В сердце грусть, а жаль

Я б не нуждался в руках твоих

Это бы мне помогло

Ветер бы пел мне про двоих

Но я б не понимал, про кого

— Ты не считаешь, что это немного нечестно? Доносится с другой стороны парковки тем самым укоризненным тоном, которым все прошедшие несколько месяцев Сонни отчитывали за очередной разбитый в ноль болид или неуместно неуемное обаяние, сводящее с ума добрую половину женского коллектива команды (и не только женского), и Сонни замирает в моменте, со смешком роняя голову на грудь и покачивая ей из стороны в сторону. Рубен догоняет его на парковке, в нескольких шагах от его фургона, за несколько минут до того, как Сонни, победно махнув рукой, снова укатит в одни ему известные дали за ветром и новым глотком адреналина в очередной команде аутсайдеров где-то на краю света, где никто ещё не знает, кто он такой. Догоняет претензией, которых у него за эту половину сезона, наверно, накопилось немало, но дипломатично замолкает после брошенной фразы, упирая руки в слегка округлившиеся за время его директорства (о да, Сонни обязательно надо и об этом упомянуть) бока и прожигая Хейса внимательным взглядом из-под сведенных на переносице тёмных кустистых бровей. — Я попрощался с Кейт. У нас все равно ничего бы не получилось. Всё ещё стоя спиной к парковке и нервно сжимая в ладони потрепанную ручку своей дорожной сумки, с уложенной в неё всей жизнью, выкрикивает в ответ Сонни, запрокидывая голову к небу в поисках земли под ногами, и это, пожалуй, всё, на что он сейчас способен. Не потому что ему нечего больше сказать. Но потому что говорить больше совсем не хочется. И всё его тело буквально гудит и вибрирует разрывающими его на части эмоциями и мыслями, которые снова тянут его сбежать отсюда. Ему бы прыгнуть в фургон, нажать на газ и лишь однажды (ну, может, дважды) в какой-нибудь закусочной или баре, наткнувшись на трансляцию очередной гонки, вспомнить о том, что он когда-то был частью этой команды. Но у Рубена, как обычно, на этот счёт совершенно другие планы. — Ты попрощался с той, с которой у тебя ничего не получилось бы, но как всегда оставил без объяснений того, с кем получилось? Так на тебя похоже, Хейс. Повисает в воздухе брошенное в спину с тихой ухмылкой в голосе и упреком в прищуренных глазах, и Сонни уже готов сорваться с места, лишь бы снова не натворить глупостей, о которых он никогда не пожалеет, но пожалеет тот, кто, пряча слегка трясущиеся ладони в карманах дорогого пиджака, всё ещё прожигает внимательным насмешливым взглядом его сгорбленную спину. У Сонни нет проблем с чужими чувствами, только от чего-то они собираются тревожным комом под дрожащими хрящами гортани, бегающими под загорелой кожей от нервного сглатывания, и стучат в висках ритмом заходящегося в галопе сердца, ударяющего по подгибающимся от чужих слов трясущимся коленям. Будто ему пятнадцать и самый симпатичный мальчик в школе при всех своих крутых друзьях, в столовой, за ланчем признается, что Хейс ему нравится. Сонни делает глубокий вдох, с силой жмуря уставшие от бесконечно долгого, бесконечно странного дня глаза, и, отрывая себя от сумки и взгляд от поблескивающего огнями будущих свершений плешивого бока фургона, оборачивается на пятках, неловко соскальзывая вспотевшими ладонями в задние карманы растянутых джинс и передергивая плечами, сбрасывая с себя весь груз последующих и предыдущих решений. — У тебя в номере есть джин? С лёгкой улыбкой наклоняя голову к плечу, выкрикивает в душную безветренную ночь Сонни, и, наконец делая шаг навстречу мужчине, поднимает взгляд на Рубена. Да, Сонни Хейсу опять пятнадцать, и он, теряясь в ехидно блестящем взгляде карих глаз напротив, сбивается с шага, путаясь в собственных ногах, и почти падает на дымящийся от жары асфальт. Его рубашка, намокшая от пота, прилипая тонкой хлопковой тканью к покрывающейся мурашками от предвкушения коже спины, снова открывает слишком много для чужого взора, звон множества украшений Сонни мешается с шаркающими шагами тяжёлых ботинок, и всё это так правильно, что у Хейса кружится голова, как от пары бутылок шампанского. — Я найду, чем занять тебя в моём номере, не переживай. Разводя руками, язвительно фыркает Рубен в ответ на реплику, и, развернувшись на каблуках и сунув руку в карман, неторопливым шагом направляется с парковки, выуживая из кармана ключ-карту и приглашающе покачивая ей в воздухе, заставляя Сонни, усмехнувшись, рвануться в сторону мужчины, спешно догоняя его. // — Ты знаешь, что у тебя очень симметричные плечи? Откидываясь на подушки и жмуря глаза от удовольствия впервые принятого за день горизонтального положения, полусонно бормочет Сонни, окидывая взглядом широкую загорелую спину, и Рубен не может сдержать тихого смешка, щелкая тяжёлой металлической бляшкой ремня. Они в номере Рубена на верхнем этаже какого-то дорогого отеля, в обрамлении панорамных окон, искрящихся салютами и сотнями огней города, в спальне, где на огромной кровати, лениво развалившийся на подушках абсолютно голый Сонни снова пытается заполнить молчаливую паузу пустой болтовней, завороженно скользя взглядом по всё новым открывающимся участкам голой кожи Рубена. Они вместе, и тихий скрежет молнии дорогих брендовых брюк и шорох падающей на пол ткани посылает волну мурашек вдоль позвоночника Сонни, заставляя его, теряясь в сладком предвкушении, тихо покусывать губу, выводя кончиками пальцев замысловатые круги на прохладных простынях, соскальзывая голодным искрящимся взглядом вниз по изгибу поясницы к кромке чужого белья. Рубен красив, и Сонни даже стыдно, что он признается себе в этом окончательно только спустя тридцать с лишним лет их знакомства. Действительно признается. Потому что он может в красках вспомнить то несметное количество раз, когда они, после квалификации, плохой гонки или просто по глупости, дурачились в фургоне Сонни или маленьком двухместном номере с одной кроватью, но теперь это что-то совершенно другое. — Если я поцелую тебя, ты замолчишь? Оборачиваясь через плечо, беззлобно фыркает Рубен, вопросительно выгибая бровь, и Сонни кажется, что он моргает лишь раз прежде, чем осознает себя нетерпеливо извивающимся под крепким телом испанца. Сонни трусит. И это вторая мысль, в которой он признается себе за эту ночь, задыхаясь на вдохе от ощущения горячих ладоней на покрытом мурашками теле. Рука Рубена мозолистыми подушечками пальцев касается давно огрубевшего онемевшей кожи бедра, проводя линию вверх по внутренней поверхности по краю напряженных мышц, и он почти наклоняется к чужим губам, дразняще останавливаясь в нескольких сантиметрах и улыбаясь так по садистки довольно и широко. И это сводит Сонни с ума настолько, что он уже почти готов умолять. — Дай проверить. Приподнимаясь на одном локте и крепко обвивая шею мужчины второй рукой, театрально задумавшись на секунду, подмигивает Сервантесу Сонни, и, подорвавшись с места, наваливается на испанца всем телом, упираясь ладонями в чужие плечи и переворачивая их обоих. Болезненный стон мешается со звуком чужого чуть хрипящего от возбуждения смеха, и Сонни гордо, будто выиграл гонку, а не оказался сверху, восседая на чужих бедрах, наклоняется над Рубеном, покусывая и зализывая идеальный край чужой челюсти. Несколько мокрых поцелуев на шее, на выступающей скуле и трепещущих ресницах, дразнящие пальцы, сжимаются в отросших крашенных прядях, и вот он снова, перетягивая инициативу на себя, целует Рубена со вкусом шампанского и жженой резины шин так, будто это их последний поцелуй. Зубы в зубы, переплетаясь языками в горячем влажном пространстве ртов, Сонни потирается бедрами о чужие бедра, ехидно улыбаясь тому, как задницу до синяков сжимают почти музыкальные пальцы. — Знаешь, я не понял, мне нужно проверить кое-что ещё. Неспешно отрываясь от чужих губ, бормочет Сонни, утыкаясь носом в чужую шею, и, оставляя влажный поцелуй под правой ключицей мужчины, сползает вниз по чужому телу, выбивая из Рубена тихое “О, Господи”. Зубы касаются кромки чужого белья, и это контрольный выстрел в вечно холодную и аналитически расчетливую голову Рубена. Откинутая на подушки голова и мучительно долгий стон сквозь сжатые с силой, скрипящие зубы, Сонни берет его целиком, пару раз проходясь перед этим влажным шершавым языком по всей длине, и Рубену снова двадцать, и эти ублюдски голубые, наивно честные глаза, обрамленные веером хлопающих светлых ресниц, снова искрятся почти как от кокаина или нужной комбинации карт. Пара отработанных движений и Сервантес, за волосы стаскивая Сонни со своего члена, целомудренно на контрасте целует покрытое чернилами голое плечо, и, до хруста в ноющем от старых травм позвоночнике, оттягивая Хейса за выгоревшие блондинистые пряди, тянется к прикроватной тумбочке. — Знаешь, ты мог бы просто попросить трахнуть тебя. Если ты забыл, я обычно не отказываюсь от таких предложений. Беззлобно фыркает Рубен, как всегда размеренно, с паузами разрывая пакетик смазки, и, неторопливо разогревая вязкую прозрачную жидкость между пальцев, заставляет Сонни так очаровательно недовольно дуться и ёрзать под ним. Пара долгих секунд, поцелуй между недовольно сведенных бровей, гулкий стон, отскочивший от гипсокартонных тонких стен вибрирующим эхом и два пальца Рубена уже внутри Сонни, а сам он впервые за вечер предельно тих, и только его дыхание, сбивающееся над ухом Рубена, и череда судорожных ритмичных стонов в тишине арабской ночи. — Думаю, тебе нужно будет ещё несколько раз напомнить мне об этом, мистер «я тут главный босс». С силой вгоняя ногти в загорелую кожу спины Рубена, на выдохе шипит Сонни, с силой жмуря глаза от наслаждения, и наконец полностью опускается на чужой член, мешаясь удовлетворенным вскриком с чужим стоном облегчения. Рубен обнимает его под лопатками, прижимаясь блестящей, покрытой испариной кожей к учащенно вздымающейся груди Сонни, и Хейсу снова кажется, что он слепнет, теряясь в пучине удовольствия. Никто и никогда не будет знать его так, как знает его Рубен. Никто и никогда не будет, придерживая его под поясницу и невесомо поглаживая стянутую шрамом кожу над позвонками, заполнять его так идеально, как это делает Рубен. Никто и никогда, утыкаясь во взмокшие спутавшиеся светлые волосы и хаотично покрывая поцелуями его раскрасневшееся лицо, не будет любить его так, как любит его Рубен, нашептывая всякую милую чушь ему на ухо. И это третья мысль за этот вечер, мигом теряющаяся на задворках сознания с последним точным толчком Сервантеса внутри. Сонни Хейс никогда не полюбит никого так, как всё это время любил Рубена.