотрись и кажется, будто воздух совсем не воздух, а густой дым, что охватывает собой все вокруг, затуманив разум. Окружающий мир превращается глубоким омутом, ограниченным лишь маленькими деревьями по краям круга обзора глаз, создавая непроницаемые стены, как бы не давая кому-либо сбежать от наслаждения увядания в этом жестоком водовороте. Лишь черта горизонта помогала определить, где находится верх, а где низ, давала знать, что пара еще на этой земле, а не в выдуманной вселенную мире, неимеющего базовых понятий гравитации. Если заглядеться надолго, то возникнет мысль: «А не сон ли это?» — Погляди, смородина! — повысил голос Фаенон, ускоряя шаг в направлении небольшого одиноко куста. — Она ведь грязная. — заявил Мидей подходя к своему задушевному другу. Тонкие веточки и вычурные листики создавали укромное местечко и небольшую тень, дающую каплю надежды на спасение. Примостившись под переливающимися ягодами на оранжево-красном свету, Мидей запрокинул голову на игнорирующего его слова Фаенона. Белокурый уже укладывал плоды в рот, щурясь от кислоты и слегка жмурясь носом. Лишь одна попавшаяся сладкая ягода, отдавая сочным вкусом, провоцировала искать ту же спелость в других маленьких черных зернышках, что, в большинстве своем, было зря. Срывая все больше, во рту становилось терпче, пока губы становятся синее. — Ну, и как? — насмешливо спросил Мидей, наблюдая за исказившейся гримасой рядом. Подавая смешок над глупостью Фаенона, тот, в свою очередь, глянул на воина рядом и, отражая в собственных глазах горечь и несправедливость, сорвал еще пару ягод. Пока сам Мидей заливался смехом, златиус уже пытался поместить смородину в чужой рот. В удачный момент осознав ужасное происходящее, губы на зло сжались туже, не давая грязной дикой смородине пробраться внутрь. За неэффективным методом сразу последовал другой: Фаенон, забравшись на Мидея и удобно умостившись поближе, запихивал ягоду упорнее, оттягивая нижнюю губу большими пальцем другой руки. Лишившись острого языка, Мидей так же мог защищаться только руками, отталкивая непрошеной помощи. В глазах Фаенона душевная боль сменилась обидой и легкой раздражительностью. Происходило явно не то, чего он желал, как и сама жертва снизу. — Ах, как смеяться, так ты первый! — гордо воскликнул Фаенон, щурясь в острой улыбке губ. Повалив воина на землю с концами, Фаенону, притом придвинувшись выше, удалось прижать руки коленям. Мидей, извиваясь под чужой тяжестью, что-то мычал, казалось бы резали, пока рот уже откровенно насильно открывали. Круглая черная смородина свободно проникла, оставшись на языке, как и палец Фаенона на чужих губах. И тишина. Яркие янтарные глаза пропастью сверлили Фаенона, как бы громко заявляя, что их обладатель крайне недоволен. Пока осознание смущения еще не пришло, обдумывал ли кто-то происходящее или просто покорно глазел? Язык скользнул по загрубевшей фаланге, обводя ноготок и причмокивая, тем же делом перекатывая ягоду во рту. Осознание пришло. С кратким визгом Фаенон по-детски отскочил и вырвал свои святые руки из пасти голодного хищника. — Ты чего делаешь?! — громко буркнул он. Мидей снова причмокнул, уже кусая смородину и разливая слащавый вкус во рту. — На твоем пальце остался сок, слизнул, — ответил. — Да там же ничего не было. — заявил белокурый, пока улыбка медленно расползалась по лицу, как и Фаенон, что ближе приближался к Мидею, в попытках выпытать правду. — Видимо, у твоих пальцев природный вкус смородины. Их взгляды соприкасаются и происходит анализ речей. На лице Фаенона медленно, плавно расцветает улыбка, мягкий оскал, и осознание неудачного подката заставляет выдавить фырканье за звонким смехом, еще больше горбясь уже совсем рядом у уха Мидея. Краешком глаз он чувствует легкую неловкую улыбку зажатого парня, расслабляюще пульсирующую на нежном сердце то ли Фаенона, то ли самого Мидея. Все еще влажный палец аккуратно, боясь спугнуть, проводит по сухой губе, пока хладные радужки поглядывают на выражения чужого лица и солнечных лучей светло-багровых глаз. Но единственной реакцией служит жгучий, посиневший от смородины, вытянувшийся язык, коснувшийся перста. Когда солнце уже исчезло за тонкой полосой, а огонь костра стелил пламенные языки на масленую картину простирающихся мягких, как перьевая подушка, лугов, Фаенон грелся возле теплого тела. — Не будут ли охемовцы переживать? — пренебрежительно, но с привкусом вины и беспокойства заглушил треск дров своим голосом белобрысый. Ладонь Мидея осторожно опустилась на сильные, но нежные только с ним, плечи, чуть поглаживая и отпугивая демонов, подкрадывающихся к пылкому сердцу. — Это ведь твоя идея была тут ночевать. — ответил Мидей, но, хоть то и был упрек, ни капли злобы и гнева в голосе не содрогнулось. — Даже среди полей и диких животных с тобой спокойнее, чем там, — бросил Фаенон, утыкаясь носом глубже в плече. И все равно, если, просто допустим, предположить, что Мидей молчал не из раздражения? Если вынести насмешливую теорию, что он тоже был рад, имеет ли это каплю правды? Действительно ли Фаенон его знал или просто предполагал, что знал? Стал бы сам Мидеймос, наследный принц, быть тут, а не в позолоченных покоях, не желая блуждать по ночи? Прикрыл бы он спину, когда черная противная жижа искала путь к совершенно чужому сердцу? Могло ли чисто гипотетически чужое сердце вдруг стать... родным?