Его маленькая вселенная

Истина — это то, что упрощает мир,

а не то, что создает хаос

*** Пустые улицы города выглядели непривычно,  для этого часа, когда большинство людей уже должно было спешить на работу или учёбу, заполняя собой тротуары и проезжие части. Вместо привычной утренней суеты,  гудков и шума, на дороге царила какая-то умиротворяющая, почти сюрреалистическая тишина. Лишь изредка можно было встретить несколько машин, плавно скользящих по асфальту, да редкий автобус, неторопливо катящий по своему маршруту, словно город ещё не до конца проснулся, потягиваясь в лучах встающего солнца. За окном машины царила довольно приятная, тёплая погода, которая так не вязалась с той ледяной, гнетущей атмосферой, что осталась позади, в холодных коридорах роскошного дома. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы заливать улицы мягким, золотистым светом, который, казалось, обещал новый, чистый день, свободный от вчерашних тревог. Лучи ласково касались фасадов зданий, отражаясь от тысяч стёкол огромных офисных центров и высоток, превращая их в гигантские зеркала, играющие с солнечным светом. Отражения плясали на асфальте, перебегали с одного здания на другое, создавая причудливый узор из бликов и теней. Эти маленькие солнечные зайчики, такие живые и непоседливые, скакали по капоту машины, заглядывали в салон через стекло, играли на приборной панели, словно пытаясь разбудить. За окном машины, как в калейдоскопе, мелькали дома, один за другим, сменяя друг друга: то старые, с облупившейся штукатуркой, то новые, стеклянные, отражающие утреннее солнце. Киоски у автобусных остановок, ещё закрытые, с опущенными роллетами, проносились мимо. Вот только в самой машине не было той теплоты, что царила на улице. Лучи солнца, проникая через стёкла, падали на приборную панель, на руки Смотрящего, лежащие на руле, но не приносили с собой тепла. В машине было холодно и тихо. Тишина в салоне была не той, уютной и спокойной, которая бывает утром, когда ещё не хочется говорить, а той, давящей, липкой тишиной, которая заполняет всё пространство, не оставляя места  для слов. Лишь едва слышный шум двигателя — ровный, монотонный гул — нарушал столь гнетущую атмосферу, но не рассеивал её, а, наоборот, делал ещё более ощутимой, подчёркивая пустоту и отчуждение, витающие в воздухе. Кондиционер был выключен, тёплый воздух с улицы проникал в салон через приоткрытое окно, но он не мог согреть. Холод шёл изнутри — от людей, сидящих в этой машине, от той тяжёлой, невысказанной тяжести, что висела между ними. Смотрящий, сосредоточенный на управлении, казался невозмутимым, но даже его спокойствие сейчас казалось каким-то неестественным, застывшим. Джон, сидящий рядом, смотрел в окно, но не видел мелькающих домов —  видел лишь отражение собственной усталости в стекле. Очередной светофор, мигнув жёлтым, зажёг строгий красный свет, и машина, плавно остановилась, замерев в ожидании  зелёного сигнала. И вот, в это неприятное, холодное молчание, которое длилось уже целую вечность, вклинился голос Смотрящего. Он заговорил, не отрывая взгляда от дороги, от красного сигнала светофора. Его голос, как всегда, был спокойным, собранным, холодным. Но этот холод был  его особенность — не проявлять излишних чувств, не разбавлять слова лишней эмоциональностью, не нарушать ту тонкую грань, за которой начинается хаос. — Джон, — произнёс мужчина, и это имя, произнесённое с той характерной для него бесстрастной интонацией, прозвучало в тишине салона как приглашение к разговору, который давно назрел. Но не дав Смотрящему договорить, даже не дав ему произнести следующее слово, Джон его тут же перебил. Голос молодого парня, до этого глухой и усталый, вдруг обрёл ту самую, привычную колючесть, которой он так часто ощетинивался, когда чувствовал малейшую угрозу своему внутреннему миру. — Тоже будешь мне нотации читать? — Голос Джона так и сочился сарказмом, этим его фирменным, отточенным до совершенства оружием, которым он привык отбиваться от любых попыток проникнуть в его душу. В этой фразе, брошенной с вызовом, была: и усталость от бесконечных «серьёзных разговоров», и раздражение на весь мир, который вдруг решил, что имеет право учить его жизни, и та глухая, отчаянная боль, которую он прятал за этим сарказмом, как за щитом. Джон даже не повернул головы, продолжая смотреть в окно, на проносящиеся мимо дома, на пляшущие солнечные зайчики, которые теперь казались ему издевательскими. Его пальцы, сжимающие край портфеля, побелели от напряжения, выдавая ту бурю, что бушевала внутри, под маской внешнего спокойствия. На слова молодого парня Смотрящий лишь усмехнулся. Это была не раздражённая, не злая усмешка, а почти отеческая — скорее, он ожидал такой реакции от Джона. Мужчина знал этого юношу,  его привычку нападать первым, чтобы не дать себя ранить, знал  колючую, саркастичную броню, за которой прятался испуганный, уставший подросток. Поэтому в его усмешке не было ни капли обиды или осуждения. Было только терпение человека, который видел этот спектакль не раз и знал, что за ним последует. — И не собирался, — спокойно, с той же ровной, лишённой эмоций интонацией произнёс Смотрящий. В его голосе не было ни тени оправдания,  попытки смягчить сказанное, ни намёка на то, что слова Джона его задели. Мужчина просто констатировал факт, как будто говорил о погоде или о том, что светофор вот-вот должен переключиться. И действительно, как только загорелся зелёный свет, он плавно,  нажал на педаль газа, и машина, подчиняясь его уверенной руке, бесшумно тронулась с места, вливаясь в утренний поток. На слова мужчины Джон лишь закатил глаза. Он с силой, почти демонстративно, фыркнул, давая понять, что его собеседник может говорить что угодно, но он,  уже всё для себя решил. Отвернувшись к окну, юноша уставился в стекло, где снова начали мелькать здания, сменяя друг друга в бесконечной, монотонной череде. Витрины магазинов, утренние прохожие, деревья, тянущиеся к небу, — всё сливалось в одно серое, размытое пятно, которое он даже не пытался разглядеть. Джон смотрел в окно, но не видел города. Он видел отражение собственного лица в стекле — усталые, с красными от недосыпа глазами, сжатые в тонкую линию губы, и эту вечную, застывшую в них гримасу разочарования. Но все же Смотрящий продолжил разговор, словно не замечая той глухой стены, которую Джон возвел между ними. Его голос, как и прежде, оставался спокойным, ровным, с той особенной, трудно уловимой интонацией, которая была присуща только ему. — Я лишь хотел сказать, — произнес мужчина, делая микроскопическую паузу, чтобы слова успели долететь до собеседника, — не держи зла на Джодаха. Его голос звучал привычно холодно, но в этих словах, в этом коротком, казалось бы, простом предложении, было что-то непривычное.  В спокойном тоне Смотрящего эти слова звучали чуточку странно. Так странно, как звучит голос человека, который никогда не говорит о чувствах. В них не было той отстраненности, к которой привык Джон, не было той холодной, почти механической безучастности. Было что-то неуловимое, что можно было бы назвать теплотой, если бы это слово не было так чуждо этому человеку. Но в тоже время чувствовалось, что он и правда вложил в них свои чувства — те самые, которые обычно прятал глубоко внутри, под слоями спокойствия и невозмутимости. Смотрящий заботился о Джодахе. И это было так неожиданно, так не вязалось с его образом, что Джон, услышав это, на мгновение забыл о своем сарказме. — Ого, это на тебя не похожи, — с долей сарказма, смешанного с неподдельным удивлением, произнес Джон. Его голос потерял ту колючую остроту, которая была в нем всего мгновение назад, уступив место чему-то более живому. В его глазах, еще недавно затуманенных усталостью, промелькнула искра интереса, смешанная с изумлением. Джон явно не ожидал, что вечно молчаливый и холодный Смотрящий может о ком-то так яро заботиться. Этот образ — ледяной, отстраненный, равнодушный ко всему, — вдруг дал трещину, открыв за собой что-то иное. Что-то, что заставило его на секунду задуматься: а знает ли он этого человека так хорошо, как ему казалось? Но Смотрящий вовсе не обиделся на замечание Джона. Наоборот, он отреагировал на слова юноши с той спокойной, невозмутимой мудростью, которая была свойственна ему во всём. Вместо того чтобы оправдываться или защищаться, мужчина одобрительно кивнул головой, подтверждая правоту Джона.  После чего Смотрящий продолжил говорить, но в его голосе, всё ещё ровном и сдержанном, появилась едва уловимая нота мягкости, которую Джон никогда раньше не слышал. — Он вас искренне любит, — произнёс Смотрящий, делая акцент на слове «искренне», словно подчёркивая, что это не просто слова — И желает добра. Просто... — он сделал паузу, подбирая слова, — не всегда правильно оценивает свои действия. В его словах чувствовалась не просто констатация факта, а глубокое понимание человеческой природы, того, как часто самые лучшие намерения могут быть неправильно истолкованы, как любовь может выражаться в неуклюжих поступках, которые только отдаляют. Смотрящий говорил это с  уверенностью,  что становилось ясно: он говорит не о ком-то постороннем, а о близком человеке, чьи слабости и ошибки он знает и принимает. Как ни странно, но Смотрящий искренне беспокоился о Джодахе. Эта мысль, такая простая и очевидная, казалась почти невероятной, учитывая его обычную манеру держаться отстранённо, наблюдать за всем со стороны, не вмешиваться в чужие дела. Мужчина как видел, как Джодах мучился после ссоры с племянниками, как не находил себе места, как его обычно невозмутимое спокойствие давало трещину, оставляя место для боли и сомнений. Поэтому Смотрящий и решил вмешаться. Он, который обычно предпочитал пускать всё на самотек, позволяя событиям развиваться своим чередом, вдруг нарушил своё правило. Мужчина решил заговорить,  сказать то, что обычно оставлял невысказанным. Услышав слова Смотрящего, Джон почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. То, что он так старательно прятал за слоями сарказма и усталости, то, что не хотел признавать даже перед самим собой. Он не нашёл в себе сил ни возразить, ни продолжить спор, ни даже просто посмотреть на собеседника. Вместо этого юноша отвернулся к окну, делая вид, что его внимание полностью поглощено мелькающими за стеклом домами и редкими прохожими. Он поставил локоть на выступ в двери, пытаясь найти удобное положение, в котором можно было бы спрятаться от этого разговора. — Знаю, — тихо произнес Джон. Голос его был глухим, почти безжизненным, лишённым той привычной колючей интонации, которая обычно сопровождала его слова. Юноша не хотел признавать это. Он хотел бы продолжать злиться,  искать виноватых,  обвинять Джодаха в том, что тот вмешивается не в свои дела, продолжать строить вокруг себя стену, за которой никто не сможет его достать. Но как бы он сам ни хотел бы этого отрицать, к сожалению, со всех аспектов, Смотрящий был полностью прав. И отрицать это значило бы обманывать самого себя, закрывать глаза на очевидное, врать себе о том, что всё это время Джодах действовал не из любви, а из желания контролировать, не из заботы, а из чувства долга. Но правда была в том, что Джодах любил их, искренне, по-своему, как умел. И эта правда была для Джона самой сложной. Он ненавидел её до жути. Ненавидел за то, что она ломала его привычную картину мира, за то, что она заставляла его чувствовать себя виноватым за свою злость, за то, что она отнимала у него право просто быть обиженным подростком, не несущим ответственности за свои чувства. Он хотел бы продолжать обвинять,  злиться,  отгораживаться от всех, кто пытался к нему приблизиться. Но правда была сильнее. Она пробивалась сквозь его защитные механизмы, заставляя его смотреть на ситуацию под другим углом, видеть в дяде не врага, а просто человека, такого же несовершенного, как и все остальные. И от этого осознания, глухого принятия правды, Джон чувствовал себя одновременно и облегчённым, и разбитым. Он смотрел в окно, на бесконечно мелькающие дома, и не видел их. Смотрящий, уловив эту едва заметную перемену в настроении Джона — то, как его голос стал тише, а плечи опустились, словно он, наконец, позволил себе принять ту правду, которую так долго отрицал, — не стал настаивать на продолжении разговора. Мужчина был слишком опытным, чтобы давить, слишком мудрым, чтобы пытаться проникнуть в душу человека, который только что открыл дверь, но ещё не готов был пригласить войти. Дальше они поехали в тишине. Но эта тишина была уже не той, что царила в машине с самого утра. Она не была гнетущей и некомфортной, не давила на плечи, не заставляла искать повода для слов, чтобы нарушить её. Наоборот, тишина стала спокойной и умиротворённой, как будто вместе с признанием правды из салона ушло всё лишнее напряжение, все невысказанные обиды и все те тяжёлые мысли, что витали в воздухе. Машина плавно скользила по утренним улицам, и звук двигателя, теперь казалось, звучал не так монотонно, а скорее убаюкивающе, создавая тот самый уютный фон, который так необходим, когда мысли текут своим чередом. Солнечные лучи, проникая в салон, играли на приборной панели, создавая тёплые, золотистые блики, которые, согревали пространство, наполняя его чем-то новым, светлым. Спустя некоторое время, чёрная дорогая машина наконец замедлила ход и плавно подъехала к массивным кованым воротам элитного лицея. Это заведение, расположенное в престижном районе города, было окутано ореолом исключительности и недоступности: высокие каменные стены, ухоженная территория с идеально подстриженными газонами и строгие, классические фасады зданий, которые, казалось, источали дух академической строгости. Попасть сюда могли лишь единицы — те, кто проходил сложнейший отбор, который включал не только вступительные экзамены, но и собеседования, проверку рекомендаций и даже изучение семейной истории. Обучение здесь было не только дорогим, но и за гранью сложным: программа требовала от учащихся не просто знаний, а аналитического склада ума, глубокого понимания предметов и способности мыслить нестандартно. Учеников здесь не просто учили — их закаляли, готовили к роли элиты будущего, развивали их интеллект и лидерские качества до предела, и многие не выдерживали этого давления, выбывая уже на первом году. Хотя для Джона это не составляло никакой сложности. Он, с его уникальным, почти феноменальным умом, способным улавливать суть самых сложных концепций с первого объяснения, схватывать информацию на лету и выдавать решения, которые ставили в тупик даже преподавателей, считался здесь одним из самых ярких учеников. JDH же гений с рождения для него эта школа, со всеми её вызовами и трудностями, была чем-то вроде игры, которой он овладел в совершенстве. Смотрящий, с той же безупречной плавностью, которая была его визитной карточкой, мягко припарковал машину на ровной, ухоженной парковке возле главного входа в лицей. Двигатель издал едва слышный, почти убаюкивающий звук, который тут же стих, когда Смотрящий заглушил мотор. Джон, не мешкая, отстегнул ремень безопасности, и собираясь с силами,  коротко, но с той искренней, хоть и сдержанной теплотой, попрощался со Смотрящим. Слова были простыми, но в них чувствовалась та благодарность, которую он не мог выразить полностью, но которая была очевидна и без лишних фраз. Затем, ловким, привычным движением, Джон закинул рюкзак на одно плечо, чувствуя его привычный вес,  открыл дверцу. Нога ступила на асфальт, и юноша вышел из машины в мир, который ждал его за стенами лицея. Дверь мягко, с тем же солидным, глухим звуком закрылась за ним, отсекая уют и тишину салона, оставляя его наедине с прохладным утренним воздухом и шумом просыпающегося города. Смотрящий не тронулся с места сразу. Он проводил Джона взглядом, наблюдая, как юноша идёт через пустой внутренний двор, как его походка, сначала немного неуверенная, постепенно становится более твёрдой,  как скрывается за массивными дверями главного входа, которые бесшумно открываются перед ним. И только когда фигура Джона окончательно исчезла за дверями,   Смотрящий перевёл взгляд на приборную панель. Его руки, спокойные и уверенные, легли на руль. Двигатель ожил с едва слышным, почти ласковым урчанием, и машина, плавно, без лишнего шума, выехала с парковки, вливаясь в утренний поток и исчезая за поворотом так же бесшумно, как и появилась. Джон не спеша, с той размеренной походкой, которая выдавала в нём человека, не привыкшего никуда торопиться, особенно по утрам, когда мысли всё ещё были заняты другим, подошёл к главному входу в лицей. Здание, возвышающееся перед ним, было построено ещё в 18 веке и хранило в себе дух той далёкой эпохи: изящные лепные карнизы, строгие колонны, высокие арочные окна и фронтоны, украшенные затейливыми барельефами. Всё это создавало ощущение величия и академической торжественности, которое, казалось, пропитывало каждый камень, и деталь фасада. Архитектура была выдержана в стиле классицизма, с его строгими линиями, симметрией и пропорциями, которые словно подчиняли себе пространство, заставляя каждого, кто входил в эти стены, чувствовать себя частью чего-то важного, исторического. Хотя по тому, как здание было хорошо ухожено, нельзя было сказать, что оно было построено так давно. Фасады сияли свежей краской, лепнина была аккуратно отреставрирована, окна блестели чистотой, а на кованых решётках не было и следа ржавчины. Казалось, что за этим зданием следят с особой тщательностью, словно оно было не просто учебным заведением, а памятником, свидетелем истории, который должен был сохранить свой облик для будущих поколений. И всё это великолепие,  эта ухоженная красота, историческая значимость — было частью рутины, повседневной жизни, частью того, что  видел каждый день, но что не вызывало в нём ни капли восхищения. Джон не особо любил архитектуру. Эта холодная, статичная красота, лишённая жизни, не трогала его. Ему казалось, что за всей этой внешней красотой скрывается лишь пустота,  дань прошлому, которое не имеет к нему никакого отношения. И уж тем более, когда на уроках их заставляли заучивать различные архитектурные стили разных эпох, разбирать их на составляющие, запоминать названия колонн, типы арок и особенности декора, он чувствовал себя загнанным в клетку. Всё это казалось  бесполезной тратой времени, бессмысленным набором фактов, который никогда не пригодится в жизни. Он предпочитал другие предметы — точные науки, где всё было логично,  каждое решение вело к правильному ответу, где не было места для субъективных оценок и бесконечных споров. А эта застывшая в камне история,  вычурный декор,  бесконечная классификация стилей — всё это было для него лишь досадной помехой, которую нужно было перетерпеть, чтобы получить зачёт. Поэтому сейчас, стоя перед этим величественным входом, Джон не чувствовал ни трепета, ни восхищения. Он чувствовал только усталость, от того, что снова придётся входить в этот идеальный, холодный мир, где от него ждут идеальных решений, идеальных ответов, поведения. Поднявшись по широким, мраморным ступенькам, которые вели к главному входу, и пройдя через огромные, роскошно расписанные двери, Джон шагнул внутрь лицея. Эти двери, украшенные затейливой резьбой и позолотой, казались  порталом в другой мир, где царили свои правила, и своя особая атмосфера. Он вошёл в просторный, залитый светом холл, где высокие колонны поддерживали сводчатые потолки, а мраморный пол, натёртый до зеркального блеска, отражал силуэты спешащих учащихся. Здесь всегда было многолюдно, даже в ранние часы: кто-то стоял у шкафчиков, кто-то бежал в сторону классов, кто-то оживлённо обсуждал вчерашние новости. Не обращая внимания на учащихся, которые как один подходили и здоровались с ним, Джон шёл с тем особенным, отстранённым выражением лица, которое говорило: «Отвалите». Юноша не любил этого внимания, коротких формальных приветствий, за которыми скрывалось либо подхалимство, либо простое любопытство. Для них он был кем-то особенным — гением, звездой, тем, о ком говорят в журналах. Подойдя к своему шкафчику Джон ловко, привычным движением набрал код. Замок щёлкнул, и дверца открылась, открывая внутреннее пространство, где аккуратными стопками лежали учебники, стояла сменная обувь и висела запасная форма. Джон быстро, достал сменку, переобулся, чувствуя, и так же быстро, без лишних движений, закрыл свой шкафчик. Переобувшись, Харрис пошёл по коридору, направляясь к боковой лестнице.  На центральной лестнице, как всегда, было шумно: толпы учеников, звонки, бесконечная суета. А на боковой, старинной, с чугунными перилами и тёмными, закопчёнными ступенями, царила совсем другая атмосфера — тихая, почти пустынная. Здесь всегда было меньше людей, и именно это привлекало Джона. Как же Джона раздражали все эти подлизы — вечно улыбчивые,  приторно-вежливые,  готовые лизнуть пятки тому, кто хоть немного выше их стоит на школьной иерархической лестнице. Они подходили к нему с этими фальшивыми улыбками, которые больше напоминали маски, натянутые на лица, чем проявление искренних чувств. Они здоровались слишком громко,  радостно, словно их жизнь зависела от того, заметит ли он их присутствие. Они спрашивали, как его день, как настроение, будто это их действительно волновало, будто они готовы были выслушать его и помочь, если что-то пойдёт не так. Но Джон знал эту игру. Харрис видел эту фальшь насквозь, как  гениальный ум, который позволял ему решать сложнейшие задачи, но который также делал его невыносимо чувствительным к любой форме неискренности. Неужели они и сами не видят, что их фальшь очевидна? Неужели они думают, что он настолько глуп, что купится на эти пустые, дежурные фразы? Джон не раз задавал себе этот вопрос, разглядывая их лица, такие разные, но такие одинаковые в своей попытке угодить. И каждый раз ответ был один и тот же. Им важно не то, что он чувствует, а то, как он выглядит в их глазах, каким они могут его представить перед другими, какую выгоду могут извлечь из этого короткого, ничего не значащего разговора. Обычно, когда у Джона было хорошее настроение, он просто отшучивался. Находил пару остроумных фраз, которые ставили их на место, не давали им возможности проникнуть в его личное пространство. Это было легко — перевести всё в шутку, сделать вид, что он не замечает их фальши, чтобы не тратить на них свои силы. Но сегодня он был разбит, выжат досуха этим бесконечно длинным утром,  холодным домом, и предстоящем тяжёлым разговором. Когда у Харриса настроение было не очень — как сегодня — он просто всех игнорировал. Проходил мимо, не поднимая глаз, не замедляя шага, даже не кивая в ответ на их приветствия. Не было ни сил, ни желания играть этот лживый спектакль эгоизма и лицемерия. Он так устал от него, что каждое притворное «Привет, Джон!» звучало для него как фальшивая нота в идеально отрепетированной опере. Юноша видел, как они перешёптываются за его спиной, обсуждая, почему он сегодня такой «странный», как они строят догадки и предположения, не имеющие ничего общего с реальностью. Но ему было всё равно. Ему было плевать, что они думают, что  скажут завтра. Сейчас, в этот момент, единственное, что имело значение, — это то, что он должен был просто пережить этот день. Дойти до класса, просидеть уроки, не сорваться, не разорвать этот порочный круг. И вернуться домой, к своей маленькой вселенной по имени Лололошка. Туда, где не было ни фальши, ни притворства, где его ждут и любят. Поднявшись, на нужный этаж Харрис вышел в длинный, бесконечный коридор, который тянулся от одного крыла здания до другого, и направился прямиком к кабинету физики, находившемуся на самом конце. Коридор был широким, с высокими потолками, вдоль стен тянулись ряды деревянных шкафчиков, а на окнах висели тяжёлые бархатные шторы, которые в этом свете казались почти чёрными. Здесь было тихо — большинство учеников ещё толпилось в холле или в столовой, и только редкие шаги нарушали эту тишину. Шаги юноши эхом разносились по пустому пространству, создавая ощущение отстранённости. Он даже не заметил, как мимо проскользнуло несколько учеников, которые, увидев его, предпочли не здороваться, чувствуя его раздражение. И в этот момент, когда тишина вокруг него казалась почти абсолютной, его громко окликнул знакомый голос. —JDH— Этот голос, звонкий и уверенный, разорвал воздух, словно яркая вспышка, заставляя Джона вздрогнуть и вынырнуть из своих мыслей. Он повернулся назад, замедляя шаг, и увидел юношу, стоящего у одного из шкафчиков. Тот был примерно его возраста, с тёмно-каштановыми волосами, которые, казалось, жили своей жизнью — немного взлохмаченные, небрежно падающие на лоб, но при этом не лишённые какой-то особенной, небрежной красоты. Его тёмно-голубые глаза, почти цвета глубокого вечернего неба, смотрели на Джона с той особенной теплотой, которая была присуща только старым друзьям. На нём была школьная форма, такая же, как у Джона, но он носил её по-своему: рубашка была расстёгнута на верхнюю пуговицу, не заправлена в брюки, а свободно болталась, создавая впечатление лёгкой небрежности. На шее  красовались большие наушники, которые, казалось, были его неотъемлемой частью. — Дилан, — произнёс Джон, и в его голосе, несмотря на усталость, прозвучала мягкая, почти привычная нотка, лишённая всякой обиды, — я же просил называть меня просто Джоном. Он протянул руку для рукопожатия, и его ладонь,  встретилась с ладонью подошедшего ближе Дилана. Дилан был одним из немногих людей в этом лицее, с кем Джон мог позволить себе быть собой. Они учились в одном классе с первого класса, прошли через множество общих проектов, соревнований и бессонных ночей, когда готовились к экзаменам или просто сидели, обсуждая последние новости из мира технологий. Дилан был выдающимся хакером, и его умение разбираться в IT-системах не знало границ. Он мог взломать почти любой код, найти уязвимость в  программе и построить защиту, которая казалась нерушимой. Именно эта общая страсть к цифровому миру, к логике  алгоритмов, стала основой их дружбы. Им было о чём поговорить: от последних новостей в мире кибербезопасности до обсуждения сложных задач, которые ставила перед ними школа. — Да ладно тебе, круто же звучит, — ответил Дилан, похлопав Джона по плечу с  особенной фамильярностью, которая была между старыми друзьями.  Дилан, как никто другой, умел чувствовать настроение друга, и сегодня он явно заметил, что Джон не в своей тарелке. Но вместо того чтобы лезть с расспросами, он выбрал другой путь — попытался разрядить атмосферу, дать Джону возможность выбрать, хочет ли он говорить о том, что его беспокоит, или предпочтёт отшутиться. Джон, в свою очередь, решил подыграть. Он не хотел говорить о том, что случилось утром. Поэтому  скрестив руки на груди, принимая привычную, чуть насмешливую позу, и, с лёгкой усмешкой, ответил: — А я так погляжу, ты сегодня решил побыть приличным учеником? — в его голосе скользнула  слегка колючая, но абсолютно незлая ирония. — Где же твоя привычная чёрная толстовка? Дилан никогда не носил форму так, как её носили другие: свободная рубашка, наушники,  чёрная толстовка, которую он надевал поверх формы при любом удобном случае. Джон знал, что этот образ стал почти его визитной карточкой, и сейчас, не видя привычного образа, не мог не отметить это. Дилан, услышав подколку друга, поднял руки вверх в знак капитуляции, словно сдаваясь на милость победителя. Жест был нарочито театральным, с лёгкой улыбкой на губах. Его темно-каштановые волосы качнулись от этого движения, а наушники, висящие на шее, мягко ударились о грудь, издав едва слышный звук. — Я не настолько бессмертный, чтобы на урок к Бешеному Псу прийти как разгильдяй, — произнес Дилан с наигранной драмой в голосе, которая была ему так свойственна. Он театрально закатил глаза, давая понять, что, несмотря на всю свою смелость, не готов рисковать своей жизнью перед строгим преподователем.  Опустив руки в карманы брюк, хакер слегка покачнулся на пятках, принимая расслабленную,  небрежную поз. Джон лишь посмеялся со слов друга.  Это был настоящий, тёплый, хотя и тихий смех, вырвавшийся из самой глубины души. — Но скажи мне вот что, — произнес Дилан, делая шаг ближе к Джону, сокращая расстояние между ними до минимума. Его темно-голубые глаза, обычно такие искрящиеся и живые, теперь стали серьезными, почти пронзительными. Он слегка наклонил голову, пытаясь рассмотреть взгляд друга за темными очками с оранжевой оправой. — Я не слепой, — продолжил он, и в его голосе, который только что был лёгким и шутливым, теперь появилась  особая, вязкая серьезность. — Я вижу, что у тебя что-то случилось. Он сделал паузу, позволяя своим словам осесть в воздухе, и продолжил, понижая голос так, чтобы никто из проходящих мимо учеников не мог услышать их разговор: — Это как-то связано с Ло? Дилан знал Джона как облупленного. Они прошли через слишком многое, чтобы не замечать перемен в другом. Он видел, как тот пытается спрятаться за привычной маской спокойствия и насмешливости, как за улыбкой прячет свои истинные чувства. Но Дилана не обмануть. Он  хорошо изучил своего друга, чтобы не заметить той глубинной тревоги, которая пряталась за его кажущимся спокойствием. Хакер знал, что Джон может держать лицо, когда внутри всё рушится, что тот привык справляться со всем сам, никому не показывая своей боли. Хоть Дилан и не мог решить все проблемы друга, он мог быть рядом. Мог выслушать, когда Джон будет готов говорить, помочь ему постепенно найти решение, разложив проблему на части, как это делают с кодом — шаг за шагом, разбирая каждую деталь. Улыбка с лица Джона тут же пропала, словно её смыло невидимой волной, оставив лишь пустоту. Его черты, ещё секунду назад озарённые лёгкой, почти беззаботной насмешкой, вдруг стали тяжелыми,  выражение лица  усталым. Усталость, которую он так старательно прятал за очками, шутками, привычной маской спокойствия, но которая, как вода сквозь трещины, пробивалась наружу в моменты, когда он переставал контролировать себя. Плечи, Джона казалось, опустились чуть ниже, а в глазах, даже скрытых за тёмными стёклами, промелькнула тень глубокой, давно копившейся боли. — И почему только тебя я не могу провести вокруг пальца, — произнес Джон, и его голос, лишённый привычной иронии, звучал тихо, почти уязвимо. С усталой улыбкой, которая была скорее гримасой, чем проявлением радости, он посмотрел на друга.  Признание того, что перед этим человеком, его проницательными глазами, невозможно спрятаться, продолжать играть роль идеального, неуязвимого гения. Но всё же Харрис был рад, что есть человек, который видит его насквозь. — Даже не знаю, с чего начать, — продолжил Джон, и его голос стал ещё тише, словно он говорил сам с собой, а не с другом. С холодной  усмешкой, которая,  застыла на его губах, юноша покачал головой, пытаясь прогнать навязчивые мысли. — За эти несколько дней произошло столько, сколько за год не происходит. Гений замолчал, переводя взгляд на пустой, длинный коридор, где эхо его шагов давно стихло. В голове, как в калейдоскопе, проносились обрывки утра: лицо Лололошки, когда он прятался за его спиной; голос Джодаха, его обещание поговорить; холодный, тихий салон машины; и тот самый момент, когда он прощался с братом, оставляя его на пороге. — А вот это уже и правда пугает, — настороженно произнес Дилан, и его голос, обычно такой лёгкий и беззаботный, стал серьёзным, почти взволнованным. Он внимательно слушал друга, не перебивая,  давая ему возможность выговориться. Темно-голубые глаза хакера были прикованы к лицу Джона, и он, как опытный аналитик, старался уловить каждую эмоцию, чтобы лучше понять происходящее. — Ну, если в двух словах, — начал Джон, и его голос прозвучал как-то странно — ровно, без обычного сарказма, но и без той яростной энергии, которая  сопровождала его рассказы о конфликтах с родителями. Харрис говорил так, словно описывал чужую жизнь,  всё, что произошло, случилось не с ним, а с кем-то другим. — Джодах пытался забрать Ло к себе. Он сделал паузу, как будто переваривая эту мысль, и продолжил: — Я этого не позволил из-за чего оругался с родителями. Эти слова прозвучали холодно, но в них чувствовалась  боль, которую он пытался скрыть за внешним спокойствием. — Потом мать пыталась строить из себя любящую мамочку, но провалилась. — В его голосе на мгновение промелькнула тень презрения, но она тут же исчезла, уступив место той же странной, почти апатичной ровности. — Я на неё наорал сорвавшись. Он замолчал, собираясь с мыслями, и затем, словно подводя черту, добавил: — А потом отец и дядя хором, как один, сказали, что каждому из них нужно будет со мной поговорить лично. В голосе Джона не отражалось раздражение. Это было странно, почти неестественно — его привычная колючая манера говорить о родителях куда-то исчезла, уступив место какому-то смирению, которое было ему совершенно не свойственно. Это смирение  говорило о том, что юноша устал бороться,  он принял всё это как неизбежность,  с которой нужно просто смириться. И это было страшнее, чем любые его крики или вспышки гнева. Потому что смирившийся Джон — это Джон, который сдался. Дилан на секунду замер от потока полученной информации. Его глаза, обычно такие живые и искрящиеся, застыли, словно он пытался обработать целую лавину данных, которая обрушилась на него всего за несколько секунд. Хакер даже перестал покачиваться на пятках, замер в полной неподвижности, переваривая услышанное. Его губы слегка приоткрылись, но ни одного звука не сорвалось с них — парень был настолько ошеломлён, что на мгновение потерял дар речи. — Воу-воу, — выдохнул он, наконец, и в его голосе послышалось искреннее, неподдельное изумление. — И это произошло за несколько дней? Друг, да такое даже в турецких сериалах не показывают. Хакер покачал головой, пытаясь стряхнуть с себя наваждение, и тихо рассмеялся — но этот смех был не весёлым, а скорее нервным, как попытка разрядить напряжение, которое повисло между ними. Дилан был знаком с семьей Джона уже много лет и знал, что там не всё гладко, но чтобы настолько — это было выше его понимания. Юноша уже хотел сказать что-то ещё, подбодрить друга, перевести разговор в более лёгкое русло, но следующие слова Джона заставили его замереть снова. — А, ой, совсем забыл, — произнес Джон, и в его голосе появилась та странная, почти небрежная интонация, будто он говорил о чём-то совсем незначительном. Он даже улыбнулся —  улыбкой, которая появлялась на его лице, когда он пытался сделать вид, что ничего серьёзного не происходит. — Я порезал себе руку. Вот только от последних слов на лице Дилана застыло не просто удивление, а шок. Его глаза расширились, а брови взлетели вверх, словно он только что услышал что-то невероятное, что-то, что не укладывалось в его голове. Хакер перевел взгляд с лица Джона на его руку, которую тот держал с привычной небрежностью, пытаясь понять, насколько серьезна эта травма. — Ты что сделал?! — крикнул Дилан, и его голос, неожиданно громкий, эхом разнёсся по пустому коридору, заставив нескольких учеников, проходящих мимо, обернуться и бросить любопытные взгляды в их сторону. Хакер явно не ожидал, что прокричит это так громко, и на мгновение даже сам удивился собственной реакции, но тревога за друга перекрыла всё остальное. Его лицо,  исказилось от искреннего, неподдельного испуга, а глаза, широко распахнутые, смотрели на Джона с таким выражением, будто он только что увидел нечто ужасное. Джон, заметив эту реакцию, не смог сдержать смеха. Харрис запрокинул голову и рассмеялся — не тем горьким, усталым смехом, который звучал в нём всё утро, а настоящим, заливистым, который, казалось, исходил из самой глубины души. Этот смех был таким искренним, живым, что даже Дилан, всё ещё пребывающий в шоке, на мгновение замешкался, не зная, что делать. — Ха-ха-ха, видел бы ты своё лицо, — произнёс Джон, утирая выступившие от смеха слезы. — Классика! Он перевёл дыхание и, заметив, что Дилан всё ещё смотрит на него с тревогой, решил объясниться, чтобы прекратить это недоразумение. — Ладно, просто не так выразился, — сказал он, и в его голосе появилась привычная, успокаивающая — Всё со мной хорошо, и я честное слово даю, что не резал себе вены. В подтверждение своих слов он приложил руку к груди, делая жест, который должен был убедить Дилана в серьёзности его заверений. Глаза, Джона скрытые за темными очками, смотрели прямо на друга, и в взгляде чувствовалась искренность, которую трудно было подделать. Дилан тяжело вздохнул, и этот вздох был полон той особенной усталости, которая появляется у людей, когда они понимают, что их друг — прирождённый провокатор, который никогда не упустит возможности подшутить, даже когда ситуация этого явно не требует. Хакер потер переносицу, массируя  пальцами, словно пытаясь снять напряжение, которое накопилось у него от только что пережитого шока. Его темно-голубые глаза, всё ещё расширенные от пережитого испуга, смотрели на Джона с смесью облегчения и неподдельной усталости. — Ты своими шутками меня в могилу раньше времени отправишь, — произнес Дилан, и его голос звучал устало, с той особенной интонацией, которая появлялась только в разговоре с теми, кого считаешь близкими. Он  смотрел на друга, качая головой, и в его взгляде читалась  усталость, которая рождается из многолетней дружбы с человеком, способным превратить даже самый серьёзный момент в повод для розыгрыша. Но не успел Дилан продолжить дальше возмущаться, как пространство  разорвал пронзительный крик с конца коридора. Этот крик был настолько громким и внезапным, что оба парня вздрогнули, оборачиваясь на звук. — ДИЛАН! ДЖОН! — во весь голос кричал юноша с черными волосами, которые, казалось, жили своей жизнью, небрежно падая на лоб, и такими же черными, как обсидиан, глазами, которые горели каким-то лихорадочным, почти диким огнём. Он бежал по коридору, не разбирая дороги. Его лицо выражало смесь паники, он  так быстро  двигался, сокращая расстояние между ними с каждой секундой. — О, а вот и Ричард, — спокойно произнес Джон, и его голос, в отличие от той бури эмоций, что только что затихла, звучал ровно и  безучастно. Харрис стоял, скрестив руки на груди, и смотрел, как Ричард, запыхавшийся и раскрасневшийся, подбежал к ним, пытаясь отдышаться после долгого спринта по коридору. Его черные волосы были растрёпаны, а глаза казалось, горели каким-то внутренним огнём, который он всё ещё не мог унять. Юноша упёрся руками в колени, тяжело дыша, и казалось, что ещё немного — и он просто рухнет на пол от усталости. Дилан, наблюдая за этой картиной, не смог сдержать улыбки,  несмотря на всю серьёзность момента. Хакер не мог не отметить, насколько комично выглядит Ричард — этот вечно энергичный, полный энтузиазма юноша, который, казалось, никогда не умел ходить спокойно, а всегда либо бежал, либо летел куда-то. — Где тебя только черти носили? — с сарказмом произнес Дилан, и его голос был полон  привычной насмешливой интонации, которая появлялась у него, когда он хотел немного разрядить обстановку. Хакер пытался не смеяться с того, как выглядел сейчас Ричард, но ему с трудом удавалось сдерживать смех, который так и рвался наружу. Вот только Ричард, вместо того чтобы отдышаться и объяснить причину своего невероятного появления, тут же схватил Джона за руку  и сжал её с такой силой, словно боялся, что тот исчезнет, если он ослабит хватку. Его глаза, черные, как обсидиан,  смотрели на Джона с такой отчаянной мольбой, что, казалось, он был готов упасть на колени прямо здесь, в школьном коридоре, если это поможет ему добиться своего. Молящим, почти слезным голосом блогер заговорил, торопясь, словно боялся, что его прервут, и слова смешивались в один непрерывный поток, который было трудно разобрать: — Джон, Джоннушка, спасай меня! — простонал он, и в его голосе звучала такая искренняя паника, что даже Дилан, всё ещё ухмыляющийся, на мгновение замер, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля. — Только ты можешь мне помочь! Джон стоял в шоке, не зная, как реагировать на такое внезапное, эмоциональное вторжение. Его рука была зажата в ладонях Ричарда, и он чувствовал, как тот дрожит. Он даже не успел открыть рот, как Ричард продолжил, всё более отчаянно: — Помоги мне на контрольной по физике! — его голос сорвался на почти истеричный крик, и было видно, что он действительно на грани. — Если не ты, я точно умру по-настоящему! Меня родители за двойку со свету живут! В его словах чувствовалась такая искренняя, неподдельная мольба, что Джон, несмотря на всю свою усталость, невольно усмехнулся про себя. Ричард всегда был драматичным, но сейчас он превзошёл самого себя. Казалось, что он готов был на всё, чтобы избежать позора перед родителями, и видел в Джоне своё единственное спасение. Джон переглянулся с Диланом, который уже не пытался скрыть улыбку, и, высвобождая руку из хватки Ричарда, тяжело вздохнул. — Ладно, успокойся, — сказал Харрис, и в его голосе послышалась  почти обречённая нотка, понимая, что отказываться уже бесполезно. — Рассказывай, что там у тебя. Дилан, наблюдая за этой сценой, не выдержал и во весь голос расхохотался. Его смех эхом разнёсся по  коридору, нарушая тишину и заставляя нескольких учеников, проходящих мимо, обернуться и недоуменно посмотреть на компанию. Он смеялся так, что из глаз начали выступать слезы, а плечи тряслись от каждого нового взрыва хохота. Ему было невероятно смешно видеть, как его друг, обычно такой невозмутимый и спокойный, безуспешно пытается отцепить от себя отчаянного Ричарда. Джон же, в свою очередь, предпринимал все возможные усилия, чтобы освободиться от захвата, но Ричард держался за него с такой силой, будто от этого зависела его жизнь. Он даже попытался отодвинуть его, но Ричард, словно приклеенный, продолжал висеть на его руке, не собираясь отпускать. — Ты опять весь вечер стримел, а не готовился к контрольной, — сквозь смех точно констатировал Дилан, не переставая вытирать выступившие от смеха слезы. Его голос, хотя и был полон веселья, звучал как приговор, который ставил всё на свои места. Он знал Ричарда достаточно хорошо, чтобы понимать, что тот всегда откладывает учёбу на последний момент, предпочитая проводить время в прямых эфирах, где его харизма и умение держаться перед камерой приносили ему известность и уважение подписчиков. — Ну да, но это сейчас не важно, — возразил Ричард, но его голос звучал всё так же отчаянно, словно он пытался заглушить голос разума. — Джон, молю, помоги! Я сделаю всё, что угодно, хочешь на колени встану? — он даже сделал движение, чтобы опуститься на колени прямо в коридоре, но Джон, уже почти смирившийся со своей участью, вовремя остановил его, схватив за плечи. — Если я завалю, родители не просто лишат меня карманных денег, они всю аппаратуру для блога заберут! — плакался Ричард, и в его голосе звучала такая искренняя боль, что даже смех Дилана начал затихать. Он был хорошим блогером с большим охватом, его канал рос как на дрожжах, и он практически жил этим — съёмками, монтажом, общением с подписчиками. Учёба же оставалась где-то на заднем плане, и сейчас, когда над ним нависла угроза потерять самое дорогое, он готов был на всё, чтобы избежать этого. Наконец Джон смог вырвать свою руку из хватки друга, и это движение было скорее ловким, чем резким, словно он уже привык к таким отчаянным мольбам и знал, как освободиться, не причинив боли. Харрис сделал шаг назад, поправляя пиджак, который успел немного сбиться за время этой борьбы, и отряхнул его с таким видом, будто только что вернул себе контроль над ситуацией. Его движения были спокойными, почти небрежными, но в глазах, скрытых за темными очками, промелькнула та знакомая, коварная искорка, которая всегда появлялась у него, когда он собирался заключить сделку на своих условиях. — Хорошо, хорошо, — произнес Джон, и в его голосе звучала уверенная интонация,  он знал, что ситуация перешла под его контроль. — Я тебе помогу, но с одним условием. Харрис сделал паузу, давая словам осесть в воздухе, и на его лице появилась привычная коварная улыбка, она была одновременно и дружелюбной, и слегка зловещей, как у человека, который знает, что сейчас он возьмёт с друга плату, которую тот будет помнить долго. Дилан, который стоял чуть поодаль, наблюдая за этой сценой, сразу понял, что дело пахнет жареным. Хакер знал эту улыбку слишком хорошо — она означала, что Джон собирается провернуть что-то, что будет одновременно и забавным, и слегка жестоким, и что Ричард, в своей панике, даже не задумается, на что именно он соглашается. — Я согласен на всё, на всё! — замахал головой Ричард, и его глаза, полные отчаяния и надежды одновременно, смотрели на Джона с такой преданностью, словно он был готов подписать контракт кровью. — Говори, что нужно сделать! Я сделаю! Джон, услышав это, улыбнулся шире, и в его улыбке чувствовалось что-то почти хищное. Он знал, что Ричард сейчас не задаёт вопросов, не торгуется, а просто готов на всё, лишь бы спасти свой блог и свою аппаратуру. Харрис посмотрел на Ричарда, затем перевел взгляд на Дилана, который уже прикрывал рот рукой, пытаясь скрыть улыбку, и, наконец, произнёс: — Я помогу тебе с контрольной, —  его голос звучал так, будто он уже всё решил, не оставляя места для споров или сомнений. Его поза была уверенной: скрестив руки на груди, он стоял, слегка откинувшись назад, словно наслаждаясь моментом. На  устах юноши играла довольная, почти хитрая улыбка, которая выдавала его безграничное удовольствие от того, что он только что заключил сделку, которая была выгодна для него самого. Его янтарные глаза, хоть и скрытые за темными очками, казалось, светились предвкушением, словно он уже видел, как его план воплощается в жизнь. — А ты в замен прикроешь и поможешь сбежать с последнего урока, — констатировал он, выделяя каждое слово, чтобы Ричард точно понял, на что именно он соглашается. Дилан, наблюдавший за всей этой сценой, не смог сдержать восхищенного присвиста. Он знал, что затея Джона была не просто рискованной — она была почти безумной. Сбежать с последнего урока Бешеного Пса, как они все называли строгого учителя, было задачей, которая требовала не просто смелости, а настоящего мастерства и удачи. Учитель этот был известен своей железной дисциплиной и способностью вычислять прогульщиков с пугающей точностью. Одно неверное движение — и можно было попрощаться с оценками, а то и с хорошей репутацией. Дилан присвистнул, качая головой, и в его глазах мелькнула смесь уважения и легкого ужаса перед тем, на что согласился Ричард. Ричард, в свою очередь, выглядел так, будто только что осознал всю глубину той ямы, в которую он только что прыгнул. Его лицо на мгновение вытянулось, но он уже дал слово, и отступать было поздно. — Я согласен! — выдохнул Ричард, и в этом выдохе слышалось такое облегчение, словно с его плеч только что сняли груз, который он тащил на себе целую вечность. Его плечи, ещё секунду назад напряжённые и готовые сдаться под тяжестью отчаяния, расслабились, а на лице появилась та самая, почти детская улыбка, которая появляется у человека, когда он понимает, что самая страшная опасность миновала. — Спасибо, Джон! Ты просто моё спасение! — его голос звенел от благодарности, и он, казалось, был готов броситься обнимать друга, если бы не знал, что тот этого не оценит. Ричард даже не стал уточнять, что именно он будет делать, пока Джон будет выполнять свою часть сделки. Он доверился ему, как спасательному кругу, зная, что если уж Джон сказал, что поможет — значит, поможет. Для него сейчас это было главное: его шкура и карьера блогера были спасены, а всё остальное — просто детали, которые можно будет обсудить позже. В его глазах сияла искренняя благодарность, смешанная с облегчением от того, что он не остался один на один с этой почти невыполнимой задачей. Дилан, стоящий чуть поодаль и наблюдающий за этой драматичной сценой, не мог удержаться от комментария. Он театрально вздохнул, приложив руку к сердцу, и с наигранной грустью произнес: — Эх, не хватает попкорна... В его голосе слышалось искреннее сожаление, словно он пропустил самый захватывающий момент киносеанса. Хакер смотрел на друзей с предвкушением, его глаза,  блестели от предвкушения того, что должно было произойти на последнем уроке. Дилан и сам не особо хотел идти на эту пару, но теперь, когда Джон затеял такой рискованный план, он был готов наблюдать за развитием событий, даже если это значило, что ему придется сидеть в классе и делать вид, что он ничего не знает. Ребята лишь посмеялись, увидев, как Ричард, всё ещё пребывая в эйфории от спасения, наспех поправлял свою рубашку, но, увлёкшись, задом наперёд одел её, не заметив этого. Его попытки выглядеть прилично, несмотря на всю эту суматоху, выглядели настолько комично, что даже Джон, который обычно сдерживал свои эмоции, не смог удержаться от лёгкой усмешки, прикрывая рот ладонью. А Дилан, который уже привык к постоянным приключениям Ричарда, лишь покачал головой, но в его глазах светилась  тёплая, снисходительная ирония, которая была возможна только между настоящими друзьями. Не спеша, наслаждаясь последними мгновениями относительного спокойствия, они подошли к кабинету физики. Дверь класса была приоткрыта, и оттуда доносился приглушённый гул голосов — их одноклассники, как и следовало ожидать, во все паники повторяли материал перед контрольной. Кто-то лихорадочно перелистывал учебники, пытаясь выучить последний параграф; кто-то шепотом обсуждал сложные формулы, словно надеясь, что они запомнятся сами собой; а кто-то просто сидел с пустым взглядом, полностью смирившись с неизбежностью провала. Атмосфера в классе была напряжённая, как натянутая струна, которая вот-вот готова лопнуть, и даже привычное спокойствие Джона немного померкло в этом море предэкзаменационного хаоса. Ребята быстро зашли в класс и, стараясь не привлекать лишнего внимания, расселись по своим местам. Дилан, как обычно, занял место у окна, Ричард, немного нервничая, сел рядом с Джоном, а Джон, сохраняя привычное спокойствие, разложил на парте только ручку и листок. Как только они расселись, прозвенел звонок, пронзительный и резкий, словно обрубивший все разговоры. Класс мгновенно стих, и в этом гулком молчании стало слышно, как тикает большая настенная стрелка часов. ***Продолжение следует***