Чугайстер. Услышанная надежда

Шелест листвы под ногами, мокнут полы белой сорочки, босые ступни вязнут в размокшей грязи — лес переменился к осени: опустел разнобой животных звуков, стало одиноко гулять меж сиротливых веток и с каждым разом всё сложнее переносить разлуку. Притихшие деревья стонут от порывов, что с новыми оборотами солнца приносят лишь больше грозовых дождей и морозов в преддверии зимы. Прохлада пасмурного дня игриво щиплет за пальцы, завлекая хранителя последовать в глубины леса. Но его чуткий слух улавливает движение навстречу — вся роща лениво перешёптывается о госте — и на губы тут же ложится ласковая улыбка. Мягкий отказ ветру, бережное касание ладонью к громоздкому дубу в акте благодарности, и вот он уже спешит показать своё присутствие.        Желанный человек быстро-быстро шагает к нему, аккуратно находя путь к поляне через осыпавшиеся кустарники. Он появляется на краю опустевшей лужайки и сразу же попадает в крепкие объятия, шумно выдыхая над ухом. Румяная щека притирается к его пушистой макушке, обветренные губы мгновение спустя мягко касаются лба, переносицы, так же невесомо — приоткрытых губ. Чимин лишь глубже вдыхает полюбившийся запах.        — Хэй, — тихо, весело. — Я соскучился по тебе. — Я тоже, — откровенное в ответ. — Очень. Чонгук отстраняется первым, берёт лицо в шершавые ладони и нежно трётся носом о нос — привычный кошачий жест. Из глубин грудины вырывается счастливый смешок. — Пошли со мной, — снова заговаривает человек. — В деревне сегодня вечерницы. Я хочу побыть с тобой немножко дольше, — с наступлением холодов их встречи неумолимо сокращаются, Чимин с особой досадой принимает, что это крупное крепкое тело плохо переносит понижение температуры, а потому с недавних пор часто гостит в деревне. — Давай ещё немного погуляем, — предлагает он, скребя ногтями по бокам байбарака. Он ужасно не хочет делить его внимание с кем-то другим. И свои пробившиеся в свет чувства скрывать не хочет. И говорить с другими людьми тоже — совсем не хочет. — Конечно, — с радостью отвечает Чонгук, и тянет его за ладонь через поляну. Чёрные сапоги вязнут в осенней слякоти, шерстяные шаровары собирают росу с обнищавших сонных веток, а прохладный воздух побуждает мурашки на сладкой коже под конопляной рубахой с красным орнаментом. Чимин залазит пальцами под манжет, поглаживая костяшку на запястье. Смотрит в улыбчивые глаза, на мощную шею с плотно затянутым кожухом, заглядывается на пухлые губы, время от времени выпрашивая нежное касание. Слушает новости с деревни, смеётся с нелепых приключений в бытовой помощи, сочувственно качает головой на жалобы касательно противной погоды. Чонгук холода и дожди не любит. Он в восторге от солнца, зелени, работы в пшеничных полях. Он всё это знает. Он в который раз повторят, как важно уйти деревьям и погоде на покой, сменяя поры года. Рассказывает, что интересного и милого произошло в горах или лесу, кто ушёл отдыхать до весны, и сколько ещё красивого ему удалось увидеть в чаще. — Такой волшебный, — шёпот у самого уголка рта, дразнящее поглаживание под линией челюсти. — Такой невероятный, — новый комплимент, поцелуй в изгиб плеча. — Ты весь из себя прекрасный, мой хороший, — Чимин не сдерживает взволнованный выдох на ухо. Чонгук посмеивается, оглаживает изящные бока под тонкой белой сорочкой, давит ладонями на спину, вжимая в своё тело, ласкает губами ключицы, приговаривая похвалу. Чимин это очень любит. Нежный человек — его человек — всегда стремиться стать ближе, быть рядом, прижиматься как можно плотнее. Он обожает чувствовать всем своим естеством желанные прикосновения, обожает хихикать и шушукаться под покровом леса. Но ещё, честно сказать, ему немного нравится наблюдать за Чонгуком в окружении крестьян. Он веселится, радуется и улыбается, посмеивается, заливисто шутит. А самая любимая часть похода в деревню у Чимина — та, в которой тот берёт кобзу и заходится в песне. Особенное место в его потаённом сердце находит выступление музыкантов на этом мероприятии — в доме местной вдовы, купаясь в свете колыхающихся свеч по периметру хижины, средь танцев и голосов других молодых. Он уже второй иль третий раз посещает вечерницы — смотря что считать присутствием на гуляниях, ведь в первый раз чугайстер так и не осмелился переступить порог — и снова ловит себя на мысли, что это красиво. Завораживающее зрелище. Такое не уступает красоте дремучей гущи и высоким скалистым хребтам, околдовывает не меньше, нежели жители лесов и первые весенние цветы. Чимин наблюдает с восторгом, скромно пританцовывает и тихонечко подпевает. Он любит песни и танцы, любит веселиться рядом с людьми, хоть не сокрытое волшебством природы присутствие и пробегается по спине холодком. Опасно, дико и прекрасно. Манит атмосферой, тянет разделить настрой. Подначивает его на большее. А потому, когда свечи гасят, половицы устилают сеном, то тут, то там раскидывая плотные шубы, когда вдова, бдительно следящая за поведением парочек, устраивается на печи, Чимин узнаёт аккуратное прикосновение к ладони и послушно следует за человеком на подготовленное место, сосредоточенно отслеживая трепетание за рёбрами. Постепенно предвкушение пробирается под снежную кожу, зарождаются искры в длинных волосах цвета каштана, что щекочут чужие щеки и руки. И вот уже бережные губы исследуют его изгибы, задирая полы убранства. Пальцы крепко переплетаются в замок — ненавязчивое напоминание, знак узнавания, пока свободные расправляются с плетёными завязками. Чимин помнит, что ещё пару недель назад Чонгук ему рассказывал, как проходят вечерницы, что парни прислоняются бёдрами к девкам и начинают тереться у них между ног, что в такие моменты обоим очень приятно, и что бояться нечего — все заняты друг другом. А ещё он говорил, что хочет разделить с ним и это искушение тоже, показать, насколько ему приятно находится близко-близко, и как хорошо может сделать телом. Чимин наслаждался ласками в прошлый раз, и сегодня вновь погружается в марево эйфории, подставляясь под чуткие ладони, сам воруя пылкие поцелуи с губ и аккуратно устраивая ладонь под чужой, шершавой от грубой работы, на их прислонённых стручках. Он удовлетворённо прикрывает глаза, тихонечко мычит в приоткрытый рот, едва контролируя громкость дыхания, и без задней мысли выполняет неосторожную просьбу. — Покажи мне себя, — их тайное, личное. — Покажи мне всё своё волшебство. Особая фраза, увековеченный маленький сигнал. От макушки разливается слабое свечение, меж растрёпанных прядей показываются оленьи рога, укутываясь у основания небольшими цветками. Глаза в глаза. Пропасть в пропасть. Любовь к любви. Трепетание. Крик. Девичий, громкий. Чимин вздрагивает, поздно понимая, что только что натворил. Вдова быстро зажигает ближайшие свечи, он не успевает полностью убрать неумолимое доказательство вины. Чонгук отшатывается, смотря в ответ перепуганными глазищами, замирает растеряно на расстоянии пары половиц от него и даже не пытается привести себя в приличный вид, с откровенным ужасом на лице переводя взгляд обратно. Они встречаются взглядами. Они слышат проклёны, шепотки и вскрики. Слышат, как подскакивают люди вокруг, как охает старушка, вжимаясь спиной в печь, и как резво хватают посуду молодые парубки. С опозданием подскакивают на ноги, поправляют на ходу одежды, вылетают из дома вдовы на колючий морозный воздух, задыхаясь от шквала эмоций — осознание и смятение, слезливые гляделки, жалобное «нет-нет-нет» на повторе. Они бегут прочь, они прячутся средь первых деревьев, затаиваются в ночи и долго плачут друг другу в плечо. Чонгук быстро замерзает — Чимин изо всех сил старается его согреть в своим руках, вливает дарованные силы на поддержание хрупкой жизни и тихо скулит от досады, от обиды, от страха. Он знает — ничем хорошим это не закончится. И он оказывается прав. Чонгук вынужденно возвращается в деревню. Выдерживает день, два, три… На четвёртый крестьяне собираются, вытаскивают его на помост, больно заламывая руки за спиной, и привязывают к судному костру. Чимин спешит на помощь, встревоженный плохими вестями, всячески пытается помочь, рыдает как малое дитя, не видя выхода. Ему нельзя вредить людям, нельзя забирать чужие души, нельзя влюбляться. Он полюбил человека. Человека, что едва слышно, дрожа на поджигаемом столбе, молил не делать глупости, молил спрятаться глубоко в лесу и хорошо о себе заботиться до их следующей встречи. Молил его сильно не плакать и простить людям их недалёкость. Чимин видел, как бросали камни, чувствовал, как замирает чужой пульс, с ужасом слушал бранные слова — полюбил парня, полюбил нечисть, полюбил неправильно и не того. Не заслуживает существовать. Он забрал остывающее, изувеченное тело Чонгука под жалобный вой волков, и запрятал его в самой гуще леса, на самой неприступной горе под жалостливыми взглядами-объятиями полной луны. Больше чугайстер не ступал в ту деревню ни ногой, лишь сидел долгие годы у могилы, горюя от утраты своего человека. А жизни текли мимо. Он не выходил из леса. И не показывался людям.        Аж до тех самых пор, пока…

***

Тихое шебаршение листьев приглушает весёлые разговоры птиц, приносит далёкие отголоски шумных гуляний и доносит до хранителя новости с разных частей гор. В одном месте люди ночуют на поляне, в другом — пастух ведёт пушистых овец на ферму, кое-где ещё — резвятся дети средь кустов, пока молодые купаются в ленивом источнике. То тут, то там скачут белки, вороны и даже ходит ворчащие кабаны — давно тех было не видать. Чимин здоровается с полосатым барсуком, усердно почесав того за ушком, нежно посмеивается с шутливой драки двух бурых волков и бесшумно обступает нору уставшей матери-лисицы, мысленно приказывая любопытным щенкам досыпать оставшиеся часы. Всё тихо, мирно и спокойно. Тепло разливается по коже, уходящее солнце ласково оглаживает шею, щёки, руки, заползает насмешливым касанием под тонкую сорочку и не без удовольствия переплетается с легоньким ветерком, едва ли пробравшимся в глубины. Чимин поднимает глаза к небу, плотно скрытому зеленью крон, вдыхает свежий воздух до покалывания под рёбрами и прикрывает убаюканно веки, растворяясь в своём лесу. Засыпает, умиротворённый тишиной вечера, покоем и лаской любимой обители. Погружается в высокие деревья, в остроконечные горы, в мокрый мох на камнях у туристических дорожек. Время течёт медленно, незаметно, лишь несколько раз дёргает его прислушаться к происходящему — перезвон колокольчика на шее потерявшей своего ребёнка коровы, плохое самочувствие и натужный кашель дедули на отшибе деревни, а ещё появление на свет новой жизни в ведмедицы. Чимин прислушивается к первым дням капризного малыша в этом мире, когда чувствует, как что-то тёплое разливается внутри. Он не придаёт этому ощущению значения, но неуверенно прислушивается к людям вокруг и в один из других вечеров, на первых часах тёмной ночи, всё же открывает глаза. Маленький человечек судорожно плачет в стороне от санатория. Чимин притаивается в кустах поодаль, прячется за стволами вечнозелёных и не смеет показываться мальчику на глаза. Сердце нервно стучит, отбивая неровный, рваный ритм сочувствия. Пальцы на ногах подгребают рыхлую землю, поджимаясь от внутренних метаний. Взгляд неотрывно следит за напуганным, потерявшимся в его лесу ребёнком. И что-то отроческое, что-то необъяснимое, заложенное матушкой-природой всё-таки побеждает в схватке страха раскрыться и сочувствия к живой, совсем юной и так отчаянно трепещущей в смятении душе. Чимин выходит из-за веток, являя себя миру. Мальчик, замечая его меж уважительно раступающихся деревьев, ещё сильнее заходится плачем, а стоит между ними остаться нескольким шагам — тянет навстречу ручки с облегчённым криком, используя всю мощь высокого голоса. Сердце сжимает солнечное сплетение и парализует воздушные пути, ладони тут же спешат притянуть в ласковые объятия, безмолвно обещая крепкую защиту от всего плохого и страшного. — Тише-тише, ну, — приговаривает Чимин, поглаживая русую макушку. — Всё уже хорошо. Со мной безопасно и спокойно. Я тебе помогу и не дам никому тебя обидеть. — Никомю? — сопливо спрашивает маленький человечек. Тело простреливает током, пуская россыпь колючих мурашек по предплечьям и ногам. Он опускает колени на землю, удобнее перехватывая ребёнка на руки, и начинает убаюкивать мягким голосом, рассказывая как могучим соснам жаль, что он потерялся. Он рассказывает о лесных жителях, обещает познакомить того с парочкой особо любопытных, говорит о веселье ветра, что часто устраивает шалости у людей, говорит о добром леснике, который причудливо развешивает грибы на стенах старенькой хижины. Говорит, что чудеса бывают, если в них верить, обещает показать таких же крох, как он — малюсеньких фей, что обитают на полянах вдали от людских глаз, но сначала нужно найти твоих родителей. Кстати, как тебя зовут, маленький человек? Мингю? О, приятно познакомиться. Меня зовут Чимин. Так меня назвал человек. Почему? То есть кто я такой? О, Мингю, я — чугайстер. Добрый дяденька, который охраняет здешние леса и горы, заботиться о всём живом в пределах Карпат и умеет немножко хитрить в прятках. — Покази! — радостно восклицает мальчик, широко раскрыв глаза цвета вороного крыла и хлопнув от восторга в ладоши. — Покази мне себя волсебного! Ты мозесь меняться, да? Чимин хихикает, поправляет плотную кофточку и усаживает маленького друга на срубленное бревно, чтобы и самому удобнее усесться перед ним, накрывая его ладошки на коленках и доверительно наклоняясь ближе. Он шепчет заговорчески: «Смотри», и тут же, в свете луны, что ласково обнимает их мягкими лучами, заставляет появиться свои рога. Он видит, как Мингю с широко раскрытым ртом застывает, не моргая, не дыша, не двигаясь, и как спустя долгие секунды с восторгом пищит, неразборчиво прося потрогать. — А теперь пойдём домой, — говорит с дрожащим удовлетворением. Мальчик тянется обхватить крохотными ручками шею, утыкается восторженно сопеть под ухо, пряча лишь немного красные глазки, и позволяет неспешно себя унести. Как выясняется по пути к санаторию, маленький человек приехал сюда отдохнуть и подлечиться, приехал только со старшим братом, потому что папа плохой, а мама от него не уходит, и приехали они в волшебные места, чтобы здешняя магия облегчила болезнь. Чимин слушает, кивает, спрашивает, прижимает поближе к себе, по наитию грея хрупкое тело, и велит лесу вокруг заботиться о самочувствие Мингю, то прикрывая от прохлады, то расступаясь на пути, то открывая свет луны для лучшей видимости. Он не планирует показываться людям, не планирует контактировать с кем-либо, даже просто отходить далеко от последних стволов не планирует. Идёт вперёд, не задумываясь ни о чём, поддерживает простой разговор, позволяя отвлечённо играть с рогами, и по капле вливает в него энергию, сосредоточенно отыскивая слабые, опасные местечки во плоти. Только вот поздно замечает, что навстречу спешит человек. И так и застывает, встречаясь с глазами цвета гречишного мёда. Родными, до боли знакомыми, по-детски круглыми на потрясённом лице. Осознаёт с опозданием, почему и кто перед ним стоит, опасливо исследует взглядом округлые щёки, вытянувшийся от удивления рот с мягко выступающей парой верхних зубов, проглядывающую из-под жесткой рубахи поверх таких же джинсов золотистую и наверняка очень тёплую кожу. Он всегда был тёплым. Немного шероховатым, немного грубоватым, заметно шире в плечах и выше на пол головы. Всегда с непослушными коричневыми волосами, которые любил трепать ветер, всегда с прорисованными от физической нагрузки мышцами, твёрдо перекатывающимися под касаниями, и всегда с невероятной кроличьей улыбкой, вкусным запахом с нотками дикой малины и крепкими долгими объятиями при каждой их встрече. Таким Чимин его запомнил. Таким Чимин его отпустил. И почти таким же Чимин его повстречал столетия спустя.        В глубоких девяностых двадцатого века, в тех же подножиях Карпатских гор, всё с той же невероятной внешностью и благоговейным именем — он чувствует, он говорит…        — Чонгук, — на выдохе слетает, повержено, одно единственное слово, которое выводит мужчину из транса и разверзает землю под ногами. Тот вздрагивает, щурится недоверчиво и делает опасливый шаг ближе. Мингю тем временем отвлекается от перебирания длинных прядей, радостно восклицает что-то неразборчивое и с охотой тянет ладони, отклоняясь от Чимина. Он быстро перехватывает легкое тело мальчика, поворачивая того к человеку, и вытягивает навстречу, позволяя бережно выхватить из своих объятий. И так и застывает, заторможено опуская плечи. — Мингю, — перезвоном колокольчиков, негромкое в макушку. Крепкие руки стискивают до заливистого, встревоженного смеха, маленький хватается пальчиками за джинсовый воротник рубашки, начиная тараторить: — Блатик, блатик! Пледставляесь, мой новый длуг — хланитель леса! Он меня шасёл и спас, и, и… мне больше не было стласно! Он повёл меня домой и показал ложки! Гляди! Мингю тычет в его сторону, говорит какой Чимин красивый и добрый, как с ним хорошо гулять и спрашивает можно ли ему ещё увидеться с новым другом. Говорит ещё и ещё, радостно, удивлённо и чуточку гордо, пока Чонгук всё так же недоверчиво, с острым волнением рассматривает незнакомца. Сканирует медовыми глазами, пробирает до костей дрожью невидимого касания и будто органы перемешивает внутри. У Чимина от волнения сводит мышцы. Дыхание поверхностное, потаённое, царапает немеющие губы. На уголки зениц накатывают слёзы, грозя вот-вот сорваться по похолодевшему застывшему лицу. — Мы нигде… — звучит осторожно, не громче шёпота, когда мальчик затихает и тоже переводит на него взгляд. — Мы раньше не встречались? Ты выглядишь знакомо, но… Повисает пауза. Чимин знает, что за ней скрывается: но эти рога на твоей голове не дают мне покоя, ты — монстр, чудовище, потустороння сила, прибывшая вредить людям. — Эм, — пробует Чонгук ещё раз, заметно напрягая руки. — Как тебя зовут? — Ч-чимин, — тихо-тихо, как тонкий раскол на глыбе льда, как обрушившийся с вершин сверкающий снег. — Я чугайстер, — прерывистый долгий вдох. — Я не причиняю вреда. Не бойтесь. Пожалуйста, не бойся меня. Только... не ты. — Хорошо, — медленно. — Меня зовут Чонгук. Я брат Мингю, — Чимин слабо кивает в ответ. — Спасибо тебе за помощь. Я не понял, как и когда он отошёл от дома, пропадая из моего поля зрения, но очень благодарен за то, что ты поспособствовал его возвращению. Ещё один кивок, слабая робкая улыбка. Шелест заинтересованной листвы, тихое ухание пожилой совы, ласковое поглаживание ветра. Чимин нестерпимо хочет подойти ближе, сократить расстояние, невесомо прикоснуться к человеку, утонуть в родных, до боли знакомых объятиях, но всё, что он делает — это затягивает себя зеленью, медленно скрываясь за коконом изящных веток. Пропадает из поля зрения, улавливая брошенное: — Мы придём ещё, — напоследок, впопыхах, словно не до конца уверенно. — Принесём тебе угощения, — уже тише, оглядывая пустое, расступившиеся до первозданного вида место перед собой. Чонгук словно хочет добавить что-то ещё, переступает с ноги на ногу, задумчиво вглядываясь в глаза младшему брату, и никак не решается повернуть к санаторию. Сердце больно колотит грудину, умоляя выпустить его на свободу, позволить прильнуть к этому человеку и больше никогда того не отпускать от себя, сокрыв в глубокой чаще. Чимин не поддаётся. Лишь невесомо касается кончиками пальцев мягкой копны волос на затылке, не раскрывая своего присутствия. Ловит момент, как поднимаются мурашки на чужой коже, как Чонгук замирает, привлекая внимание Мингю, как распахивает губы и, секунду спустя, прикрывает глаза. Как застывает, прислушиваясь к себе, и откидывает голову навстречу невидимой руке. Он говори: «Пошли домой», и дожидается, пока странное ощущение исчезнет, словно это было сигналом для Чимина. А после — действительно уходит, оставляя за спиной тихо плачущего хранителя. Хранителя, что будет ждать новой встречи, вопреки мысленным запретам приближаться и показываться. Хранителя леса, что целые столетия в глубине своей волшебной души мечтал вновь встретить этого человека. И, возможно, в новом перерождении всё будет по-другому. Возможно, они смогут стать счастливыми. Возможно… Чимин только что получил горячо желанный шанс быть подле любимого, подле человека, не принося ему вреда и не опасаясь ядовитой ненависти от людей вокруг. Время меняется, люди больше не верят в чудеса, не сжигают странных на кострах, не забивают за связь со своим полом камнями. Они учатся принимать других разными, и строить жизнь без чудовищных варварских убийств «не таких» как они сами. Они идут дальше, меняясь с каждым годом всё больше. А Чимин, влюблённый в человека по имени Чонгук, теплит в душе надежду. Он готов выжидать ещё столько же столетий, целые жизни, если там, в будущем, его человек будет счастлив, если там их никто не обидит, и если в будущем никто не проклянет «неправильным» или «чудным».