Джеб судьбы

«Любовь часто заставляет нас отречься от всего, чем мы жили, — и нередко она не стоит этой жертвы.»

Ким Тэхён стоял у входа в новый боксёрский клуб, который совсем недавно открылся неподалёку от его дома, и ощущал под кожей то самое покалывающее волнение, которое он уже давно не чувствовал. Он не просто пришёл позаниматься — он пришёл, чтобы снова почувствовать себя живым. Не ради спорта, не ради формы, а ради себя. И только для себя. С детства бокс занимал в его жизни особое место — он не был для него чем-то мимолётным или случайным. Его отец — человек сильный, сдержанный и ответственный — ещё с младших классов начал учить его основам: не для соревнований, не для похвалы, а потому, что считал, что каждый должен уметь защищать себя — особенно если ты родился в теле омеги. Их с отцом не интересовали гендерные и ролевые стереотипы, им просто нравилось проводить вместе вечера в гараже, где висела потрёпанная груша. Альфа бросил занятия всего два года назад из-за проблем со здоровьем, а Тэхён, пока не переехал в собственную квартиру, продолжал тренироваться в гараже сам. Но со временем в его голову пришло осознание: когда ты один на один с грушей — это совсем не то, чего он теперь хочет. Настоящий азарт, всплеск — всё это рождается только в паре, в спарринге, в движении и реакции, и когда под рукой всегда есть тренер, который даст хорошего пинка под задницу. Поэтому в восемнадцать, съехав от родителей, он пошёл в зал, где часто пропадал, тренируясь после учёбы. Может, для кого-то это и покажется странным — омега, который должен быть мягким, нежным, домашним, вместо вязания выбирает бокс, да ещё и бьёт хорошо. Но Тэхён никогда не вписывался в шаблоны, и, честно говоря, ему это даже нравилось. Он был живым, дерзким, сложным — и не скрывал этого. И всё шло по накатанному, пока в двадцать один он впервые не влюбился. Ли Сону — альфа с красивой внешностью и уверенностью, за которой Тэхён увидел надёжность. Как бы банально это ни звучало, но можно сказать, что они понравились друг другу с первого взгляда — свидания, бесконечные разговоры по ночам, секс… Тэхён даже удивился: он-то думал, что с таким острым, неукротимым характером не каждый альфа захочет быть рядом, а тут — совпадение, почти идеал. Он любил Сону. По-настоящему. С упрямством, с верой, что всё это — навсегда. И когда тот однажды сказал, что не хочет, чтобы его омега занимался «мужицким спортом», что он хочет рядом нежного, спокойного, домашнего партнёра, Тэхён… сдался. Сначала пытался спорить, отстаивать своё, но в конечном итоге выбрал любовь. Бросил бокс. Закрыл дверь в домашний мини-зал. Отложил перчатки в дальний ящик, не в силах спорить с тем, кого считал своим человеком. А вот его отец и Чимин не одобрили. Пробовали отговорить, доказывали, что Сону того не стоит, раз решил забрать у любимого дело всей его жизни. Тэхён тогда думал, что делает всё правильно, что любовь требует жертв, и если уж кто-то его действительно любит — значит, поймёт, примет, и потом всё вернётся на круги своя. Но всё вышло иначе. Через год Сону стал холоднее, отстранённее, начал приходить позже, отвечать реже. А неделю назад он явился с чемоданами и сказал, что больше не любит и давно изменяет. И вот тогда сердце омеги дало трещину. Но Тэхён не заплакал перед ним. Он просто выставил его за порог СВОЕЙ КВАРТИРЫ, в которой они жили. Ну, вышло так, что они, даже не обсуждая, решили, что альфа переедет к нему. Целую неделю он ни с кем не говорил, не брал трубку, не открывал дверь даже Чимину, который, как ни странно, оказался самым настойчивым. Только когда тот вломился в квартиру с едой, бутылкой вина и словами: «Тэ, тебе нужно выдохнуться. А ещё обязательно выпустить пар», — он начал понемногу оживать. И со временем он принял решение. Его ждало возвращение. Возвращение к себе настоящему. Вот теперь он стоит перед дверью, кулаки сжаты в карманах худи, а в голове только одна мысль: он снова будет бить. Но теперь — сильнее. И ни один альфа, ни один человек на свете больше не будет ему указывать, кем ему быть. Он и так упустил столько времени…

****

Клуб встречает его тяжёлым, почти плотным воздухом, пропитанным ароматами пота, кожи, резины и чем-то ещё, родным — таким, от которого у него перехватывало дыхание в те дни, когда он выходил из зала с разбитыми костяшками, но с чувством, будто прожил на ринге настоящую жизнь. Всё внутри будто бы застыло на секунду, а потом снова закрутилось в ритме ударов, шагов, команд и дыхания. Он неспешно идёт вперёд, прислушиваясь к каждому звуку, словно пытаясь пропустить их через себя, убеждаясь: да, он действительно вернулся. Слева — глухой стук груши, где-то дальше слышно, как кто-то роняет гантели, а справа — за стойкой ресепшен, аккуратно оформленный, но не глянцево-стерильный, а вполне живой, тёплый и настоящий, как и весь этот зал. За стойкой — молодой парень, омега, судя по лёгкому, тонкому запаху, едва заметному, но явно распылённому, чтобы не привлекать лишнего внимания. У него короткая стрижка, серебряные серёжки и слишком уж внимательный взгляд — такой, от которого невозможно спрятаться: он смотрит, будто сканирует, оценивает рост, вес, осанку, руки, плечи, считывает жесты и выражение лица, прежде чем заговорить. На груди бейджик: Ким Минджун. Парень неторопливо скрещивает руки на груди, откидывается чуть назад и, приподняв бровь, говорит с лёгкой полуулыбкой, в которой читается смесь равнодушия и делового интереса: — Что в таком месте делает омежка? — Голос у него лёгкий, с долей иронии, но без агрессии. — Ты по делу или просто пришёл посмотреть на потных альф в майках? Тэхён почти не меняется в лице, просто медленно достаёт из кармана телефон и проводит пальцем по экрану, словно невзначай, на деле же беря паузу, чтобы не выдать раздражения слишком быстро. Он знает этот тип — красивые, быстрые на язык, привыкшие держать территорию под контролем, особенно если ты — чужой. — Здравствуйте. Я по делу, — говорит он спокойно, чуть ниже обычного тона. Он, в отличие от некоторых, не переходит на «ты» без причины, поэтому держится корректно и обращается на «вы». — Хочу вернуться к тренировкам. Нужны регулярные занятия. Желательно — спарринги, если это возможно. — Опыт есть? — уточняет парень, опуская взгляд на его руки, на которых ещё видны следы старых ссадин, хоть и давно заживших. Тэхён не отвечает сразу — только медленно поворачивает запястье так, чтобы тому точно бросились в глаза старые стёртые мозоли на ладони и костяшках кулака — тех самых, которые остаются, если ты месяцами бьёшь грушу без бинтов. — Как видите. Парень хмыкает теперь уже более заинтересованно и достаёт из ящика под стойкой тонкую анкету. — Серьёзный, значит, — бурчит он себе под нос. — Хорошо. Твой тренер сейчас в зале. Но сразу предупреждаю — у нас не кружок по интересам и не место для альфа-драк. Мы работаем с теми, кто хочет пахать. Он подаёт анкету и спрашивает: — Я так понял, сегодня начинаем? — Именно. Когда все бумаги были заполнены, Минджун продолжил: — Раздевалка прямо и сразу первая дверь налево, — он указал рукой. — Отлично, — ответил Ким и направился туда.

****

Тэхён вышел из раздевалки и сразу почувствовал, как влажный, плотный воздух зала накрывает его с головой. Всё здесь — запах пота, глухой стук по мешкам, резкий скрип ринга — било по памяти точнее, чем любой кулак. Он прошёл мимо тренирующихся, ловя на себе короткие взгляды, но не останавливался, пока не заметил того, кого искал. Минджун немного описал его будущего тренера, и, поверьте, Тэхёну не нужно было много времени, чтобы найти его. Чон Чонгук стоял у мешка и лениво наблюдал, как один из парней, судя по всему, новичок, неуверенно выбрасывает удары. Сам тренер был в чёрной майке и тёмных тренировочных штанах, с открытыми татуированными руками и выражением лица, будто весь этот мир его только раздражает. Он заметил Тэхёна с первого взгляда — не удивился, не улыбнулся, просто скользнул глазами сверху вниз. — А что это омежка забыл здесь, соизвольте спросить? — произнёс он, не двигаясь. — Может, я и омега, но ничем не хуже владею боксом, — коротко ответил Тэхён, крутя кистью с бинтами. — Хочу тренироваться здесь. — И с чего ты решил, что я тебя возьму? — Мне не нужен тот, кто будет жевать сопли и говорить, что я «молодец». Мне нужен тот, кто не жалеет. Чонгук прищурился, чуть склонив голову. — А тебе точно нужен спортзал? Не клуб по боли? — Главное, чтобы вы били не языком, — хмыкнул Тэхён. Чонгук впервые усмехнулся и сощурил глаза — скорее из-за интереса. — Сколько занимался? — Десять лет. — Десять, говоришь… Чонгук не дал ни предупреждения, ни шанса приготовиться — просто резко, молниеносно метнулся вперёд, целясь прямо в лицо. Удар был быстрым, точным, без сантиментов, с той силой, которой бьют не учеников, а соперников. Но Тэхён среагировал почти инстинктивно: корпус ушёл в сторону, левая рука поднялась на блок, а правая мгновенно перехватила запястье альфы, отводя удар в сторону. Всё произошло за секунду — чётко, уверенно, без дрожи и колебаний. Чонгук застыл на месте, позволив себе короткий выдох и прищур, в котором проскользнул интерес. — Неплохо, — бросил он, качнув головой. — Поднимайся на ринг. На ринг они поднялись только под гул вентиляции и рваный ритм собственного дыхания. Тэхён стоял в углу, наматывая на запястья бинты, и смотрел на Чонгука спокойно, даже слишком. Альфа же, вытирая полотенцем шею и разминая пальцы, смотрел с интересом, почти с ленивым презрением, как будто не до конца верил, что этот омега действительно готов драться, а не просто пришёл похвастаться характером. — Можешь ещё уйти, — бросил он, крутя перчатку в пальцах. — Пока нос и зубы целы. — Уйти? — Тэхён усмехнулся, не меняя выражения лица. — А я думал, это вы сейчас передумаете, когда я вам в корпус заеду. Чонгук хмыкнул, поднёс перчатку к подбородку, поправил стойку и без команды, без лишнего предупреждения, резко пошёл вперёд, сокращая дистанцию. Его тело двигалось быстро и чётко, как заведённая пружина: шаг — и удар, направленный прямо в плечо, с силой, что могла бы сбить с ног любого, кто отвлёкся. Но Тэхён не из таких. Он отбил удар, корпусом ушёл влево, резко пробил по защите в ответ, и их движения слились в короткий грубый ритм — без лишней грации, но с ощущением реального боя. — Неплохо, — выдохнул Чонгук, снова атакуя, на этот раз в печень. — Я прям чувствую твою злость. Проблемы в личной жизни? — Не ваше дело, — сквозь сжатые зубы выдал Тэхён, ловко перехватывая перчатку и разворачивая корпус противника, чтобы ударить в ответ. Они двигались по кругу, вымеряя расстояние и дыхание, почти не говоря, но каждое слово, каждая усмешка Чонгука звучала как провокация. Он бил жёстко, сдержанно, без показухи, а Тэхён не отставал, не уступал ни в реакции, ни в темпе, хотя в его взгляде читалось напряжение куда глубже физической борьбы. — Ты пришёл сюда, потому что хочешь почувствовать себя на нужном месте, — бросил Чонгук в короткой паузе между атаками. — Злость лезет вперёд силы. Тебя кто-то сломал… или, наоборот, придал больше уверенности в себе? Ответом стал удар — резкий, боковой, с точным попаданием в рёбра, от которого Чонгук едва заметно качнулся, затем выровнялся и снова усмехнулся. — Моя личная жизнь вас не касается, тренер Чон, — тяжело дыша, сказал омега. — Но я здесь и правда чувствую себя как рыба в воде. Ещё несколько обменов, короткая серия от Тэхёна, быстрый ответ Чонгука — и воздух в зале словно сам сгущался, наблюдая за их поединком. Когда тренер у стены дал знак и всё стихло, они оба остановились, не сразу отпуская напряжение в плечах. Чонгук выпрямился, вытер лоб запястьем и, глядя на Тэхёна с той самой полуухмылкой, которая всё это время не сходила с его лица, произнёс: — Жду в пятницу. Опоздаешь — можешь больше не приходить.

****

С самого утра дождь лил как из ведра — весна щедро лишала горожан спокойствия, «радовала» частыми ливнями, которые могли начаться в любую минуту. Сейчас был вечер, и на улицах почти не оставалось людей — только редкие прохожие, которые, судя по всему, спешили по очень важным делам. У Ким Тэхёна было как раз такое дело: срочное и важное именно для него, ведь по графику у него сегодня тренировка, и пропускать её он не собирался, даже если пришлось бы плыть в зал на лодке. Как обычно, он немного не рассчитал время, поэтому уже привычно спешил, переводя дыхание после быстрых шагов и ругая под нос погоду и себя за то, что снова опоздал на автобус. Когда омега, наконец, добрался до здания боксёрского клуба, он был промокший до нитки, продрогший и злой, но всё же испытал странное облегчение, едва тёплый воздух помещения окутал его кожу. Быстро отметившись у стойки ресепшена, он направился в раздевалку, где первым делом стянул насквозь промокшее худи, с трудом стаскивая его через голову, и забросил в шкафчик. Хорошо, что он всегда носил с собой запасную футболку — пусть и тонкую, но сухую, — в которой хотя бы не чувствовал себя выжатой тряпкой. Другого выбора всё равно не оставалось: он точно не собирался идти обратно домой в мокрой одежде. Тэхён быстро переоделся в спортивные шорты, замотал руки в свежие бинты, взял из сумки перчатки и вышел в зал. Людей сегодня было немного — большинство, видимо, предпочло отсидеться дома — и Тэхён только оглядел помещение, прежде чем заметил в дальнем углу Чонгука, стоящего, опершись плечом о стену и разговаривающего по телефону. Рядом с ним стоял Минхо — тот самый альфа, с которым Тэхён часто тренировался и которого уже мог бы назвать хорошим другом: за пределами ринга они нередко болтали по пути домой или вместе перекусывали. — Добрый вечер, — сказал Тэхён, подходя к ближайшему окну и ставя на подоконник бутылку воды, чувствуя, как с волос ещё капает на майку. — Добрый, — отозвался Чонгук, убирая телефон и поднимая на него взгляд. — Ты сегодня раньше обычного. — Ливень заставил устроить внеплановую пробежку, — ответил Тэхён, разминая шею. — Автобусы? Такси? — уточнил Чонгук, опираясь о подоконник. — Автобус то ли не приехал, то ли я его пропустил, а такси — это лишние деньги, которых жалко на пару кварталов. — И ты решил промокнуть до костей и завтра лежать с соплями? — приподнял бровь Чонгук, глядя в упор. — Во-первых, весна на улице, не зима, — Тэхён натянул перчатки, — во-вторых, у меня сменка есть. Чонгук несколько секунд молчал, глядя куда-то вглубь зала. — Как скажешь, — наконец бросил он и хлопнул в ладони. — Начинаем! — Привет, — Минхо подошёл ближе, кивнул и легко хлопнул Тэхёна перчаткой по плечу, пропуская его первым к рингу, — готов к тренировке? — Готовь задницу, Минхо, — без тени стеснения ответил улыбающийся Ким, перелезая через ограждение ринга и подмигивая напоследок, — сегодня будет жарко. — Начали! Минхо сделал первый осторожный выпад, проверяя реакцию, но Тэхён легко отбил его перчаткой, при этом корпусом чуть ушёл в сторону. Вторая попытка была резче, почти что серия, и тут Чонгук хмыкнул, наблюдая, как Ким вместо привычной защиты резко пошёл вперёд, сокращая дистанцию и отвечая двумя короткими ударами в корпус. — Вот, — произнёс Чонгук чуть громче, чтобы было слышно через хлёсткие звуки соприкосновения перчаток, — так и надо. Не отскакивай, если уверен в движении, но не забывай про левую руку, она у тебя всё время падает, как только начинаешь атаковать. Минхо не стал отступать, наоборот, сразу добавил темп и начал давить, вынуждая Тэхёна прижиматься к канатам. Именно у них есть особое правило: в лицо не бить, поэтому и капы часто не надевают. Они двигались быстро, на ринге было слышно только дыхание и резкие удары, и Чонгук несколько раз, проходя мимо, останавливался, чтобы дать короткий комментарий. — У тебя темп хороший, Ким, но не гонись за количеством ударов, — он крикнул, чтобы Ким слышал лучше, — точность и контроль самое важное. Вы же не балерины, чёрт возьми! Минхо сделал шаг назад, давая возможность снова занять центр, а Тэхён, воспользовавшись этим, резко сменил направление и пробил серию по корпусу, вынуждая противника чуть согнуться. Чонгук с коротким одобрительным кивком продолжил обход ринга, иногда бросая сухие фразы вроде: «Держи руки выше» или «Не забывай про блок». Он наблюдал за Тэхёном уже не первую тренировку и видел в нём не только желание бить. Омега явно хотел что-то кому-то доказать. В его взгляде горел огонь, который Чонгук слишком хорошо знал. Чонгук вспомнил. Когда-то и он сам был таким. С самого детства его называли проблемным ребёнком: слишком диким, злым, упрямым. Отец-пьяница быстро исчез из их жизни, а мать, которая пыталась его удержать, сломалась от одиночества и бесконечной работы. Чонгук мотался по улицам, дрался в подворотнях, воровал еду и каждый день убеждался, что он никому не нужен. В семнадцать лет он окончательно связался с плохой компанией. Всё могло закончиться куда хуже, если бы той ночью, когда они с приятелями полезли воровать в секцию бокса, не вышел сам тренер, задержавшийся на работе немного дольше обычного. Мужчина не стал вызывать полицию. Он просто протянул ему перчатки и сказал, что если уж так хочется что-то ломать, пусть это будет груша, а не вещи и люди. Тогда Чонгук впервые в жизни почувствовал, что хоть где-то нужен. Прошло чуть больше тринадцати лет. Теперь он сам стал тем тренером, который буквально живёт в зале. Приходит домой поздно ночью и уходит обратно на работу рано утром. Он держался за это, потому что зал был единственным местом, где всё оставалось под контролем. Ведь за пределами ринга мир по-прежнему казался хаотичным и чужим. Были и другие раны. Когда он начал заниматься боксом всерьёз, у него был шанс выйти на профессиональный уровень. Он готовился к большому бою, который мог всё изменить, но за три дня до турнира тренер, ставший ему как отец, умер от сердечного приступа прямо в зале. Чонгук так и не смог простить себе, что ушёл домой раньше и не был рядом. После этого он отказался от официальных выступлений и стал тем, кто тренирует других. Почему он узнал себя в Тэхёне? Потому что видел ту же смесь упрямства и злости на весь мир, а может, на конкретного человека. С первого взгляда Чонгук понял: этот омега пришёл сюда не просто драться, а избавиться от своей боли. Это странное узнавание сбивало его с привычной холодности. С каждым днём ему становилось всё труднее сохранять дистанцию. А ещё… ещё Тэхен был красивым, даже очень. Чонгук мог сколько угодно твердить себе, что это не имеет значения, что он здесь только как тренер и больше никак, но стоило омеге поднимать на него взгляд карих глаз, как что-то внутри едва заметно сдвигалось. Альфа злился на это ощущение и старался не показывать ни малейшего признака интереса. Он не мог понять, как этот упрямый омега мог так глубоко поселиться в его сердце. Но каждый раз, когда Тэхён заходил в зал, Чонгук ловил себя на том, что задерживает взгляд на нём дольше, чем должен. Через несколько минут ритм немного сбавился, и стало заметно, что оба уже начали выдыхаться, но ни один не собирался признавать усталость. Спустя некоторое время Чонгук, прислонившись локтем к верхнему канату, сказал, чтобы те ещё немного поработали в таком темпе, а потом дал знак закончить раунд. Полтора часа спустя после финального раунда Чонгук коротко посмотрел на них, перекинул своё полотенце через шею и бросил: — На сегодня свободны, — сказал он, прежде чем развернуться и быстро пойти к выходу из зала. Тэхён ещё несколько минут стоял, глубоко дыша и попутно обмениваясь парочкой фраз с Минхо. Потом они вместе направились в раздевалку, как всегда чувствуя приятную усталость в теле. Тэхён открыл свой шкафчик уже с уверенностью, что вещи внутри такие же мокрые, какими он их и оставил. Каким образом они могли высохнуть в холодном металлическом шкафу, в который даже воздух толком не поступает? Никак. Но, открыв дверцу, он почти сразу замер, уставившись на аккуратно сложенный пакет, который точно не принадлежал ему. Первая мысль была простая — что за чёрт, а вторая куда более настороженная — кто вообще мог сюда залезть, если ключ от замка он никогда не вынимал из кармана своих шорт? — Это не ты оставил? — спросил он, показывая пакет Минхо, который, похоже, уже почти собрался уходить и, как всегда, со скоростью пули переоделся. — Нет, — тот мотнул головой и для убедительности добавил, — я же всё время был с тобой. Тэхён прожигал взглядом пакет в руках, будто ожидая, что тот сам объяснит, что внутри и кто его принёс. — Может, это твой, и ты просто забыл? — усмехнулся Минхо, явно наслаждаясь ситуацией. — Ну конечно, — фыркнул Тэхён, саркастично закатывая глаза, — я же склерозом страдаю. — Ну, тогда поздравляю, у тебя явно появился тайный поклонник, — сказал альфа, уже подходя к двери, и, обернувшись на ходу, бросил, — Так, всё, я пошел, пока! — Пока… — машинально ответил Тэхён и только тогда решился открыть пакет. Внутри оказался сложенный худи и спортивные штаны. Он достал их, не до конца понимая, зачем поднёс ткань ближе к лицу, втягивая знакомый запах. Сердце почему-то пропустило удар. Этот запах… Этот аромат он не спутал бы ни с чем — лёгкий запах горького шоколада, который всегда чувствовал, когда рядом стоял Чонгук. И только теперь он понял, почему это здесь. Он же сказал, что у него есть сменка. Зачем тогда Чонгук дал ему свою одежду? А если у альфы теперь нет ничего тёплого, чтобы надеть? Он надеялся на обратное. Тэхён выдохнул, чувствуя, как у него внутри поднимается странное, немного щемящее тепло. Одно он понимал точно: он был благодарен Чонгуку за то, что тот не дал ему продрогнуть в холодный поздний вечер. Тэхён усмехнулся, покачав головой. Теперь он точно не простудится.

****

Гудки прерываются на втором сигнале, и Тэхён, уткнувшись в подушку, нехотя дотягивается до телефона. Экран светится именем Чимина, и он сразу принимает вызов, даже не здороваясь. — Я в магазине, — говорит Чимин с лёгким раздражением в голосе. На фоне слышен шорох пакетов и приглушённый гул магазина. — Ты определился, что тебе купить, или я снова должен угадывать твоё настроение? Тэхён в это время лежит на кровати, уткнувшись щекой в подушку, и, не меняя положения, чуть двигает рукой, чтобы прижать телефон плотнее к уху. По плану у них с Чимином сегодня вечер фильмов и вредной еды. Они не часто такое устраивают, но пару раз в неделю — точно. — Ты каждый раз забываешь, кто из нас лучше в выборе вкусненького, Тэ. Ладно, возьму и чипсы, и печенье, и, может быть, ещё что-то, чтобы заткнуть тебе рот, когда ты начнёшь ныть в середине фильма, — бурчит Чимин, а потом добавляет: — Это всё? — Вроде да, — Тэхён лениво тянется, чтобы поправить одеяло. — Я пока ноутбук достану и настрою. Спасибо. Они отключаются, и в комнате сразу становится тише. Тэхён откладывает телефон на подушку и уже направляется в другую комнату за ноутбуком, как вдруг замирает. Его глаза округляются, он возвращается в спальню, хватает мобильный и быстро набирает Чимина снова. — Что на этот раз? — отвечает тот без приветствия, с той самой интонацией человека, который чувствует, что сейчас будет какая-то фигня. — Если ты опять передумал насчёт вкуса чипсов, я тебя пришибу прямо пакетом. — Я не сказал тебе про газировку! — восклицает Тэхён. — Я хочу колу. Самую обычную, с сахаром. Не диетическую, не лайм, не вишню. Просто чёртову колу. — Ты уверен, что не забыл ещё что-нибудь? Может, свечи, плед и массажное масло? — с ехидством переспрашивает Чимин, но потом уже мягче добавляет: — Ладно-ладно, колу запомнил. Это точно всё? — Точно, — отвечает Тэхён, делая глубокий вдох. — Колу, чипсы, сладкое и что-нибудь, чтобы заткнуть мне рот. Всё. Больше ничего не надо. — Через двадцать минут буду у тебя. Жди с раскрытым пледом, принц, — и на этих словах звонок завершается. Вечер медленно опускался на Пусан, город понемногу замирал под тёплым светом окон, а в комнате Тэхёна царила своя особая атмосфера уюта и лени: они с Чимином развалились на широкой кровати, окружённые горами пакетов с чипсами, крекерами и конфетами, и без особого энтузиазма смотрели фильм, который, как им казалось вчера, был очень даже многообещающим. Чимин, хрустя очередной горстью чипсов, периодически зевал, поглядывая на экран с явным скепсисом, в то время как Тэхён, хоть и был сосредоточен на сюжете, ловил себя на мысли, что сам фильм его не особенно цепляет — но, впрочем, это было вполне терпимо, если учитывать, с кем именно он проводит этот вечер. В такие моменты Тэхён ощущал почти физическое облегчение — быть подальше от университета, лекций, дурацких дедлайнов и вообще от всех, кто хоть как-то требовал от него сосредоточенности. Чимин был рядом — как всегда, с самого детства, с той самой начальной школы, где они впервые сели за одну парту и больше уже не разлучались: учились в одном классе, выбирали схожие интересы, поступили на одну программу в университете — и с тех пор только крепче держались друг за друга. В Тэхёне всегда жила тихая уверенность, что, как бы ни сложилась жизнь, Чимин останется тем самым человеком, с которым можно молчать, ссориться, смеяться и — самое главное — возвращаться в себя. Где-то ближе к середине фильма, когда на экране вяло развивалась очередная сцена, Чимин резко прервал затянувшееся молчание, зевнув так демонстративно, будто ему срочно требовался воздух поинтереснее: — Фу, кто выбрал такую хрень? — пробурчал он, не скрываясь. — Даже не знаю, Чим, кто мне вчера весь день нудил, что мы обязаны это посмотреть, — усмехнулся Тэхён, забрасывая себе в рот пару чипсов. — Это было вчера. Тогда трейлер казался живым, а сейчас… это фильм для сна, честное слово. Сюжет — тоска смертная. — Согласен. У меня уже глаза слипаются. Чимин щурится, берёт пульт, ставит фильм на паузу и вдруг поворачивается к Тэхёну с видом человека, который вот-вот начнёт задавать неудобные вопросы: — Давай лучше о чём-то поинтереснее поговорим… Например, как там твой бокс? А тренер? Подожди… дай угадаю: горячий, татуированный альфа, пирсинг в брови, вены на руках и голос, от которого мурашки? — Он выгибает брови и изображает заговорщицкую ухмылку. Тэхён на секунду завис — и чертыхнулся про себя. Потому что описание, выданное Чимином, чертовски точно совпало с образом Чон Чонгука. Такое ощущение, что тот действительно его видел, хотя это вряд ли. Чимин, как всегда, бьёт в точку. — Ага, — коротко бросил Тэхён, надеясь, что на этом всё закончится. — Что «ага»? — Чимин моментально подался вперёд, чуть ли не сверкая глазами. — Тренер Чон именно такой, каким ты его описал, — подтвердил Тэхён, стараясь не выдать слишком много своих мыслей, — а тренировки как глоток свежего воздуха, — правда, от которой аж на душе теплее становится. На самом деле, он уже больше месяца ходил на тренировки, и хоть Чонгук сам редко вставал на ринг, всё равно успел произвести на него определённое впечатление. Вместо постоянных спаррингов с тренером Тэхёну он поставил соперника альфу Минхо, с которым было интересно и динамично работать: тот не жалел сил, не делал поблажек, а значит — заставлял выкладываться по полной. И Тэхён не жаловался — в боксе он будто обретал прежнего себя, как будто тело и мышцы сами вспоминали, как двигаться, а голова включалась в нужный режим, где не оставалось места для мыслей — только действия и контроль. Он снова был в своей стихии. Что касается самого Чонгука — тот был в зале всегда. В прямом смысле — всегда. Казалось, он там живёт. Он смотрел на Тэхёна свысока, не комментировал его пол, не позволял себе унизительных замечаний. Только холодный, чёткий тон и короткие инструкции по делу. Но, чёрт возьми, этого уже хватило, чтобы он поселился в голове. А природный запах горького шоколада глубоко засел в лёгких омеги, заставляя каждый раз вспоминать о его владельце. А ещё то худи, которое ему дал альфа… В тот день, идя домой, он глубоко вдыхал запах, исходящий от ткани, и просто не мог оторваться. Не зависим ли он случайно?.. Чонгук всегда был уверенным, выносливым, спокойным — с такой внутренней силой, что она чувствовалась даже тогда, когда он просто стоял у каната. Тэхён уважал его — и не хотел, чтобы что-то испортило этот нейтральный, но стабильный контакт тренера и подчиненного. — Так, подожди, — протянул Чимин, явно не удовлетворённый сухими ответами, — ты ходишь туда почти месяц и до сих пор не рассказал, что у тебя тренер — ходячий омега-кошмар? — Он просто тренер, Чим, не надо. — Ага-ага. Просто тренер. И ты просто молча пялишься на него между подходами, да? Тэхён фыркнул и покачал головой, стараясь не рассмеяться. Чимина явно несёт не в ту сторону. — С чего ты взял? — Как с чего? — Пак сделал удивлённое лицо. — Я не раз замечал, как ты часто ходишь такой задумчивый, будто в голове крутится только голый торс твоего Чона. — Он не мой. И вообще, после расставания я не хочу снова наступать на те же грабли. Хватит с меня альф. На последних словах голос Тэхёна немного притих. Он не любил вспоминать свои прошлые отношения, которые принесли немало боли. Он не хотел бы снова пережить такое. — Но он ведь такой же, как ты: тоже любит бокс. У вас одинаковые интересы. Возможно, всё-таки стоит приглядеться к нему? — Не знаю, Чим. Я запутался в себе, — Ким теребил пальцами край футболки. — И, возможно, я вовсе не симпатичен ему. С чего мне лезть к Чонгуку, если это не взаимно? — Сидеть сложа руки — тоже не выход. Возможно, он уже давно дрочит у себя в спальне, представляя тебя, — Чимин заиграл бровями. — Ну ты и сказочник, Чим, — усмехнулся Тэхён, — а ещё пошляк. Слова Чимина звучали бессмысленно. Если бы он хоть чуточку нравился Чонгуку, тот хоть как-то иначе — не как с учеником — начал бы себя вести и проявлять симпатию, что ли. — Почему сразу сказочник? Жизнь, между прочим, штука непредсказуемая, — Чимин деловито поднял указательный палец вверх. — Я ещё на свадьбе у вас попляшу. Вот увидишь! Тэхён только закатил глаза. Его друг, как всегда, неисправим.

****

Ещё с утра Тэхёну было плохо. Течка застала его врасплох без привычного предупреждения в виде ноющей тяжести внизу живота или колебаний температуры тела. Он никогда не любил этот период у омег, считал его слабостью и ненавидел ощущение потери контроля. Всё в теле начинало работать против тебя, мысли крутились лишь вокруг члена альфы, раздражительность сменялась тупой апатией, а на фоне этого начинали приходить навязчивые импульсы, от которых хотелось избавиться любой ценой. Во время отношений с Сону он переносил этот период легко, потому что альфа всегда помогал ему. Но после расставания он практически сразу начал принимать блокаторы в больших дозах, игнорируя все инструкции врача. Ему прямо сказали, что при длительном и неконтролируемом приёме таких доз может исчезнуть естественный запах, а затем и течки вовсе прекратятся, что в итоге чревато гормональными нарушениями и бесплодием. Однако это его не остановило. Желание сохранить контроль над собственным телом и не стать заложником природы было сильнее страха перед возможными последствиями. Утром он выпил две таблетки подавителей запаха, проверил содержимое спортивной сумки (главное — не забыть перчатки и бинты) и, забросив её на плечо, вышел из квартиры. Он не собирался отменять тренировку. Какая бы ни была причина — личная или физиологическая — он не хотел сидеть дома, отказываясь от любимого дела. Пропуск означал слабость, а он слишком долго доказывал самому себе, что в состоянии держать темп, несмотря ни на что. Возможно, решение идти в зал, где почти все были альфами, было не самым разумным, но он полагался на блокаторы, которые должны были перекрыть феромоны хотя бы на три-четыре часа — ровно до конца занятия. Он не чувствовал себя уверенно, но у него не было выбора. Подавленное состояние, тяжесть в теле и спутанные мысли — всё это не отменяло того, что спорт стал для него единственным способом чувствовать себя настоящим и живым. Он должен был прийти. Просто потому, что иначе снова начнёт разваливаться изнутри.

****

— Соберись, Ким! Ты снова пропускаешь! — крикнул Чонгук, когда Тэхён в очередной раз отступил назад после неудачного выпада. Пот струился по его спине и лбу, одежда прилипала к телу, а глухая тянущая боль внизу живота всё больше отвлекала от происходящего. Зал практически опустел — остались только он, его соперник Минхо, Чонгук и ещё пара альф, которые, судя по всему, собирались уходить в ближайшие минуты. Тэхён попытался сосредоточиться, сделал очередной выпад, вложив в него остатки сил, затем нанёс удар, но снова промахнулся и пропустил мощный боковой кулак в грудь. Потеряв равновесие, он упал на колени и опёрся руками в пол. Омега погружался в ритм зала, как в пульсирующую вену жизни. Стук перчаток по грушам — мерный такт его нового сердца. Запах — густой коктейль из окисляющегося пота, старой кожи, резины и подошв, адреналиновой пыли — стал его дыханием. Он работал все с тем же Минхо, альфой, чьи движения были отточены до безупречной геометрии удара, лишенной малейшего намека на снисходительность. Тот видел в нем соперника, чистого и простого. Но стены этого храма силы, пропитанные амбициями и потом, отражали весь спектр человеческого высокомерия. И самой гулкой, самой отравляющей нотой в этом хоре был Хансоль. Он возвышался у канатов, как готический монумент из плоти — плечи, высеченные из гранита, шея, толщиной с бычий хребет, взгляд, скользящий сверху вниз, с вечной усмешкой циркового зрителя перед клеткой с диковинкой. Бывший полупрофи, он нес на себе шрамы настоящих боев и тяжелую поступь непоколебимой уверенности в своей кастовой привилегии. Его комментарии, брошенные негромко, но рассчитанно — как нож в бок — долетали до Тэхёна сквозь гул зала: «Ну и кому нужны эти омежкины пляски?», — голос вязкий, медовый от фальшивого добродушия. «Совсем скучно стало? Игрушечные войнушки завел? Смотри-ка, как старается бедняжка. Суетится, как мышка. Настоящий боец экономит силы, он — как гора. Незыблемый.» «Подумаешь, юркость. Пыль в глаза пускает. Настоящая мощь — когда ударом землю сдвигаешь. Не для таких неженок.» Минхо, погруженный в ритм спарринга, делал вид, что глух. Чонгук, чье лицо обычно было непроницаемо, как маска самурая, лишь чуть напрягал квадрат челюсти, но молчал. А Тэхён чувствовал каждый укол. Это не был просто троллинг. Это была система. Древний, незыблемый порядок, где его место было предписано природой: хрупкий сосуд для ласки, хранитель очага, существо, чья сила — в покорности, а не в кулаках. Каждое слово Хансоля било не в уши, а в основание его возрождающейся веры в себя. Оно будило эхо — голос Сону: «Ты должен быть нежным». Эхо общества: «Омегам не место здесь». Эхо его собственных, когда-то допущенных сомнений: «А может, они правы?». И вот после особенно ядовитой стрелы: «Игрушки наскучат, омежка, когда первый по-настоящему треснет. Жалко будет, ага… Хрупкое создание…», — Чонгук оторвался от мешка. Не рывком. С ледяной смертоносной плавностью акулы, учуявшей кровь. Его перчатки шлепнули по бедрам — звук, разрезавший зал. Внезапная гробовая тишина. Даже вентиляция, вечно гудящая в углу, замерла, будто втянула воздух. — Хансоль, — голос тренера был низким, ровным, но в нём звенела закалённая в тысяче огней сталь, готовая перерубить что угодно. — Тебе приелось наблюдать за трудом других? Или твоя невостребованная мудрость ищет выхода? Хансоль лениво расправил плечи, его ухмылка растянулась, обнажая желтоватые зубы. Наглость каплями сочилась из каждого жеста. — Мудрость, говоришь? Да просто забавляюсь. Омега на ринге… — он жестом, полным презрения, махнул в сторону Тэхёна, залитого потом после изматывающей серии, — все равно что бабочка, бьющаяся о стекло, — Трогательно. Жалко. Но к настоящему делу — никакого отношения. Куколки бы ему вязать. Тишина сгустилась, как смола. Чонгук двинулся к рингу. Не шагал. Плыл. С хищной, неспешной грацией. Его взгляд, острый как скальпель, скользнул по Тэхёну — по впалым от усталости щекам, по каплям, стекающим с острых скул, по перехваченным бинтами кулакам, сжатым до побелевших костяшек. Но остановился не на лице. Он пронзил его, увидев карту напряжения в каждой жилке, дрожь воли под кожей, тлеющий уголь гнева в глубине глаз. — Тэхён, — прозвучало громко, отчетливо, чтобы эхо ударило в стены. — Этот человек полагает, что твоя страсть к кулакам — детская забава. Что твое присутствие здесь — подачка, снисхождение сильного к слабому. — Чонгук сделал паузу, давая каждому слову, как пуле, достичь цели. — Он считает, что ты играешь в чужую игру, на чужом поле, по чужим правилам, для которых не рожден. — Еще пауза. Воздух звенел от напряжения. — Ты хочешь показать ему Истину? Доказать, что этот ринг — твоя стихия? Что каждый твой удар — высеченная в боли правда твоего существа? Что сила — не в метке на шее, а здесь? — Он ударил себя кулаком в грудь с такой силой, что эхо разнеслось по залу. — В твоем праве быть? В твоем праве стоять? Воздух обжег Тэхёну легкие не жаром, а арктическим холодом ясности. Это был не вызов на потасовку. Это был выбор на развилке судьбы. Отступить в тень сомнений, согнувшись под ярлыком? Или шагнуть в свет, навстречу себе — тому самому, подлинному, которого пытались замуровать в стене чужих ожиданий? Он выпрямил спину до предела, ощутив под слоями бинтов шершавые, родные мозоли — карты его десятилетнего странствия по дороге силы. Глаза, обычно столь выразительные, сузились до щелочек-кинжалов, и в них вспыхнул тот самый дерзкий, неугасимый огонь Прометея, который не видел давно никто, даже он сам. — Да, — голос его прозвучал хрипло, содранно, но непреклонно, как удар боевого молота о щит. Головная боль и жгучая тяжесть внизу живота притупились адреналином, который бурлил в крови. — Хочу. Доказать. Себе. Ему. Всем теням прошлого. Всем голосам в голове. Всему миру. Чонгук кивнул. Один раз. Коротко. Жестко. Как отсечение головы. Но в то же время тепло, смотря на Тэхёна. Его взгляд, холодный и всевидящий, как око орла, переместился на Хансоля. — Будет. Хансоль, на ринг. Продемонстрируй нам сие «настоящее дело» по твоему разумению. Три раунда. Без скидок на хрупкость. Без пощады к нежности. Без фарса жалости. — Это не было вызовом. Это был приговор. Приговор, вынесенный вековому предрассудку. Хансоль громко фыркнул, довольство раздуло его ноздри. — Договорились, Чон. Только помни — я не ответчик, если омежке крышка. Хотя… — он похабно толкнул бедрами воздух, вызывая сдержанный смешок у пары зевак, — может, ему это даже в кайф? Они же такие… чувствительные. Ринг стал алтарем. Центром вселенной, где должна была свершиться жертва иллюзий. Любое движение в зале замерло. Минхо застыл у своего мешка, лицо — каменная маска древнего воина, но глаза полыхали холодным синим пламенем. Минджун — один из постоянных посетителей зала, оторвался от мерцающего экрана, скрестив руки на груди, его обычно ироничный взгляд стал острым, наблюдательным. Пара других альф, тренировавшихся вдалеке, сомкнула ряды у ринга. Даже свет будто сгустился, выхватывая квадрат боя из полумрака. Тэхён сделал глубокий, дрожащий вдох. Воздух был густым, тяжелым, как ртуть — смесью родного аромата пота, кожи, резины… и чего-то нового, чужого, агрессивного — запаха Хансоля, пахнущего сырым мясом, дешевым одеколоном и непоколебимой спесью. Но страха не было. Пришло состояние чистого потока. Ледяная алмазная концентрация. Он не просто будет бить. Он будет сражаться за право дышать полной грудью. За право занимать это пространство своим телом, своей волей. За отца, чьи наставления стучали в его висках маршем. За все украденные годы ложной любви, за каждый удар по его самоуважению, за каждую слезу стыда. Он был сосудом, наполненным не яростью, а холодной, отточенной бритвой абсолютной решимости. Гонг! Хансоль двинулся вперед, как разъяренный носорог, уверенный в своем праве сокрушать. Его джебы были тяжелыми, тупыми таранами, летящими в голову с единственной целью — сбить с ног, растоптать сразу. Тэхён ожил. Его ноги — пружины, смазанные адреналином — задвигались. «Ноги — твой фундамент. Быстрота — твоя крепость и твой меч», — эхом прозвучал в голове голос отца. Он уворачивался, скользил, как тень по воде, блокировал, ощущая глухую волну чужой силы, пронизывающую перчатки, бинты и доходящую до самых костей предплечий. Хансоль не играл. Он методично, с тупой жестокостью пытался сломать, раздавить, превратить в пыль. Его ухмылка была немым криком: «Видишь? Ты — ничто. Твое место — у моих ног». — Не застывай! Движение! — рев Чонгука с угла пробил гул в ушах, как набатный колокол. — Он — скала! Ты — река! Огибай! Бей на отходе! Корпус! Солнечное сплетение! Печень! Тэхён внял. Он перестал отступать. Начал двигаться по кругу, как призрак, как вихрь, несущий лезвия, заходя Хансолю в слепую зону. Его удары — не сокрушительные, но острые, как иглы дикобраза, точные, как лазер, били прямо в цель: по печени, по плавающим ребрам, по солнечному сплетению. Сухой, частый стук перчаток о плотную плоть, как барабанная дробь его восстания. Хансоль зафыркал, как разъяренный кабан, попавший в капкан. Его удары стали размашистее, теряя прицельность, тратя силу впустую. Тэхён пропустил чудовищный боковой в корпус — воздух вырвался со стоном агонии, мир померк, ноги подкосились. Но он не упал. Отшатнулся, впился подошвами в настил ринга, как якорями, и тут же на выдохе вколотил ответную серию в голову: левый хук в челюсть — правый прямой в нос — левый апперкот в подбородок. Хансоль ахнул, захлебнувшись собственной кровью, рефлекторно прикрылся, отступив под градом ударов! — Так его, Тэ! Держи! — прорезал тишину сдавленный крик Минхо. В нем звучало не просто одобрение — дикое ликование освобождения. Второй раунд. Усталость навалилась свинцовой плитой, жгла лёгкие раскалёнными щипцами, гнала тёмные пятна перед глазами. Разгорающаяся пламенем боли, которым сопровождается период течки, также вносит определенные коррективы. Но ярость — холодная, кристально чистая, как родниковая вода в пустыне, — затопила его. Напоила каждую клетку, смыла боль. Хансоль, видя, что соперника просто так не сломить, опустился до грязи. Наступил на ногу в клинче и толкнул локтем в кадык. Его шепот, пропитанный желчью и потом, впивался в ухо сквозь шум крови: «Сдавайся, куколка. Ты выдохся. Зачем тебе эта мужская забава? Твое место — у плиты… или под альфой. На спине. Так тебе сподручнее». Каждое слово — раскалённый нож в шрамы от Сону. Но теперь оно не парализовало. Оно выжигало трусость дотла. Злость стала не огнем, а жидким азотом в жилах. Она давала не просто силы — сверхъестественную ясность восприятия. Потом поднял взгляд — через дымку усталости — на Чонгука. Прямиком на альфу, в чьи объятия тут же захотелось неразумно нырнуть, дабы насладиться собственным триумфом под покровом его тяжелых, но, несмотря на это, безумно теплых и успокаивающих рук. Тренер стоял у каната. Его лицо оставалось каменной маской. Но в глазах — этих вечных ледниках — бушевал вулкан. Не просто одобрение. Гордость. И что-то неизмеримо большее… признание себе самому. Он медленно, с достоинством древнего воина, кивнул. Один раз. Но для Тэхёна этот кивок значил больше всех корон мира. Это был ключ от клетки. От двери в настоящую жизнь. От себя. Хансоль застонал, приходя в чувство. Минхо помог ему подняться — тяжело, шатаясь, как пьяный. Ни тени снисходительности. В его мутном, затуманенном болью взгляде плавали осколки злобы, унижения… и тяжелое, неохотное прозрение. Он посмотрел на Тэхёна. Не свысока. Прямо. В упор. Потом молча кивнул. Коротко. Жест воина воину. Жест, перечеркивающий все слова, все предрассудки. Он развернулся и, не проронив ни звука, спустился с ринга, его мощная спина согнулась под невидимым грузом поражения не только тела, но и духа. Напряжение, как грязная, пропитанная потом и слезами рубаха, спало с Тэхёна. Он почувствовал невесомость парящей птицы. Он не просто выиграл спарринг. Он совершил акт самотворения. Доказал. Себе. Им. Всем призракам прошлого. Бокс был не спортом. Он был языком его бессмертной души. Стихией, где он родился заново из пепла. Чонгук подошел, когда Тэхён с дрожью в руках от адреналинового отлива расстегивал липучки перчаток. Пальцы не слушались. — Апперкот, — произнёс тренер, его голос был низким, хриплым, как скрежет камней. — Как учили. Чистый. Как слеза ребенка. Сильный. Как ураган. — Он сделал паузу, его взгляд стал бездонным, как ночное небо над океаном. — Это была не победа омеги над альфой. — Чонгук положил тяжелую, твердую ладонь Тэхёну на плечо. Прикосновение было якорем, маяком, печатью признания. — Это был триумф Человека над Тюрьмой Предрассудков. Запомни этот вкус свободы, Тэ. Вкуси его до дна. Впусти в каждую клетку. И носи в себе — всегда. Тэхён встретился с ним взглядом. В бездонных глазах Чонгука он увидел не просто тренера. Он увидел Бойца. Увидел Путника, прошедшего сквозь ад собственных битв. Увидел Свидетеля, который знал истинную цену этой победы. Знавал боль поражений. Знавал горечь предательства. Знавал тяжесть ярлыков. Понял. Без единого лишнего слова. Все. До самой сердцевины. — Запомню, — выдохнул Тэхён. Его голос дрожал, как тетива после выстрела, но был тверд как скала. И его улыбка — медленная, искренняя, ослепительная, как первый луч солнца после долгой полярной ночи, — была первой по-настоящему свободной улыбкой за всю его взрослую жизнь. Она озарила зал ярче всех прожекторов. И Чонгуку она понравилась. — На сегодня всё. Свободны, — прозвучал голос тренера. Тэхён поднялся с усилием, схватил свою бутылку с водой и направился в раздевалку. Следом зашёл Минхо, который также заканчивал тренировку. Тэхён сел на скамейку, запрокинул голову и на несколько секунд прикрыл глаза, позволяя телу немного расслабиться. — Тебе бы блокаторы выпить. Омегам в течку находиться в таком месте может быть опасно, — сказал Минхо, нарушая тишину. Тэхён открыл глаза и посмотрел на него. Его охватила тревога: неужели запах прорвался? Только не это. — Я выпил их, просто не рассчитал время действия, — коротко ответил он. — Прости, если создал тебе неудобства. — Всё в порядке. У меня, к счастью, нет чувствительности к течным, — спокойно сказал Минхо, укладывая одежду в сумку. — Но тебе стоит быть осторожнее. Я здесь не единственный альфа. — Спасибо, — тихо ответил Тэхён, не отводя взгляда. Минхо кивнул и направился к выходу. — До среды, Тэхён. — Пока. Когда дверь за альфой закрылась, Тэхён резко поднялся с места и принялся искать блокаторы в сумке. Он проверял всё — основное отделение, внутренние карманы, боковые застёжки, но упаковки не было. Блокаторы остались дома. От осознания этого по телу пробежала дрожь. Он знал, что не сможет добраться до дома в таком состоянии. Боль в животе снова дала о себе знать новой волной, и Тэхён ощутил влажность сзади, где ткань брюк начала промокать. Он сжал живот руками, согнувшись от очередного спазма, лицо сморщилось от боли, в горле ком, а в глазах заблестели слёзы. Он чувствовал себя абсолютно уязвимым. Он опустился обратно на скамейку, надеясь, что если немного посидит, боль отступит. Однако этого не происходило. Боль только усиливалась, как и жжение внутри. По раздевалке уже явно распространился запах малиновых феромонов, и Тэхён знал — это конец. Он не знал, сколько времени сидел вот так, согнувшись, но когда наконец собрался уходить, дверь в раздевалку распахнулась, и в помещение быстро вошёл Чонгук, плотно закрыв за собой дверь. — Чонгук? — Тэхён удивился. — Что-то случилось? Почему вы ещё не дома? — Я хотел спросить тебя о том же, Тэхён. Ты уже как час назад должен был уйти. — Я… я уже собирался, — ответил омега, чувствуя, как реакция альфы на запах только усиливает внутреннее напряжение, а низ живота стягивает в плотный узел. — У тебя течка, — спокойно констатировал факт Чонгук. — Прошу прощения. Я сейчас уйду, — проговорил Тэхён, с трудом справляясь с выражением лица и стараясь не показать боль, в спешке заталкивая вещи в сумку. Но не успел он застегнуть молнию, как ощутил тёплое дыхание у самого уха.

Thomas Larosa: Scream My Name

— Ты правда хочешь уйти? — спросил Чонгук низким голосом, приближаясь и проведя носом по шее, где запах чувствовался сильнее всего. У Тэхёна по телу прошли мурашки, влага между ног стала более ощутимой, а пульсация внутри — невыносимой. Руки Чонгука легли на его талию, двигались вверх и вниз, как будто оценивая реакцию тела. — Скажи, чего ты хочешь сейчас, Тэхён? Вместо ответа Тэхён развернулся и, перехватив инициативу, поцеловал альфу. Поцелуй получился резким, горячим и насыщенным. Языки сплелись, движения были быстрыми и требовательными. Чонгук прижал его ближе, и на секунду всё остальное перестало иметь значение. Когда Тэхён оторвался от губ альфы, между ними осталась тонкая нить слюны, и помутневшим взглядом он посмотрел Чонгуку прямо в глаза. — Это сойдёт за ответ? — спросил омега, тяжело дыша. Даже усталость от такого насыщенного боя куда-то мигом ушла. Чонгук лишь широко улыбнулся, обхватил его лицо ладонями и впился в губы омеги ещё одним поцелуем — глубоким, жадным, с полной уверенностью в том, что именно этого и желал. Как же долго он хотел почувствовать эти губы на вкус… Не отрываясь от губ Тэхёна, Чонгук крепко обхватил его руками под бёдра, заставляя омегу вскрикнуть от неожиданности. Поднял и уверенно усадил на широкий подоконник, который находился у дальней стены раздевалки. Холод стекла резко коснулся спины Тэхёна сквозь тонкую ткань футболки, и он инстинктивно вжался в него сильнее, чтобы удержать равновесие. Руки Чонгука остались на его бёдрах, и он будто специально удерживал его на месте, не давая отстраниться ни на сантиметр. — Ты с ума сошёл, — в самые губы прошептал Тэхён. — Но нам обоим это нравится. — Но нас же вся улица увидит. — На улице ночь, тебе правда важно, что кто-то нас увидит? Нет. Ему на это абсолютно фиолетово. Сейчас, в этот момент, Ким желал только одного — как можно быстрее почувствовать альфу в себе. Тэхён ощущал, как всё внутри отзывается на каждое движение альфы, как разум слабеет под натиском ощущений, а дыхание становится всё более частым. Когда губы Чонгука коснулись его шеи и начали скользить вниз к ключице, тело омеги вздрогнуло от чувствительности. В каждое прикосновение альфа будто вкладывал намерение и силу, от которых не оставалось и шанса на сопротивление. Край футболки был поддет, ткань легко соскользнула вверх, обнажив кожу, к которой тут же вернулись губы и ладони Чонгука. Его взгляд скользнул по телу омеги, задерживаясь на каждой детали, и в глазах появилась смесь восхищения и желания. Этот омега был олицетворением божества, спустившегося на землю в человеческом обличии. Пальцы Тэхёна утонули в волосах альфы, зацепившись за тёмные пряди, а тело покрылось мурашками от напряжения и контакта. Омега чувствовал, как внутри разгорается пламя, которому уже невозможно противостоять. Его руки остановились на плечах Чона, который продолжал хозяйничать языком у него на шее. — Чонгук… — выдохнул почти беззвучно. — Ты такой невероятный, малинка, я еле сдерживаюсь, чтобы не съесть тебя, — и продолжил, — сегодня ты был великолепен, малинка, я горжусь тобой… Тэ было приятно слышать такие слова в свой адрес. Особенно от человека, который давно тебе нравится. Щёки омеги предательски порозовели. Запах течного Тэхёна сводил Чонгука с ума. Малиновый аромат приятно оседал в лёгких, дурманя разум мужчины. Он точно в прошлом спас планету, раз может дотронуться к этому сексуальному и желанному телу омеги. Альфа отстранился и быстро скинул с себя футболку, позволив голодному взгляду Тэхёна скользнуть по своему рельефному торсу. Омега задержал дыхание, сглотнул вязкую слюну и опустил взгляд, чувствуя, как жар внизу живота только усиливается. Спустя время воздух в раздевалке стал плотным от смеси их запахов. Тэхён был уже без одежды, а Чонгук, убрав с себя последний элемент ткани, приблизился вплотную, прижимая омегу к себе так, чтобы тот хорошо почувствовал его возбуждение. В любой момент в раздевалку может войти кто угодно — даже сам Минхо, чтобы проверить, все ли разошлись. И если он увидит такое представление, во-первых, у Чонгука могут быть серьёзные проблемы, а во-вторых, Тэхён просто-напросто сгорит от стыда. Что они вообще творят?.. — Думаю, я больше никогда не приду на тренировки, — уткнувшись в плечо альфы, сквозь неровное дыхание прошептал Тэхён. — Не смогу смотреть тебе в глаза после всего этого. — Никогда не говори никогда, — ответил альфа, проводя языком по чувствительной коже шеи, а затем зарываясь носом в линию плеча. В этот момент всё, что чувствовал Тэхён, сводилось к одному — его тело на пределе, в паху пульсирует от напряжения, а спина от пота неприятно липнет к прохладному стеклу подоконника, на котором он продолжал сидеть, сжавшись от жара внутри. И, возможно, сейчас течка сильнее влияет на его действия и желания, но разум оставался ясным, и омега понимал, что во многом руководствовался и собственными чувствами. Чонгук ощущает, как член неприятно ноет, требуя ласки, требуя омегу. Так ещё эта блядская течка… она только подливает масла в огонь, заставляя альфу через силу заточить своего зверя в клетке, чтобы окончательно не сорваться. Чонгук медленно проникает одним пальцем в омегу, но тот неожиданно сам резко вынимает их из себя. — Обойдёмся без прелюдий. — Уверен? — изогнул бровь альфа, — я тебя очень хочу, правда, но и в садисты я не записывался. Ещё одно слово альфы, и Тэхёна просто разорвет на кусочки от мучительного ожидания. Благодаря течке он уже может без проблем принять альфу, не почувствовав при этом сильной боли. — Точно. — Защиты нет… Тэхён на миг задумался. Вот же блин. Он не готов к роли папы, точно не сейчас и не при таких обстоятельствах. — Только попробуй не выйти вовремя, я тебе член нахуй оторву. — Замётано.

Noah Cyrus feat. Xxxtentacion — Again(припев)

Тэхён разводит ноги в стороны, опираясь пятками о край подоконника, а Чонгук, получив зелёный свет, берёт свой член и приставляет головку к влажному анусу омеги, проталкиваясь сквозь сдавленное шипение Тэхёна только наполовину. — Ах-х, — в глазах у Тэхёна всё помутнело, а с уст вырвался первый протяжный стон. — Будь тише, малинка, — еле слышно сказал Чонгук, прикусив мочку уха омеги, — ты же не хочешь, чтобы нас услышали? Чтобы увидели, как я трахаю тебя до искр перед глазами? — М-м-не уже п-плев-в-ать, — выдавливает из себя слова Тэхён, чувствуя, как орган альфы распирает его изнутри. На лице Чонгука появилась хитрая улыбка. Он начал двигаться медленно, давая возможность привыкнуть, но уже через минуту ритм начал ускоряться: движения становились всё более точными, быстрыми и глубокими, заполняя собой до предела. — Даже если меня уволят? — Чтобы такого, — омега провёл рукой по накачанному бицепсу альфы, — квалифицированного, ах… тренера и… и уволили? Не думаю, — покачал головой. Чонгук начал ускорять темп толчков, попадая точно по чувствительному комочку нервов, заставляя Тэхёна вцепиться ноготками в чужую спину и в буквальном смысле подпрыгивать на подоконнике. — А, ах… если и уволят, ах… да, ещё! То ты, со своим годовым стажем, точно, ах… точно сможешь найти себе новую работу. — Твоя уверенность меня удивляет, Тэхён, — скалится Чонгук, тяжело дыша, — уже всё узнал обо мне? Звуки шлепков кожи о кожу разлетаются по помещению, а Тэхён закусил губу, сдерживая очередной громкий стон. — Только то, что было, мм-м, в анкете, и то, что ты… ах, что ты лучший тренер здесь, — не будет же Тэхён говорить, что обрыл весь интернет, читая каждую статью об известном Чон Чонгуке. Его путь как тренера, заслуги, победы… Его фото, в конце концов! Вы бы видели те снимки, где альфа в открытую демонстрирует своё сексуально-подкачанное тело… Глаз не оторвать! Омега даже сохранил парочку (он не извращенец, правда!), но альфе знать об этом не стоит. — Лучший, говоришь? — на лице альфы расцвела хитрая улыбка. Чонгук резко закидывает ноги Тэхёна себе на торс, затем подхватывает его под ягодицы и с глухим звуком припечатывает разгорячённое тело омеги спиной к гладкой поверхности одного из шкафчиков. — Тебя когда-нибудь трахали на весу, малинка? Тэхён только отрицательно качает головой, теряясь в ощущениях. Сейчас их точно услышат. Как такой грохот можно не услышать? Омега чувствует, как хватка Чонгука на его ягодицах становится сильнее, и в следующий момент его снова накрывает приятное чувство наполненности внутри. — Вот так, — низким басом говорит Чонгук, а его бедра, как пружина — раскачиваются и снова набирают скорость в проникновении, — значит, я буду первым, кто возьмет тебя в такой позе. — А-х-х, — снова вырывается из омеги, — да! Чонгук опускает взгляд, любуясь, как его член глубоко и полностью входит в ахуенную задницу, которая так хорошо и правильно помещается в его ладонях. Губы снова оказываются в плену друг у друга. Языки, как змеи, сплетаются между собой, не уступая ни в напоре, ни в жадности. Поцелуй становится всё глубже, всё вкуснее, всё грубее — будто не в силах насытиться. Тело пронзает, словно разрядом тока, Тэхён разрывает поцелуй, закатывает глаза и с глухим стоном кончает. Дико хорошо. Он бессильно обмякает в руках альфы, но тот не отпускает, не останавливается ни на секунду, продолжая вбиваться в него — в прямом смысле в затраханного Тэхёна. Делает финальные толчки и, издав гортанный рык, выходит из омеги, изливаясь на его живот. Они стояли в душной раздевалке, мокрые от пота, с растрёпанными волосами и грязные от их общей спермы. Мог ли Тэ подумать, что его трахнут в таком месте — да ещё и во время течки? Определённо нет. — Господи, — переводя дыхание, прошептал Тэхён. — Ну уж извини, но всё, что я вижу — это греховно-соблазнительного омегу, — хрипло усмехнулся альфа, медленно проводя пальцами по его влажной спине. От этих слов внутри что-то дрогнуло — глубоко спрятанное, давно заглушенное — будто проснулось. Он симпатичен Чонгуку? Но ведь это не похоже на правду. Он был уверен, что альфа воспринимает его исключительно как одного из бойцов. Чон, увидев непонимание в глазах Тэхёна, решил раскрыть все карты. Он провёл пальцами по румяной щеке омеги, затем задержал ладонь на остром подбородке и мягко поднял его голову, заставляя посмотреть на себя. — Ты правильно понял. Ты мне нравишься, малинка — и уже давно, — произнёс Чонгук, не отводя взгляда. — Но я был уверен, что с твоей стороны нет ни интереса, ни даже намёка, поэтому и не позволял себе переходить грань. И если ты думаешь, что я воспользовался твоим состоянием, то ты глубоко ошибаешься. У Тэхёна не находилось подходящих слов. В груди разлилось приятное тепло. Выходит, всё это время он нравился альфе? — Чёрт, какие же мы идиоты… — Ты о чём? — в недоумении спросил альфа. — О том, что ты мне тоже нравишься. И, как ни странно, тоже давно. Лицо Чона озарила счастливая и довольная улыбка. Точно идиоты. — То есть ты не откажешь мне в свидании? — И не подумаю, — ответил Ким, притягивая Чона для нового сладкого поцелуя. Мягкий гул двигателя был единственным звуком, нарушавшим тишину салона. Чонгук намеренно выбрал объездные пути, продлевая эти минуты уединения после шторма. Никто, кроме них двоих, никогда не узнает, что происходило той ночью в пустой раздевалке боксёрского клуба. Их тайна останется запертой там, среди запаха пота, старой резины и невысказанных слов, ставших ненужными под холодным светом уличных фонарей. Как и их победа над куда более прочными стенами, чем те, что окружали ринг. Они ехали домой, неся в себе тихий гул этого освобождения — и понимания, что самые важные бои иногда выигрываются не кулаками, а умением наконец распахнуть дверь наружу. Машина мягко катилась по мокрым после ливня улицам Пусана. Огни фонарей мелькали на ветровом стекле, рисуя на лице Тэхёна узоры света и тени. Он сидел, прислонившись головой к прохладному стеклу, чувствуя странную смесь опустошения и переполненности. Тело ныло от спарринга с Хансолем, от течки, от той яростной близости в раздевалке. Но сквозь физическую усталость пробивалось что-то новое, хрупкое и невероятно прочное — ощущение принадлежности. Но принадлежности не альфе рядом, хотя его запах горького шоколада, смешанный с его собственным малиновым, все еще витал в салоне, дурманя и успокаивая. Нет. Принадлежности себе. Себе настоящему. Тому, кто не боится бить и быть битым. Тому, кто способен отстаивать свое право на ринг и на чувства. Тому, кто больше не позволит никому — ни бывшему, ни обществу, ни даже собственным страхам — определять, где его место. Он посмотрел на Чонгука. Тот вел машину сосредоточенно, сильный профиль освещен приборной панелью. Альфа, который увидел в нем бойца задолго до того, как он сам поверил в это. Который не снизошел, а бросил вызов — и Хансолю, и предрассудкам, и ему самому. Который дал ему почувствовать вкус свободы — и на ринге, и в своих объятиях. «Триумф Человека над Тюрьмой Предрассудков», — вспомнились слова Чонгука. Это был не просто итог боя. Это был итог дня. Года. Возможно, всей той борьбы, что он вел с тех пор, как впервые надел перчатки. Он сломал стены, возведённые Сону, обществом и собственными сомнениями. Он выбрал себя — со своим боксом, своей злостью, своей силой, своей, как оказалось, способностью любить по-настоящему, без самоотречения. Чонгук почувствовал его взгляд и на мгновение отвел глаза от дороги. В его взгляде не было привычной холодности тренера. Была теплая, почти невесомая улыбка в уголках губ и что-то глубокое, понимающее в глубине тёмных глаз. Он протянул руку, его пальцы легли на колено Тэхёна — тяжелые, твердые, но не сковывающие. Уверенные. Это было молчаливое продолжение разговора, начатого на ринге и законченного в тишине раздевалки: «Я здесь. Ты не один. Мы — здесь». Тэхён положил свою руку поверх его. Костяшки были стёрты в кровь, мышцы горели. Но это были его костяшки. Его боль. Его победа. Он закрыл глаза, вдыхая смесь городской ночи, мокрого асфальта и их сплетённых запахов. Завтра будет новый день. Новые тренировки. Новые вызовы. Но сегодня он знал наверняка: любовь, заставляющая отрекаться от себя, — не стоит жертвы. А вот любовь, которая встречает тебя у самого края пропасти и говорит: «Я вижу тебя настоящего. И ты — прекрасен»… Она стоит всего. И она только начинается.