Заложная: кровь на васильках

      Туман густился над зеркальной гладью озера словно мягкие облака. Необычайно яркий лунный свет затмевал свечение звезд, озаряя лесок и прилегающую поляну. Легкий ветерок колыхал длинную льняную рубаху Яромира и шелестел листьями в ветвях деревьев. Трава в предрассветных сумерках была уже мокрой от росы и неприятно холодила кожу, пока он пробирался к тропке, ведущей через заросли прямиком в лес.       Темные тени скользили меж еловых ветвей, пугая путника. Сердце стучало в груди и висках, но упорно вело вперед. Не было сил более прятаться да отсиживаться по чужим дворам. Ведунья, проклятая, должна была ответить за деяния свои. Это было его последним желанием перед смертью, крадущейся по пятам. Он темечком ощущал смрадное дыхание, а в ушах гулом стоял истеричный вой. Яромир знал, что на плечах его вина будет даже поболее знахарки, что душа запятнана скверной, да нет ему прощения, но Айка, змея, тоже должна была поплатиться.       Дверца со скрипом отворилась, стоило высокой фигуре белокурого молодца в рубахе да с топором наперевес появиться в тени деревьев. Румяная девица выпорхнула на порог и устало вздохнула, закидывая рушник на плечо. Взор ее устремился на упрямца, прожигая на месте леденящим презрением.       — Чего явился, Яромир? Ступай отсюда, покуда не прокляла.       — Только и можешь, что проклинать, ведьма, — он смачно плюнул в куст близ калитки, распаляя злость хозяйки своим невежеством.       — В бедах своих ты сам виноват, от того и душа твоя мечется да мщения ищет. Нет тебе покоя. И не будет, — Айка погладила длинную косу на плече и бровью не повела, когда гость незваный на порог двора ее ступил.       — Верни, как было все, Айка, ворочай назад, — усталость и изнеможение сквозили в хрипе Яромира, но сам он стоял стеной, как камень. — Иначе, Богом клянусь, за себя не ручаюсь.       Смех девицы, злой и до боли звонкий, стремительно пронесся по опушке и, с гоготом птиц, пронзительным эхом утонул в густоте чащи.       — Позднехонько ты силушку свою показать вздумал, да и Бог тебя больше не услышит, пусты твои клятвы, — Айка скользнула по трем ступенькам крыльца, обходя паренька по малой дуге. Он пред ней — что шелуха под ногами, нелепая и жалкая. — Погубил свою Настасью, погубил трусостью да себялюбием.       — Твои руки и твоя сила погубили ее, нечистая!       — А я под Богом и не хожу, — ее рука скользнула по его спине, а голос походил на шипение, отнимая всю силу и сбивая спесь. Рука с топором его обмякла и он со звоном ударился о землю. — Знал ты это, и все равно ко мне явился. И доселе, и ныне.       — Скажи, Айка, как помочь ей? Как спасти? Не того я просил у тебя!       — Ты знаешь, как, но не сможешь, — ведьмовской шепот на ухо вызвал озноб в Яромире, лоб покрылся испариной и его тотчас залихорадило. — Себя не спасешь и ее не вернешь. Кончен век твой, Яромир.       С окончанием слов ее земля под ногами задрожала, мир завертелся пред глазами, ветер загудел и поднял ворох листьев. В глазах появился песок. Молодец рухнул на колени, соскребая в охапку землю, и от окружающего вихря его затошнило желчью, желчью зеленой, тягучей и вязкой, сжигающей внутренности. И только его хрип разносился по лесу.       Также резко и внезапно все закончилось, стихла буря и лес затих. И Айка, и дом ее исчезли без следа, а Яромир пал лицом в грязь и сознание его помутилось, а в руке появился нож, окропленный единственным действенным ядом. По щеке юноши скатилась одинокая слеза, и он отключился. Ведьмы не прощают непочтения.

***

      Байки гуляли по соседним деревням одна краше другой. Кто рассказывал, что в здешних лесах обжилась стая волколаков, кто гневал на божью кару, а кто-то с опаской посматривал на соседа. Каждый чувствовал неладное, не привык местный люд страшиться да прятаться, отродясь нежити не водилось в этих краях. Ведьму Айку, живущую в лесах на стыке трех деревень, все почитали и уважали, как знахарку. К ней водили рожениц, захворавших детей и скот, у нее же брали лекарские травы. Деревенские щедро благодарили девицу за помощь расплачиваясь мясом, курами и плодами с огорода. Никто не мог заподозрить Айку в делах нечистых, но три зверски растерзанных трупа за три сменившиеся луны вопили на всю округу о делах скверных. Земля окропленная, пропитанная кровью звала и вопила.       Мужчина в темном одеянии, в высоких черных сапогах и кожаных ремнях на бедрах с заговоренными клинками появился на окраине поселения ближе к концу четвертого дня, притягивая к себе все внимание. Только надвигающиеся сумерки помогали ему затеряться среди ярких светлых домов и засаженных зеленью дворов. В любом случае, это было возможно лишь отчасти, потому как в деревне все знали друг друга и могли определить чужаков за версту.       В янтарных глазах его плескалась холодная уверенность в себе, в теле чувствовалась натренированная сталь, трехдневная щетина добавляла лет, а весь его образ источал столько непоколебимой силы и мощи, что жители расступались при виде него.       Дружелюбия не прибавлял и идущий шаг в шаг рядом с хозяином огромный черный пес. Холка его достигала бедра мужчины, пасть была открыта, он издавал негромкий рык и водил носом из стороны в сторону, принюхиваясь. Оскал зверя перепугал женщину с коромыслом на плечах, да так, что она бросила ведра в кусты и рванула в ближайший курятник. Реакция была привычной, путник не повел и бровью и, заприметив большой величественный дом старейшины, направился прямиком туда.       — Сказывай, что приключилось в краях ваших дня три-четыре назад? — не тратя времени на церемонии, с порога задал вопрос мужчина, едва оказавшись в кабинете. Он был уже изрядно обозлен невежеством встретившейся ему хозяйки, попытавшейся выставить собаку во двор.       — С кем имею честь говорить? — старейшина, мужчина в летах, с длинной седой бородой и уставшими блеклыми белесыми глазами, недобро глянул на гостя.       — Короти речи, старейшина, покуда четвертый труп не пал на подвластные тебе земли, — он навис над стариком грозной темной тенью, а следующий за ним пес уселся на пороге, в глазах его плескалась жажда охоты, а звучащий в самом горле низкий утробный рык не сулил ничего благого. Добыча была близко, и они с хозяином сидели у нее на хвосте.       Сил у Всеслава не было, пелена в глазах посадила зрение, а слабость в мышцах передала слабость и в дух. Хранить тайны от жителей деревни это одно, а скрывать правду от ловчего на нежить, чующего пакость, как собственную плоть, совсем другое.       Он устало вздохнул и потер морщинистое лицо, а после поведал путнику все знания, какими сам владел. Как троих ребят, по одному каждого утра, нашли жители по разным углам трех деревень. Кого в лесу, растерзанным и брошенным на ветке, кого в болотной чаще, а кого прям на пороге отчего дома. Все они были одной шайкой, нелюбимой местными. Воровством промышляли, девок пугали да народ честной обкрадывали. Веселье их с бутылочкой самогонки бедами да несчастьем другим сулили. Доброго слова от них никто не слыхивал, только брань нечистую. И все равно такой смерти и врагу не пожелаешь.       — Значит, у каждого брюхо вспорото и внутренности наружу вынуты?       — Верно, одно с ними приключилось, ясно это, вот только и отличия то были, — заговорщическим шепотом прошептал старик, поглядывая на дверь, нечего лишним ушам подобное слыхивать. — У Ивана глазницы выколоты, у Юраса язык вырван с корнем да в ладони вложен, а у Данияра все пальцы на руках поломаны, выгнуты и вставлены в рот. Вот и скажи мне, ловчий, какой зверь али нечисть подобное сделает?       — Зверю незачем это, — уверенно проговорил собеседник, а в голове его возникало все больше вопросов. — Кого обидеть они успели при жизни или кто пропал у вас в последнее время?       — Да кто ж его знает, эти мерзавцы всем житья не давали. Да и не пропадал у нас никто, куда ж тут пропадать-то? Леса да болота здешние каждый младенец у нас знает. Настасью пару дней уж никто не видывал, да то ж девчушка славная, негоже даже думать на нее чего. От отца своего, забулдыги, да женишка непутевого поди сбежала.       — Кто жених и где его искать?

***

      Солнечный день сменился теплым ярким закатом, летний ветерок приятно обдувал девичьи плечи, покрытые белой блузой с тонкими кружевными рюшами. Яромир весь день косил в полях траву, а Настасья собирала уже успевшую высохнуть на солнце вчерашнюю. Вместе они собирали солому в тюки и грузили готовые на телегу. Работа была трудная, потная, руки и ноги к концу дня ломились от усталости, но на губах обоих играли мягкие улыбки. Отец Яромира наказал молодым сготовить к зиме запасы для скота да сложить их в сарае их будущего дома, малехонького да прохудившегося, но все-таки своего. Настасья ждала приближающегося дня их свадьбы, чтобы обжиться в старенькой избе и, наконец, покинуть дом пьющего отца. Не повезло девице с кровинкой, родилась в семье пьяниц да повес. Мать сбежала к купцу, когда деточке не минуло и трех лет, а потому тепла рук материнских Настасья отродясь не помнила. Заботой и любовью ее опекали жалостливые соседушки, растившие ее, как собственную, садили за свой стол, шили одежду, обучали маломальским знаниям. И девица выросла благодарной, доброй, помогающей всем и каждому. Вся деревня душила не чаяла в этом лучистом солнышке.       Яромир невесту любил мягко и нежно, чем мог помогал, где мог опекал. На солнце ее улыбка сияла ярче и он мог даже залюбоваться ею на несколько мгновений. Настасья была красивой, взгляд ее карих глаз обволакивал, как пуховое одеяло, а тонкие запястья всегда подобно лебедю сквозили грацией. Он хотел ее себе в жены, потому что она была идеальной на эту роль, и девушка всегда чувствовала, что нужна ему, как красивый резной атрибут в избе, чтобы радовал глаз и вставал пред гостями.       Настасья не обижалась и иного не ждала, браки по-любви не заключались, а у нее даже приданного не было, кому ж еще она нужна такая бесхозная?       Рука Яромира легонько обнимала ее плечо, он вел кобылу, запряженную в телегу, в сторону деревни и гравий тихо шумел под их колесами. В пролеске слева тихо ухала сова, а в траве стрекотали насекомые. Вечер был таким неестественно тихим, словно притаившимся, и чутье девицы настороженно зашевелилось. Они задержались в поле и возвращались позже обычного, сумерки уже сгущались и дорога виднелась впереди все короче, скрываясь в густоте лесной чащи. До деревни было далеко, а на этом отшибе никто не жил. Что-то нехорошее чуяло ее сердце, предчувствие ворочалось внутри тугим узлом и она попросила Яромира свернуть с короткой дороги. Через глубь леса был самый короткий путь и освещаемый солнцем сквозь еловых ветвей он не пугал, они всегда ездили этой дорогой. Но был и другой, более долгий и петляющий через две соседние деревеньки, где еще ходил честной народ.       — Настасья, не пори горячку, мы тут все летом ездим, — Яромир выдернул поводья из-под ладони Настасьи, когда она остановила лошадь.       — Беду я чую, Яромир, давай вернемся чрез Добрицу, — она заглянула через его плечо и наткнулась на озлобленный взгляд.       — Мы к утру тогда прибудем только, знаешь, что отец со мной сделает? Еще не жинка, а уже указывать вздумала?       Настасья смолчала и взгляд опустила. Комок непролитых слез встал у нее в горле. Колеса телеги продолжали противно скрипеть и катиться по темной гравийной дороге, петляющей в лесу. Этот звук начал звенеть у нее в ушах и она не сразу различила в глубине чащи сторонний шум. Когда же человеческая брань достигла ее сознания перед лошадью уже выскочило трое разбойников, которых каждая благочестивая девица сторонились, как огня.       — Яромир, куды путь держишь, родной? — пробасил Данияр, крупный и высокий хлопец с широкими плечами и тяжелой рукой, его взор и запах говорили о недельной гулянке, из которой он с дружками не вылезал.       — Домой едем, отец ждет, дайте дорогу, — Яромир натянул поводья, но Иван, долговязый и худощавый, уже перехватил их из его рук и звуком остановил лошадь, сально улыбаясь. У Настасьи закружилась голова и она вся сжалась в один маленький комок нервов.       — Ты-то езжай, а девицу свою нам оставишь, а то вечерок больно скучный, — гадкий и нездоровый смех Данияра, подхваченный дружками, проникал под кожу, ворочая там страх из стороны в сторону. Желудок свело и затошнило, Настасья вцепилась мертвой хваткой в предплечье Яромира, а он взглянул на нее с болью. — В счет твоего должочка пред нами, так уж и быть.       — Данияр, не девица то, а невеста моя! — злобно пробасил Яромир, пряча девушку за спину, но этого, очевидно, было недостаточно.       — Хоть мать родная, хоть сестра, нам дела нет. Вали отсюда, пока цел, малец, — большая рука Данияра обхватила шею Яромира сзади и он нервно сглотнул.       — Полно уже трепаться, — сказал Юрас и одним резким движением короткой толстой руки стянул Настасью с телеги.       Она звонко закричала, падая к ногам рыжеволосого коротконогого парня, и ударилась ладонью о землю. Ее крик утонул в лесу, разносясь по округе эхом. Яромир выскочил из телеги и бросился на стоящего рядом Данияра с кулаками. Настасья попыталась встать с колен и выдернуть свою руку из стальной хватки Юраса, но он отвесил ей хлесткую пощечину так, что голова отшатнулась в сторону. Шум перебранки с другого конца телеги сменился звоном в ее голове и темными мушками перед глазами.       Яромир успел ударить лишь раз, пока соперники не смогли сориентироваться. Численное преимущество и силовое превосходство были не на его стороне, в жилах липкой и тягуче массой проползал страх. Настасья визжала на фоне и этот звук словно разрезал его внутренности. Сразу два кулака ударили его в живот и воздух застрял где-то в горле. Он подкосился и потерялся в пространстве. Нож сверкнул в руках Данияра за секунду до того, как он почувствовал его остроту у себя под ребрами. Он упал к сапогам противника и застонал сквозь зубы под смех головорезов. Ему было не спасти их обоих, это было попросту невозможно и осознание этого ранило сильнее, чем кровоточащая в боку рана. Только он сам мог спастись.       — Коли умен — ступай с миром, Яромир, а девицу твою мы ублажим, — в голосе Данияра было столько неприкрытого зла и самодовольства, что у Яромира кислота собралась под языком.       — Проваливай, Данияр, будь проклят! — он процедил это сквозь зубы, слезы собрались в углах его глаз, когда он отвернул голову от той части, где Настасья цеплялась ногтями за землю, ее ноги истерично перебирали по траве в надежде зацепиться, но волочащие ее Иван и Юрас были сильнее, и получали гадкое удовольствие от ее сопротивления.       Боль разлилась по его венам, когда крик Настасьи стал стихать в глубине леса, а после и вовсе утонул в его пучинах. Тошнота и ненависть к самому себе захлестнули его, когда он закрыл очи и пред ними встал отразившийся в глазах Настасьи ужас от его предательства и слабости.       Тьма сгустилась над лесом, пробуждая лешего, чуявшего мерзость, творившуюся в его доме. Волки завыли натужно и протяжно, стаи ворон с гоготом закружили над деревьями.       Лес не мог спасти несчастную девицу, но страдал с ней в унисон.

***

      Он нашел ее практически мертвой, в тонком маленьком теле жизнь не хотела задерживаться. Да и сама Настасья мечтала покинуть этот мир. Тело адски горело, ссадины и синяки украшали ее всю, ярко выделяясь на бледной кожей. Слезы на ее щеках остались влажными дорожками, а горло словно царапало изнутри, и она не могла даже послать к черту Яромира, подхватившего ее на руки. Из рта ее едва сочился рваный хрип, а он стыдился взглянуть ей даже в лицо. Он нес ее к знакомой знахарской избе и молил не умирать, слезы текли из его глаз, а кожа под руками холодела. Румяность и свежесть ушла из нее, смешалась с грязью и болью. Глаза закрылись. Обмякли руки. Грудь перестала даже слабо вздыматься.       — Она умерла, — сказала Айка, когда он ступил на ее порог. Голос ведьмы был ледяной, лесные духи нашептали ей о случившемся.       — Нет! — он уложил ее на порог знахарки и устремил на ту очи с мольбой во взгляде, голос его дрожал. — Жива она! Видел, вдох ловила только что! Молю тебя, Айка, помоги ей!       — Не могу, не жива она, смрад от плоти тянется как дым от пепелища, худо будет только, — ведьма села на колени у Настасьи и покачала головой, с тоской глядя на девицу и гладя ее по растрепанным волосам. Жаль ей было красавицу, сердцем своим неживым чувствовала боль, что пережило тело ее молодое перед смертью. — Не суждено тебе было сегодня, не в свое ты время ушла, милая.       — Я виноват, Айка, мою жизнь возьми, только верни ее, вылечи!       — О чем просишь не ведаешь! — она зашипела, злость собиралась в глазах синих от дурости и невежества этого человечишки. — Ступай отсюда, Яромир, а ее я сама схороню, душа неспокойна у нее.       — Забирай, что хочешь, Айка, но Настасью верни! Можешь ты, я знаю! — слезы катились по щекам парня, сидящего у коленей мертвой невесты. Стыд душил его за горло, а вина тяжким грузом ложилась на плечи. Он должен был сам умереть.       — Трижды попросил ты под полной луной, желание твое не могу не исполнить, — жесткость в голосе Айки вызвала в нем стаю мурашек, когда лес зашелестел с поднявшимся ветром. — Но спасибо ты мне не скажешь, сам себя проклял.       Ведьма взмахнула рукой, вихрь ветра закрутился над ними, задрожала земля, Яромир закашлялся от поднятой пыли и отполз назад. Тело Настасьи взлетело вверх и зависло над Айкой, что еще пуще разгоняла бурю, вращая ладонью над головой и шепча себе под нос слова нужные. Разобрать слов юноша не смог, но озноб прокатился по его телу, а позвоночник сжался от страха. Запахло кровью и плесенью, обдало могильным холодом, голова Айки откинулась под неестественным углом, глаза закатились. Лунный свет с бледно-белого сменился кроваво-красным, озарил Настасью и ее тело выгнулось дугой. По рукам и ногам поплелись темные тени, оплетая и проникая под кожу. Тьма сгустилась под ее ладонями и сконцентрировалась на лбу. Яромир почувствовал, как теряет последние силы, в то же самое время как распахнулись глаза Настасьи. Ее грудь начала вздыматься и она захрипела, и Яромир отключился, падая сознанием в темноту. Не успел он увидеть, как клубившаяся под кожей тьма удлинила пальцы девушки, превращая их в острые, словно звериные, когти, как под волосами ее мягкими проступили рога черные, словно ночь, как глаза ее прекрасные карие засверкали красным.       Не увидел он, как злоба и жажда мщения заполонили все ее естество.       — Пойдем, Настасья, — Айка протянула девице руку и не дрогнула, когда холодная когтистая ладонь сомкнулась на ее руке. — Нечего тебе больше бояться.       Она завела девушку в свой дом и он исчез с поляны, словно его и не было, оставляя юношу одного среди ночного леса.

***

      Яромир, сжимая в кулаке нож, шел по следу невесты. А может это она вела его за собой, подальше в темень, укрытую лесными ветвями. Он словно только в голове слышал нежный, ласкающий слух голос девицы, напевающий знакомую колыбель. Песня была манящей и таинственной, ведомой. Ароматной. Мурашки ползли по его коже от ее звучания, а когда песня стала стихать, а еловые ветки расступались перед ним сами по себе, сознание его было уже мутным.       Луна освещала знакомую лесную поляну. Сваленное дерево служило скамейкой и хранило на себе множество вырезанных имен парочек, облюбовавших местечко для свиданий. Сквозь ветви открывался прекрасный вид на водную гладь озера, в зеркале которой отражались звезды. Туман клубился вокруг водоема, собирая в кольцо, и кажется даже сюда доносилось лягушачье кваканье.       — Ну, здравствуй, суженый, — шепот, исходящий из-за спины, заставил его резко обернуться. — Вижу, ты с подарком для меня?       Настасья, глядя на сжатый в руке кинжал, склонила набок голову и каждое ее движение было неестественным, слегка дерганым.       — Я не смогу, — прошептал Яромир и его едва вздымающаяся грудь осела еще больше, руки обмякли, словно жизнь утекала из него с каждой минутой. Он не мог ее убить, она уже однажды умерла по его вине.       Злобный утробный смех девицы разлился по лесу, скручивая в тугой комок его нервы. Ветви на деревьях колыхнулись, черные гладкие рога Настасьи блеснули в лунном свете и она с грацией дикой кошки метнулась к жениху. Длинные когти, напитанные тьмой, впились в горло, царапая кожу. А ее правая рука, такая привычно нежная, человеческая, убрала прядь светлых волос с его лба и погладила мужскую щеку.       Единственная защита, последнее оружие перед ней выскользнуло из руки Яромира и со звоном ударилось о землю.       — Прости меня, — его голос был хриплым, а губы дрожали, из голубых глаз катилась слеза. Его душила не рука девушки, а жгучий стыд перед ней, с которым Яромир не мог справиться.       — Ш-ш-ш, — ласковый убаюкивающий тон Настасьи был обманчиво притягательным, словно острые, как клинки, когти не держали его мертвой хваткой, словно она снова улыбается ему с нежностью и теплотой. Он прикрыл глаза, готовый следовать за ее чарующим голосом хоть в самое пекло преисподней.       — Ты обещал мне, помнишь? — она склонилась к уху Яромира, шепот ее был чертовски манящим, а рука скользнула по затылку, огладила его по волосам, пока сжимавшая горло рука скатилась ниже по рубахе и остановилась на уровне груди. — Руку не надо, я возьму лишь сердце.       Кисть с когтями взметнулась вверх и с молниеносной скоростью вонзилась в грудь юноши. Послышался треск костей и звук разорванной плоти. Сердце, теплое и пульсирующее, с характерным булькающим звуком было вырвано из груди. Яромир не издал ни единого звука и затих навеки, не размыкая очи. Когти сжимали орган, а по руке покрытой тьмой стекала багряная кровь. Настасья отступила и тело рухнуло к ее ногам, скатившись по стволу березы.       В тот же миг все ее нутро почуяло опасность, тело напряглось, в глазах блеснуло красное марево, а слух обострился. Она круто развернулась в сторону шороха и согнулась, готовая к атаке. Клинок пролетел в двух вершках от головы Настасьи и от неожиданности она проследила за ним взглядом, не готовая отбиваться от следующего. Он с пугающей скоростью летел ей прямо в грудь, и лишь в локте от цели его сбил поток взметнувшегося воздуха и листьев.       — Не тронь мою сестру! — яростный крик Айки разразился по лесу, отражаясь эхом, и она влетела в гущу событий, запыхаясь так, словно не бежала, а летела. Мужчина в черном усмехнулся, а пес рядом с ним утробно зарычал. — И ярчука своего приструни!       — Не сестра она тебе, — отозвался путник, но клинков больше не доставал. — Спокойно, Буран.       — Вместе мы теперь под руку с чертом ходим, стало быть сестра.       — И что ж мне, Айка, всю полюбовную тебе нежить отпускать?       — Ярчук — чующий нечисть, — прошипела Настасья, встревая в разговор и рассматривая огромного черного пса, похожего на волка, но более крупного, массивного. Шерсть его лоснилась и блестела, переливаясь, мощные лапы впивались в землю. Она выкинула сердце в кусты, словно оно было мусором, и петляя по кругу, подступала к мужчине. Защита Айки ей была приятна, но она в ней не нуждалась. Больше она не нуждалась ни в ком. — А ты, стало быть, ловчий?       Она оглядела его с ног до головы, замечая руны на заговоренных от нечисти клинках. Черные штаны и рубаха с закатанными до локтей рукавами сидели на нем, словно кожа, облегая и выставляя напоказ точеные мускулы. Загорелые мощные руки, скрещенные на груди, выглядели особенно волнительно. Он был очевидно старше ее годов на двадцать, но не выглядел уставшим, как соседские мужья. Даже в его волевом лице чувствовалась сила. Не было в нем страха, которым были полны ее насильники перед смертью, не было и смирения, каким пах Яромир.       — Доедать не будешь? — уголок его рта искривился в издевке и он кивнул в сторону выброшенного сердца.       — Гнилое не ем, — прошипела Настасья, скользнув к нему вплотную так, что руки его соскользнули вниз, Буран зарычал, но девица не скосила на него и взгляда. Она задержалась на янтарных глазах мужчины, обрамленных густыми ресницами, сама не ведая, чего ищет.       — Почто растерзала тогда жениха? — он склонил голову, разглядывая Настасью. Она была ниже на пол головы, миниатюрная и складная, с упрямым вздернутым носом и красивым красным огоньком, танцующим в ее карих глазах. Тьма в ней ощущалась чем-то тягучим, волнующим. Смрад пах гнилью, кровь ощущалась песком на зубах, но Настасья пахла васильками. Сладкой пряностью, выпечкой и приятной горчинкой, которая манит за собой.       — Он заслужил, — когти очертили жесткую линию его подбородка и уже спускались к горлу, когда кисть перехватили. Он крутанул ее вокруг оси и прижал спиной к ближайшему дереву, задирая руку девицы за голову. Теперь он был еще ближе, и игрался, словно в ней не было никакой угрозы, вызывая раздражение и интерес одновременно. — Как твое имя, ловчий?       — Зови меня Мормагон.       — Играющий со смертью? — она глупо захихикала, вызывая прищур и сжатую челюсть. Он не ответил, считая это ниже своего достоинства, выпустил ее из своих рук и отступил на шаг, продолжая сверлить взглядом.       — Айка, научи свою новоиспеченную подопечную, как себя стоит вести приличной нежити, — он усмехнулся и повернулся к ней спиной, мимолетом взглянул на ведьму, собирая упавшие в траву клинки и убирая их в ножны. — Если подобное повторится, я уже не буду таким добрым.       — Ласковый, как змея подколодная, — фыркнула себе под нос Настасья, беззаботно приглаживая растрепавшиеся в рогах волосы. Ей даже отчасти нравилось быть другой, сильной, устрашающей. Ей больше не нужно было прятать характер, менять его, ломать. Она больше не боялась. Никого. Ничего.       Айка наблюдала за этими двумя с материнской заботой в глазах и едва сдерживала смех. Несмотря на внешнюю молодость, ей уже шла вторая сотня лет, о чем она предпочитала умалчивать. Ярчук неотрывно следил за Настасьей, не чувствуя в Айке никакой угрозы.       Мормагон грозно глянул на Айку и, дождавшись ее немого кивка, двинулся своей дорогой. Он остановился около Настасьи, глядя на нее сверху вниз.       — Больше не попадайся мне на глаза.       — Тогда исчезни с моего пути, Мормагон. Настасья взмахнула косой и, напевая веселенькую песенку, проскользнула мимо мужчины, который только покачал головой и, свиснув пса, ушел в противоположную сторону.       Айка долго смотрела вслед, переводя взгляд с одного на другую, а затем громко и заливисто рассмеялась. В ее избушке завалялись лютик и чебрец, а она сама соскучилась по ворожбе и возможности поиграть с судьбой.       Мормагон и Настасья еще обязательно встретятся, уж Айка постарается приложить к этому руку.