Распятие

      — … здесь люди обретают душевный покой и каждый день — своими благими поступками, трудом, послушанием и смирением — приближают себя к Богу. Все мы греховны и никогда не сможем полностью искупить свою вину перед Господом, но мы на пути истинном, и когда придёт наш конец, наше покаяние облегчит нам страдания…       Белый пасмурный свет с окна бьёт прямо в лицо. Фигуру перед собой разглядеть трудно — приходится щуриться. Это, впрочем, единственное, на что удаётся кинуть взгляд. Голову словно тиски крепко сдавливают чужие руки — Дима опасается догадываться, сколько ещё человек стоит в этой тесной комнате помимо того, что плетёт весь этот религиозный бред, и того, что держит его за голову. Запястья, перевязанные тонкой бечёвкой за спинкой стула, начинают жутко зудеть, будто её натёрли чесноком или чем-то жгучим.       Сопротивляться он перестал почти сразу. Сейчас слишком опасно принимать попытки, инстинкт самосохранения с перебоями, но работает. Хотя внутреннее чувство протеста даже сейчас побуждает дёрнуться, вступить в спор, показать, что никто и ничто, даже это место, не переубедит. Такая выходка может стоить ещё часа нравоучений, а слушать это уже сил нет.       — …потерянные люди находят здесь дом и, самое главное, себя. Твоя душа будет очищаться ото зла, от пороков, от ненависти и алчности, и спустя время ты поймёшь, что это место сделало тебя сильнее и чище. Здесь проходят многолетние пути от семи грехов к семи добродетелям…       Человек двигает стул из-за стола, перед которым Дима сидел всё это время, в памяти всплывают не такие далёкие воспоминания, когда в гимназии его вызывали к директору и сидел он точно так же, со скукой ожидая окончания поучительных речей. Ножки стула грубовато втыкаются в скрипучий деревянный пол. Совсем рядом. Человек садится напротив, локтями упираясь в колени, подаётся телом вперёд. По его команде — неразборчивому взмаху кистью руки — Димину голову отпускают, он сразу же проверяет обстановку вокруг — в комнате помимо него всего четыре человека, два из которых явно возрастом не сильно отличаются от него самого. Демонстративно разминает шею, дёргает связанными руками за спиной, однако дать такую волю ему никто не намерен.       Смотрит в глаза напротив, наконец, имея возможность разглядеть лицо лучше. Бритое, смуглое и тощее, с овальными карими глазами. Тоже рассматривает. Дима, чувствуя свою слабость, от этого неприятного взгляда отворачивается в сторону — опускать голову вниз было бы совсем низко.       — Что по расписанию? — спрашивает голос рядом с ухом у двух парней позади, тут же вытянувшихся по струнке у стены.       — Сегодня субботник, — немедля отвечает один.       — Мы собираем листья, — другой тут же подхватывает.       — Найдите мне Серафима, — холодно приказывает голос, выдерживает паузу в несколько секунд. — Хотя… Нет, пожалуй, лучше Андрея, да. Сюда. Ступайте поживее, — пренебрежительно отмахивается рукой от двух ускользающих за дверь парней, поднимает взгляд на стоящего чуть поодаль помощника и качает головой — будто отвечает на немой вопрос. Дима с интересом озирается по сторонам, ощущая, как с убытием людей дышать стало легче. — Ну что? — снова обращает внимание на себя, заглядывает в глаза, а по ощущениям, будто ковыряется в них — так пронзительно изучает, становится неудобно. Руку тянет к тёмным Диминым прядкам, выбившимся из наспех скрученной шишки на макушке. — Это будет мешать, — сзади слышится скрип ножниц, и Дима чувствует как они перерезают резинку и волосы тут же рассыпаются на плечи. Обернуться страшно, не зная, насколько близко к коже сейчас этот острый инструмент. Страх этим людям только на руку. — Посидишь спокойно? Или мне позвать ещё пару человек? С этим проблем нет.       Дима смиренно мотает головой, плотно сжимая губы. Чувствует, как локон за локоном приземляются на пол, даря голове непривычную лёгкость.       — Послушание — один из ключей, которые помогут тебе встать на путь истинный. Помни, повиновение рождается от зазрения самого себя и от желания душевного здравия, а значит, ты смотришь в правильную сторону.       Эти слова вызывают внутри вспышку протеста, прожигающую грудь огненной мощью, Дима дёргается вперёд, снова забывая про связанные руки. Запястья больно ударяются о спинку, голова резко задирается вверх — оттого, что за волосы держат. Дима от острой боли шипит, скукоживаясь всем телом.       — Ну-ну-ну, — со снисходительной улыбкой говорит смуглый, своими тощими пальцами смахивая отрезанные волосы с Диминого плеча. Потом ободряюще похлопывает по нему. Становится до ужаса противно. — Тише. Здесь так не принято.       Дима мычит, когда его волосы тянут в стороны бесцеремонно и небрежно обрезая. Глаза заполняются водой, совсем не от боли — от внутреннего отчаяния: его сломают, раздавят, растопчут. И ничего сделать он не сможет. Будет медленно ощущать, как внутри всё мрёт, как сознание становится пластилиновым, податливым под чужими пальцами, лепящими из него безвольное тело, не способное возразить.       Сдержать себя не получается — начинает открыто плакать, роняя слёзы на помятые шорты, еле прикрывающие колени.       Дёргать волосы в какой-то момент перестают, видимо, потому что уже нечего. Человек с ножницами отходит, а после вообще удаляется, оставляя Диму наедине с самым главным.       Он своим плоским большим пальцем, тёмным то ли от загара, то ли от возни в земле, вытирает след на щеке. Приобнимает костлявыми руками, а по Диминой спине холодный пот течёт — это не объятия совсем, кольцо рук, смыкающихся за спиной — клетка для него. Та, из которой он не выберется, вероятно, никогда.       — Ты избалован. Но скоро ты поймёшь, что важнее помогать, чем принимать помощь; что отдавать в недостатке намного ценнее, чем от избытка, и что только аскеза сможет очистить тебя от твоих грехов.       — Замолчите, — первый раз за долгое молчание выдавливает Дима, сквозь зубы, вырываясь из объятий. — Это противно слушать.       — О, сын мой, — с какой-то надменностью тянет старший, поправляя складки тёмной рясы. — Твоя гордыня, твоё отторжение настоящего, истинного… Однажды помешают тебе. Твои родители вовремя спохватились.       — Им просто наплевать на меня. Они помешаны на всех этих религиозных суевериях.       — Замолчи, — громко цедит сквозь зубы, оскорблённо сводит брови к носу. — Кто ты такой, чтобы говорить так о людях, подаривших тебе жизнь, неблагодарное существо?       — Давайте мы всё будем оправдывать родственными связями.       На чужом лице ходят желваки, на лбу проступают вены. В момент, когда оно озаряется абсолютной злостью, глухой стук бьёт по ушам.       — Войдите, — резво кидает старший, длинным рукавом промакивая щёки и лоб.       — Брат Фёдор, — вошедший тут же кланяется почти в пол, выпрямляется. — Вы искали меня.       Дима оборачивается, недобро сверля глазами худощавого парня в подвязанной рясе, из которой выглядывают широкие брюки. Смазливое лицо внемлет любому телодвижению старшего — его Диме, вероятно, уже представляли, но благодаря вошедшему снова пришлось вспомнить, что перед ним всё это время был Брат Фёдор.       Невыносимо смотреть на эту ходячую покорность в дверях, представляя, что когда-нибудь, — чем скорее, тем хуже, — Дима станет таким же.       Брат Фёдор прочищает горло, по-божески складывает руки у груди.       — Андрей, я хочу, чтобы ты помог Диме освоиться тут. Расскажи о нашей жизни, покажи территорию. Возникнут трудности, обращайся к старшим, — Брат наклоняется к Диме, опускается на одно колено, смеряя взглядом зарёванное лицо. — Я отпускаю тебя и надеюсь на твою благоразумность. Не заставляй меня жалеть об этом. Это чревато последствиями.       Дима неохотно кивает, отводя взгляд в сторону, пока бечёвка на запястьях ослабевает.       Поднимается, как только кожу перестают царапать жёсткие ворсинки. Глядит на слегка зашуганного паренька, схватившегося за ручку двери. Он открывает её после небрежного «всё, идите», пропускает вперёд.       По коридору ведёт за собой молча, Дима заглядывает в каждую приоткрытую дверь, надеясь разглядеть как можно больше, чтобы понимать, что его ждёт.       Холодный ветер ударяет в лицо, Дима зависает на деревянных ступеньках, глядит на колокольню, на прячущиеся за ней купола церкви. Где-то вдалеке слышатся оры и смех, колющие сердце. Андрей спускается, только потом замечает отставание — смотрит какими-то грустными глазами. Дима замечает эту смену настроения.       — Идёшь?       А Дима продолжает стоять. Осматривается, глядит в сторону ворот, через которые при очень большом желании можно перелезть. И снова на Андрея.       Перепрыгивает через оставшиеся ступени и, чуть не споткнувшись при приземлении, сигает к воротам. Ветер бьёт в глаза, гладит кожу через вязаный свитер. Дыхание спирает от риска, от такой возможности не потерять свободу.       Оборачиваться времени нет, сзади — громкие крики Андрея, умоляющие остановиться, но Дима не слушает. Врезается в забор, отталкивается от земли и хватается за металлический прут как можно выше, пытается подтянуть себя на руках, из последних сил, преодолевая свою немощность. Цепляется рукой ещё выше, под ногами нет никакой опоры. Чувствует спиной приближающуюся угрозу. Тело начинает трястись от страха не успеть, навсегда остаться в заперти, пальцы коченеют, трясутся, в конце концов разжимаясь. Момент невесомости и острая боль в спине. Дима воет, сворачиваясь калачиком на вымощенной дороге. Глядит на два носка сапог, вылезающих из-под брючин. А после на протянутую руку. Думает, противится, но всё же хватается за неё, поднимаясь на ноги.       — Послушай, — обеспокоенно начинает Андрей.       — Даже не собираюсь, — отмахивается Дима, делая шаг от Андрея. Хочется убежать, но куда? Здесь на каждом шагу люди, не собирающиеся его отсюда отпускать.       — Если бы тебя увидели, тебе высекли бы ступни.       — Если бы они увидели и поймали меня, — поправляет Дима, картинка с окровавленными подошвами холодит мозг. — Так, ладно, пока никого нет, подсади-ка меня. Я по ошибке оказался за этой стороной забора.       — Нам двоим достанется, — Андрей качает головой.       Дима обречённо рычит. Медленно оседает на мощёную землю.       — Какой ты… Слабый.       — Да, — тихо говорит Андрея, опуская голову, отводя в сторону грустный взгляд. — Не могло быть иначе, я вырос тут.       — Жесть, — Дима вскидывает брови тупо пялясь в какой-то камешек перед собой. Периферическим зрением замечает, как Андрей морщится от довольно безобидного ругательства. — Ладно, хорошо. Я сам.       — Если меня увидят… — робко щебечет чужой голос.       — Так иди отсюда тогда! Думаешь только о себе.       — Мне сказали тебя проводить, а если я вернусь один…       — Тогда давай сбежим вместе.       — Нет, — чересчур твёрдо отрезает Андрей, внезапно становясь решительным и уверенным. Ладно, скорее это в нём проснулось от душевной истерики. — Сдвинешься с места, я позову кого-нибудь.       Дима хмурится, приоткрыв рот. Не понимает. Злость пробирает до костей.       — Ты сраный слабак. Разве тебе не хочется свободы?       Андрей смотрит недовольно, сжимает кулаки и дышит шумно. Дима не понимает, что с ним вдруг произошло, взглядом спрашивает. В одно мгновение они оба оказываются на земле. Андрей даёт приличного леща, а потом ещё колотит кулаками, куда попадёт. В ответ получает хороший удар по носу и подбородку. И захват за шею. Дима драться умеет. Всё детство рос с взрослыми мальчишками на пустырях. Андрей извивается как уж на сковородке, пытаясь выбраться из захвата. Дима злостно отталкивает его от себя подальше и снова идёт к забору.       — Тебя поймают быстрее, чем ты успеешь свободно вдохнуть. Ни у кого ещё не получалось пропасть отсюда больше, чем на два дня.       Дима явно озадачивается. Да нет, это всё просто враньё, чтобы его тощей заднице не досталось за его побег. Ладно, винить в этом неправильно — в этом жестоком мире каждый сам за себя. Но к сожалению, выживает сильнейший.       — Я умный, я справлюсь. Иди-ка ты отсюда, а то внимание только привлекаешь.       — Если я позову кого-нибудь на помощь, тебе не понравится. Пойдём со мной. По-хорошему, — голос становится настойчивее. Да что он из себя возомнил?       — Подонок, — зло выплёвывает Дима, отворачиваясь лишь бы не видеть эту смазливую рожу. — Трус. Ябеда.       На минуту воцаряется молчание. Тяжёлые эмоции оседают в голове свинцовой пылью, в груди застревает скользкий холодный комок.       — Если хочешь сбежать, лучше всё продумать, — тихо начинает Андрей. На измученном лице свежая смазанная кровь. — Если не получится, они же потом будут внимательнее. Не лучше ли быть паинькой, чтобы не быть под их особым контролем?       Дима презрительно оборачивается, испепеляя эти кажущиеся честными глаза.       — Пойдём, — с холодной рассудительностью продолжает Андрей. — Мы долго тут стоим. Это подозрительно, — протягивает руку. В Диминой голове жужжащий рой мыслей, успокоить который он пока не в силах. Слёзы снова подбираются к глазам. Беспомощность — именно она. В груди, в окаменевших ногах, в гудящей голове. Новая жизнь, о которой он не просил.       Андрею доверять нельзя, но это единственный человек, который может хоть чем-то помочь. Отчаяние внутри порождает риск.       Дима протягивает руку в ответ.