Каждый ангел ужасен

У того, кто приходит по ночам, ангельские крылья и кожа пахнет ладаном. Джей ждёт его в самые тёмные часы, зная, что перед его появлением ночь станет ещё темнее. Его мягкие крылья закроют луну и звёзды огней заглядывающего в окно города. Его дымно-бальзамический запах будет дразнить обоняние; его тёплое дыхание ляжет на кожу невесомой лаской. Его бёдра прижмут Джея к постели своей сладостной, такой материальной тяжестью, и крылья коснутся его тела с невозможной нежностью. — Ты ждал меня? — от шёпота вдоль позвоночника пробежит наэлектризованный холодок, и гость засмеётся, облизывая слишком острые клыки, прежде чем склониться к его плечу. Укус у основания шеи — самая изысканная ласка, какую Джей когда-либо испытывал. День после ночи кажется аномалией. Разве ночь не должна была становиться всё темнее, вымарывая дневной мир из реальности, а позже и из памяти, в черноту? — Завтра — его день рождения, — произносит Сонхун, щурясь под негреющим февральским солнцем. В голосе Джея нет никаких эмоций, когда он зачем-то добавляет: — А через месяц — годовщина. Все кивают в унисон и отворачиваются друг от друга. Джей один. Занесённый снегом город выцветает до сияюще-белой бесцветности пустыни. У того, кто приходит по ночам, мягкие губы и смех озорного ребёнка. — Помнишь, тебе снилось, что ты умеешь летать? — спрашивает он Джея на ухо перед открытым окном. Звёзды падают с невидимого неба и гибнут у Джея на ладони. Ночник в комнате давно погас, и где-то в глубине квартиры на сквозняке тревожно скрипит дверь. Джей помнит: каждый из полётов во сне заканчивался падением и, значит, его сны не так уж далеки от реальности. Его неспособность летать смешит гостя. Чужие крылья, обнимающие его со спины, тёплые, как и полагается плоти. От дыхания, касающегося его плеча, волоски на загривке встают дыбом. — Ты скучаешь, когда меня нет рядом? Джей не может ответить вслух, но гость знает все его мысли, и они ему нравятся. Он прижимает Джея к своей груди (его сердце бьётся спокойно и размеренно). Переплетает их пальцы, согревая руки Джея. Целует в шею, прежде чем вонзить клыки. Ночь, которая приходит после его поцелуев, мягка, как его крылья, и темнее не озарённых светом дорог бесконечности. — Джей, ты должен перестать винить себя. — Хлопнув его по колену, Ники бросает на него неуверенный взгляд. — Ты ведь ни в чём не виноват, — в его словах, помимо его воли, проскальзывает вопросительная интонация. Ники смущается, облизывает пересохшие губы. Когда Чонвон исчез — и Джей был последним, кто его видел, — Ники больше других сомневался в его невиновности. Раз за разом он спрашивал, что произошло, как будто всерьёз надеялся подловить Джея на лжи. Но теперь он больше не надеется: ни на то, что Джей расскажет ему какую-то новую правду; ни на то, что они когда-нибудь снова увидят Чонвона. — Тебе нужно перестать винить себя, иначе это съест тебя изнутри, — произносит Ники. Джей пожимает плечами. — Пусть. — Что? — Ники кажется, что он ослышался. «Я не вижу в жизни смысла без него» прозвучало бы слишком мелодраматично, поэтому Джей молчит. — Прости. Я просто устал, — говорит он через какое-то время. — Я так страшно устал. Ники обнимает его за плечо. Его рука ложится поверх незаживающей раны. Боль проходит тёмной волной по телу, но Джей не подаёт виду. Он смотрит за окно, на белую от ангельских перьев улицу. Всего несколько недель до весны, — думает он и тут же: — Он очень любил весну. Ему хочется заплакать, но при Ники нельзя. — Я буду в порядке, — говорит Джей, чтобы закончить разговор. — Правда. — Ты знаешь, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь. Джей кивает. — Спасибо. Он отстранённо спрашивает себя, как давно все слова, которыми он обменивается с друзьями, потеряли смысл. Он не может сказать им правду. Они не могут помочь. Но зачем-то они продолжают обмениваться пустыми фразами, притворяясь, будто их ещё что-то связывает. Или, может быть, притворяется только Джей. Может быть (и эта мысль заставляет его чувствовать вину и какую-то смутную жалость к своему прошлому), они искренне хотят помочь, просто он не может принять их помощь. У того, кто приходит ночью, кожа нежнее лепестков цветущих в раю лилий. Джей целует его щёки, когда ночной гость подставляет их под его губы. Целует уголки глаз с шёлковыми ресницами, лоб и кончик носа. Его сердце замирает от восторга, но потом продолжает биться. Дрожа от благоговения, Джей целует его волосы, щекочущие губы, и его маленькие, почти детские руки, горячими пальцами гладящие его по лицу. Смеясь, ночной гость мимолётным поцелуем касается его губ. Запах ладана проникает в лёгкие нежным весенним холодом; этот запах может остановить его дыхание навечно, но Джей не боится. Его крылатому гостю это нравится. — Всё верно. Ты не должен меня бояться. Тон голоса меняется от улыбки так знакомо, что Джею хочется закричать. — Нет. Тише, — снова смеётся крылатое создание и прижимает палец к его губам. Джей не сопротивляется. Палец исчезает, и его место занимают губы. Крылатый гость всё ещё улыбается. Его поцелуй сладок как мёд. Рана у основания шеи наливается чернотой. Она странно пахнет — не разложением, а как будто… свежей землёй? Запах горький, холодный, чистый. Запах смерти и жизни одновременно. Джей надавливает на кожу, и из двух аккуратных проколов вытекает немного черноты. Там, в плече, ближе к кости есть что-то ещё — Джей чувствует это по ночам. Но пока оно слишком глубоко, и Джей не может до него добраться. У того, кто приходит по ночам, острые зубы и когти. Они взрезают кожу и плоть, как заточенные лезвия, и по утрам Джей находит на своём теле раны, а на простыне — кровавые пятна. В голове предательская лёгкость, и Джей не чувствует ног, вставая с кровати. Дни тянутся долго в ожидании ночи. Ночь — ожидание его появления, но и он приходит не всегда. — Ты умрёшь, если я буду приходить чаще. В его голосе — нежность и сожаление. В его голосе — любовь, и Джей знает, что он прав, он сам видел, как это происходит. Джей только не понимает, почему его это останавливает. Горячие губы касаются его лба и оставляют после себя ощущение весенней прохлады. Сквозь ладан проступает другой запах, что-то сладостно-медовое, напоминающее о вечно цветущих садах. Джей вдыхает его полной грудью, и долгий поцелуй запечатывает этот запах в его лёгких. Начало весны пахнет так же, как и рана на плече: свежей влажной землёй. В первый день марта Джей едет в лес, где они с Чонвоном часто гуляли возле реки. Туда, где он видел Чонвона в последний раз. Весна была его любимым временем года — и теперь Джей любит её в память о нём. На пригорке, среди прошлогодней травы распускаются крокусы. Присев на корточки, Джей смотрит на них как на явленное чудо и касается кончиками пальцев лепестков, вспоминая прикосновение к ладанной коже. Полуденное солнце светит ему в спину. Река внизу непроницаема мутна; небо в ней не отражается. Джей осторожно спускается к воде. Ноги скользят по глинистому берегу, и ему приходится держаться за остро пахнущие зеленью ветки ив — они выскальзывают из его рук, гнутся и стегают по запястьям. Должно быть, это произошло где-то здесь, — думает он, но при свете дня берег кажется совсем не таким, как в безлунных сумерках. Снова и снова он вспоминает: вот он стоит у Чонвона за спиной. Обнимает его одной рукой (… … … …). Его тело такое тёплое, такое материальное (... … … … … …), и вот — его нет. Под рукой Джея только воздух (… … … … … … … …). Джей осматривается вокруг, как тогда. Смотрит на реку — мог ли Чонвон упасть в неё? Мог ли Джей каким-то образом не заметить этого — или заметить и забыть? Он снова приходит к выводу, что такого не могло быть и, одновременно, что именно это и произошло. Измученный своими мыслями, он бредёт обратно к автобусной остановке. Весна вокруг звенит голосами птиц, шумом полноводной от талых вод реки и слепящей небесной солнечностью. Чонвон так любил весну, — думает Джей, и понимание того, что теперь ему придётся всегда думать о Чонвоне в прошедшем времени, разбивает ему сердце. Поцелуи того, кто приходит по ночам, сладкие, как первая любовь. В темноте Джей лежит, раскинувшись на своей кровати, сверху прижатый весом крылатого создания, и ему кажется, будто он находится в центре вселенной, а мироздание несётся вокруг него в пьяном сне. Крылатый гость целует его снова, и снова, и снова, так сладко и так глубоко. Джей ранит о его клыки свои губы и язык, глотает свою кровь как изысканное лакомство, и ему кажется этого мало. Теперь он любит вкус крови. Крылатое создание ведёт пальцами по его плечу, ощупывая то, что прячется там. Его когти остры, как осколки стекла. Они шутя вспарывают плоть и проникают внутрь. Это адски больно, но кричать Джей не может. Пальцы, когда-то такие ласковые, скользят глубже, раздвигают истекающие чернотой края раны со звуком, похожим на влажный поцелуй. Боль переходит все мыслимые пределы и продолжает усиливаться. Джей рад хотя бы тому, что ему не приходится самому сдерживать крики. Крылатый гость склоняется к его плечу. Касается чистыми губами того места, куда прежде вонзал зубы, и теперь его губы запятнаны чернотой. Сквозь запах свежей земли и ладана снова пробивается что-то ещё, нежное и медово-сладкое. Цветы… белые лилии? Запах касается его чувств нематериальной лаской, утешением после непереносимой боли. Острые когти перестают терзать его плоть. Ласковые пальцы зажимают края раны, и она слипается, словно глина. Джей не видит, но откуда-то знает, как, стерев тыльной стороной ладони черноту с губ, крылатое создание улыбается — его улыбка нежнее майского ветра — и впивается зубами в его шею. Ещё одно утро, и весеннее солнце заглядывает в окна. Джею очень странно от того, что он до сих пор жив. Он прячет след от зубов на шее, как любовный засос. Накладывает повязку на плечо, где из тонкой, похожей на чёрную нить раны, сочится пахнущая землёй жидкость. Он притворяется, что ещё принадлежит этому миру, и притворяться становится всё проще: он больше не чувствует за это вины. — С ним что-то происходило перед исчезновением, — говорит Хисын, глядя Джею прямо в глаза, как будто пытаясь прочитать его мысли, но тщетно — Джей теперь закрыт, недосягаем для прежних друзей. — Ты ведь тоже это видел. Мы все видели. И никто из нас ничего не сделал. И теперь… Джей, я беспокоюсь за тебя. Ты можешь обратиться за помощью ко мне, ты ведь это знаешь? К любому из нас. Вместе мы всё преодолеем. Скажи, что ты понимаешь это. Что не будешь закрываться от нас. Хисын произносит это с вопросительной интонацией, в глазах — мольба. — Я почти в порядке, — говорит Джей. — Насколько это возможно. Просто прошёл год, и меня иногда накрывает… я очень скучаю. Но я буду в порядке, правда. Он слабо улыбается Хисыну, и тот верит ему. Обнимает и улыбается в ответ, и только уже выпуская Джея из объятий, он вдруг замирает, и на его лице снова мелькает тревога. — Какой странный запах… что это? Джей пожимает плечами. — Нашёл у себя пробник каких-то духов. Даже не помню, откуда он. — Запах неплохой, просто… странный, — произносит Хисын после некоторого молчания. — Да, непривычный. Этим он мне и понравился. Ладан, земля и едва распустившиеся лилии — так пахнет ночь, темнее самой темноты и глубже отчаяния. — Ты так тоскуешь по прошлому, — произносит крылатый гость, стирая тёплыми подушечками пальцев текущие по вискам слёзы. В его голосе — нежность и сочувствие, такое знакомо-человеческое, что делает только больнее. — Но это ненадолго. Скоро тоска пройдёт. Крылатое создание гладит его по лицу, вырисовывая таинственные узоры мокрыми от его слёз пальцами. Накрывает его собой. Целует в губы, оставляя на них сладость своей улыбки. «Скоро — когда?» — думает Джей, страшась ответа. Звёздную белизну его крыльев он не видит, но чувствует её кожей. — Скоро, — повторяет крылатый гость ему на ухо и, спускаясь ниже, кусает шею. Боль ушедшего, пустота будущего и экстаз настоящего сливаются для Джея в одно. Нежные губы снова касаются его губ, и собственная горячая кровь льётся ему в рот из чужого рта. Крылатое создание смеётся и шепчет на ухо: — Ты ведь любишь этот вкус, правда? Джей проглатывает кровь как нектар. Её насыщенную алость он чувствует языком. Кровь засыхает бордовыми корками в уголках губ. Её вкус сохраняется даже после того, как Джей долго полощет рот и чистит зубы. Ему кажется: любой на улице сможет почувствовать исходящий от него запах, но в действительности никто ничего не замечает, даже Хисын, вчера такой внимательный, сегодня не чувствует ничего, он смотрит на Джея и разговаривает с ним так, будто он — всё ещё один из них. Джей ждёт наступления ночи. Ждёт, когда крылатое создание придёт к нему вновь, но в ту ночь оно не появляется, и до рассвета Джей лежит в постели в оцепенении. Вместо крылатого создания приходят воспоминания. Их прикосновения тоже ласковы и тоже ранят сердце, они накрывают его, подобно белым крыльям, и шепчут о том, что ушло. Короткий промежуток времени, когда Джей был так счастлив, что сам не осознавал этого, и, вместе с этим, дни и ночи, когда что-то в самом воздухе стало становиться странным, почти страшным. Джей помнит, как это начиналось: смутные отсветы в ночи. Бледная тень там, где её ничто не могло отбрасывать. Движение на периферии зрения и что-то едва различимое в глубине зеркал в сумерках. Джей видел и не видел всё это. Знал, что это как-то связано с Чонвоном, и одновременно ничего не подозревал. Он был слишком сильно влюблён, чтобы воспринимать окружающий мир правдиво. Когда он смотрел Чонвону в глаза, он видел в них любовь и своё отражение и совсем не замечал, какими холодными и отстранёнными они могли становиться. Несмело целуя его руку, он думал о той ночи, когда они решатся зайти дальше, и не обращал внимания на исходящий от его кожи запах ладана. Целуя его губы, он чувствовал их мягкость, таял в их желании, одном на двоих, и лишь наедине с собой замечал маленькие ранки на внутренней стороне губ, оставленные слишком острыми чужими клыками. Он помнит весенний вечер, необычно тёплый для марта, когда это счастье закончилось. Помнит потерянное лицо мальчика, который вышел к ним — к Чонвону — так, словно знал, что он будет там. Помнит ласковую улыбку Чонвона и то, как бережно он обнял мальчика, зачем-то прижимаясь губами к его шее. Джей не сразу не понял, что́ он делал в этот момент. «С ним что-то происходило перед исчезновением», — вспоминает он слова Хисына. Выходит, они тоже это видели? Джей думал, что был единственным, кто знал хоть что-то. На столе лежит потрёпанная книга, открывающаяся на одной и той же странице. «Кто, если я закричу, услышит меня среди ангельских чинов?» — читает Джей, пробегая пальцами по пожелтевшей бумаге, и с тихим вздохом закрывает книгу, понимая, что для него она оказалась так же бесполезна, как и для её прошлой владелицы. Если и было на её страницах какое-то утешение, они оба его пропустили. Бумажная пыль на подушечках пальцев заставляет его вспомнить коридор, длинный и тёмный, с оскалившимся чёрными трещинами зеркалом во всю стену; стопки книг на полу, через которые приходилось перешагивать; что-то липкое под ногами; картины по обеим сторонам, как будто он попал в диковинную галерею, и чёрные угольные силуэты прямо на белёных стенах. Запахи — масляные краски, шалфей (уж не для того ли, чтобы отогнать злых духов?), подо всем этим — запах давно не мытого человеческого тела и фекалий. Запах разложения человеческой души, так ему подумалось в тот момент. В просторной залитой солнцем комнате на кровати сидела женщина и рисовала на мольберте. Её лицо можно было бы принять за женскую версию лица Чонвона, если бы оно не было таким исхудалым и постаревшим раньше времени. На стенах — снова картины, и одна из них в центре, так, что не обойти взглядом: холст больше человеческого роста, на нём — странное костляво-хищное создание с неестественно вывернутыми крыльями, утопающее в тёмных облаках, наполовину освещённое холодным жёлтым светом, наполовину — скрытое в мягкой серо-голубой тени. Огромное, оно не помещалось на картине — часть крыльев и левая рука оставались за границей холста, в воображении зрителя, — и Джей почувствовал, что инстинктивно боится повернуться к нему спиной. Остановившись посреди комнаты, он подождал, пока взгляд женщины оторвался от картины и сфокусировался на нём. — Я друг вашего сына. — Твои проблемы. Джей подождал продолжения, но его не последовало, и он спросил: — Что вы имеете в виду? — Зачем-то же ты пришёл сюда. Она пожала плечами, и заляпанный халат из сероватого льна соскользнул с её плеч, обнажая обтянутые тонкой кожей ключицы, выступающую грудину и сходящиеся к ней дуги рёбер. Автоматическим движением она поправила его и поплотнее затянула пояс. — С Чонвоном что-то происходит, — тихо произнёс Джей. — И я подумал, что вы можете знать, что. Она бросила на него пронзительный взгляд, как будто пытаясь понять, кто он такой в глубине своей души, но её глаза не умели видеть так далеко, и она отвернулась. — Ты задаёшься неправильными вопросами, — сказала она. — Тогда какие правильные? — спросил Джей после минутного раздумья. — «Что он такое?», вероятно. Но на него у меня нет ответа. Её взгляд вернулся к картине, и Джей почувствовал, что она начала забывать о его присутствии. — Что вы рисуете? — спросил он, чтобы вернуть её внимание. — Ангелов. Я рисую только их, — движением головы она указала на завешанные картинами стены. На полотнах застыли странные создания, некоторые — крылатые и похожие на людей, другие — тёмные фигуры с неправильными пропорциями, третьи же и вовсе не походили ни на людей, ни на живых существ. — А на этой картине? — Джей кивнул на огромное полотно, которое заметил первым. — Это тоже ангел? — Разумеется. Я не рисую никого, кроме ангелов. В руках Джея был пакет, о котором он совсем забыл, и, только теперь опомнившись, достал из него картонную коробку. — Чонвон рассказывал, что вы любили эклеры из кофейни рядом со сквером, куда вы водили его в детстве. Знаете, эта кофейня всё ещё работает. На столике рядом с кроватью стояла еда, которую она явно не могла приготовить сама — контейнер с супом и большой кусок пирога. Открыв коробку с эклерами, Джей поставил её рядом. Она взглянула на пирожные и, после минутного колебания, взяла одну. Откусив маленький кусочек, она издала какой-то звук, похожий на сдавленное рыдание, и отложила эклер, но потом взяла снова. — Я помню этот вкус. Эклеры с заварным кремом. Так странно. Это было так давно, как будто сон, приснившийся какой-то другой женщине. Не мне. Она слабо улыбнулась. — Они никогда не приносят мне ничего, что хоть немного бы меня порадовало. — «Они»? — Те, кому нужны мои картины, — её нижняя губа скривилась в глубоком презрении. — У вашего таланта много почитателей, — сказал Джей. — Когда Чонвон рассказал мне, что его мать — это вы… признаться, я был так удивлён, что даже с трудом поверил. Ваши картины выставляются во многих галереях… — Меня это не интересует, — резко сказала она. — Это больше не искусство. Я рисовала, по-настоящему рисовала, до того, как он пришёл ко мне. Но те мои картины были никому не нужны. Она замолчала. — Вы могли бы… — осторожно начал Джей, но она снова оборвала его: — Нет. Не могла бы. Всё, что я ещё могу, я делаю. Она остановившимся взглядом посмотрела на свою неоконченную картину. Джей не видел, что там, но живо, словно воочию, представил ещё одну странную крылатую фигуру, выступающую из темноты. — Я продолжаю рисовать ангелов, — подтвердила она его мысли. — Всех, которых мне довелось увидеть. — Они… приходят к вам? — Нет. Больше нет. Но я видела их каждую ночь, пока была беременна Чонвоном, и теперь не могу забыть. Она взяла в руку кисть, покрутила её, словно забыв, что это такое, и отложила обратно. — Когда я нарисую их всех, я стану свободна, — произнесла она, но в её голосе не было ни надежды, ни предвкушения. Эта опустошённость её слов убедила Джея, что расспрашивать её бесполезно — ни себе, ни Чонвону она помочь не могла. Он уже собирался уходить, когда она вдруг сказала: — Он пошёл в отца. Джей остановился. За банальным началом последовало небанальное продолжение: — Когда он был маленьким, в некоторые ночи — когда ему снилось, что он летает, — у него отрастали зубы и когти. А потом, поутру, он снова становился человеком. Она замолчала на несколько минут, которые Джей простоял не шевелясь и едва дыша, боясь сбить её с мысли. — Это происходило всё реже и реже, ведь чем старше человек становится, тем реже он летает во сне. И я надеялась, что однажды это полностью прекратится. Что он станет человеком насовсем. Какая глупая я была, — она горестно вздохнула. — Кем был его отец? — отважился Джей на вопрос. — Я не знаю. Он пришёл ко мне из темноты, когда я была в отчаянии, и я думала, что в темноту он уведёт меня. Но почему-то всё произошло иначе, и он остался здесь, со мной. Такое иногда случается: существа из-за предела нашего, человеческого, мира находят что-то в нас, смертных, и живут с нами какое-то время, притворяясь людьми. Замолчав, она облизнула пересохшие губы. Провела нервными руками по нечёсаным волосам и исхудавшему лицу, и её голос на мгновение задрожал, когда она продолжала: — У него были крылья, когти и зубы. И всё же он был существом из плоти. Эти слова словно отняли у неё последние силы, и она снова уставилась на свою недописанную картину. Джей подождал чего-то ещё, но она так и осталась сидеть, безмолвно и неподвижно, будто побитая временем статуя. Рядом с ней, среди складок грязного, когда-то алого, а теперь цвета подсохшей крови покрывала, лежала книга. Джей не знал, зачем взял её — он сделал это не думая и сначала собирался положить её на место. Но её владелица ничего не заметила, а книга уже была у него в руках, и он забрал её с собой. Её голос нагнал его в коридоре, когда он уже потянулся к ручке входной двери. — Убей его, — крикнула она. — Пока он не убил кого-нибудь. Пока его ещё можно убить. Убей его. Её слова звучали у него в голове, даже когда он зажал уши и после, когда он, зачем-то зажмурившись, вслепую вывалился на лестничную площадку. «Убей его». Но ведь это был Чонвон, и Джей любил его больше собственной жизни, а эта женщина была всего лишь сумасшедшей, говорившей то, чего не могло быть. Когда он приходит по ночам, Джей не может ни говорить, ни двигаться. Даже его дыхание ему не подчиняется, и он чувствует яснее ясного: каждый его вдох принадлежит крылатому созданию. Так было всегда, ещё до того, как… Крылатый гость целует его виски. Ведёт губами по носу и касается его губ. Его дыхание теплом ложится на кожу, и когда Джей мечтает о нём, он не знает, хочет ли он его как человека или как что-то другое. В одном Джей уверен: ему нравится чувствовать себя игрушкой этого непостижимого создания, и он уже не скрывает это от себя. — Ты бы хотел прикасаться ко мне сам? Я мог бы это позволить. Джей хочет этого до боли в костях, но, когда крылатый гость разрешает ему двигаться, Джей поначалу теряется. Воспользоваться этим приглашением кажется ему чем-то сродни святотатству, но потом, преодолев первую робость, он касается его крыльев — сначала именно их. Его перья мягки, как облака в воображении ребёнка, а под этим пушистым покровом — горячая кожа и твёрдость костей и мышц. — Из плоти и крови, да? — шепчет крылатый гость. — Совсем как ты. Он смеётся, и от этого звука становится так щекотно где-то под кожей, что Джей смеётся вместе с ним. Джей переносит руки ему на лицо. Обводит пальцами разлетающиеся от переносицы брови и гладкий лоб, по-детски пухлые щёки и мягкие губы. У того, кто приходит по ночам, лицо его друга, и, хотя Джей всегда знал это, он плачет. Его крылатого гостя это расстраивает. — Я не разрешал тебе плакать, — говорит он, но не заставляет прекратить. Его язык слизывает слёзы с его висков и век, и Джей невольно задаётся вопросом, нравится ли ему вкус слёз так же, как и крови. Джей зарывается пальцами в его волосы — они такие же мягкие, как и при жизни, — и, забывшись, сгребает их в кулак и тянет, сладострастно, почти грубо. Крылатый гость реагирует на такую непочтительность совсем по-человечески: коротко хохотнув, он запрокидывает голову и сжимает ногами его бёдра. Его тело такое горячее даже через одежду, такое живое и настоящее, что невозможно реагировать на него иначе как на человека. Джей глухо рычит от желания. Удерживая крылатого гостя на месте, он начинает целовать его губы, солёные от выпитых слёз. Жадно ведёт ртом по его шее и ключицам. Прижимает его бёдра ещё плотнее и толкается в них. Жгущее изнутри желание мучительно, но Джей отказывается считать его грязным — оно было чистым с Чонвоном, потому что они любили друг друга; оно чистое теперь, потому что чувства, которые крылатое существо заставляет его испытывать, не принадлежат этому миру. Как Чонвон когда-то, ночной гость влажно всхлипывает и трётся о член Джея. Его крылья прячут их обоих, укутывая в непроницаемую тьму. Приближающийся оргазм тлеет готовой вот-вот разгореться зарёй. Джей мнёт пахнущее ладаном бедро, словно оно принадлежит человеку, и ему странно, что вселенная почему-то позволяет это. Снова склонившись к его губам, крылатый гость целует его на этот раз почти несмело — как это делал Чонвон, и память отдаётся болью. За секунды до того, как удовольствие должно достигнуть своего пика, не позволяя этому случиться, Джей заставляет себя оторваться от его губ и сам подставляет шею под его зубы. Старая дверь из потемневшего дерева не заперта, как и в прошлый раз. Тот же сумрак в коридоре, но теперь — едко-белый запах сырой извести, перекрывающий все остальные. Со стен исчезли картины, но угольные силуэты ещё там, расплывчатыми тенями проступают сквозь тонкий слой свежей штукатурки. В глубине квартиры Джей слышит музыку: Патти Смит поёт о своём опыте встречи с крылатым созданием. Послеполуденное солнце беспрепятственно льётся через большое окно без штор, и художница сидит на смятой кровати с покрывалом цвета старой крови, как и в прошлый раз. — Я украл у вас книгу. — Не сильно-то она тебе помогла, — усмехается она, не поворачиваясь к нему. — Как и мой совет, да? Она бросает на Джея пронзительный взгляд. В её лице — колючая весёлость, пришедшая на смену прежней апатии. Всё её тело напряжено до дрожи в ослабевших мышцах, и Джей, положив книгу на одеяло, невольно отходит от неё на пару шагов, как от оголённого провода. — Вы изменились, — произносит он. Она смеётся. — Я почти закончила. Я нарисовала каждого из них. Изгнала их во внешний мир, и теперь они покинут мою голову. Скоро я стану свободна. Хлопнув рукой по кровати, она говорит: — Сядь рядом со мной. Джей неохотно подчиняется — и вздрагивает всем телом, взглянув на картину, где среди многослойной темноты призрачной белизной проступает крылатая фигура: она стоит на коленях, опираясь руками о землю, склонившись над кем-то, лежащим под ним (конечно, над Джеем, хотя на холсте он обозначен лишь как безликий силуэт). Ночь вокруг черна и глубока, но в ней вспышками холодных звёзд белеют лилии. — Так они убивают нас, — произносит художница. — Выпивают нашу кровь, а наше тело используют как почву для своих цветов. Джей смотрит на неё, не понимая, что она хочет сказать, но почему-то не спрашивает: внутри него что-то подсказывает, что скоро он сам узнает всё, что ему нужно знать. Вновь повернувшись к картине, он невольно вглядывается в лицо Чонвона — его узнаваемый профиль и растрёпанные волосы лишь не намного светлее окружающей тьмы. Джей не видел его так давно, что теперь его вдруг охватывает нестерпимое желание увидеть его по-настоящему, не только пальцами угадывать его лицо и слушать его смех и ласковый шёпот, представляя. Желание это такое явное, что на глаза наворачиваются слёзы и по пальцам пробегает дрожь. И всё же, этого не будет, знает он. Он больше никогда не увидит Чонвона. — Почему ты не сделал того, что я тебе сказала? — печально спрашивает художница. Слова застревают у Джея в горле, мешая дышать, и ему приходится всё же выбросить их из себя. — Я опоздал. Он уже стал чем-то… другим. — Опоздал? — она горько усмехается и качает головой. — Нет. Тебе просто не хватило веры. Ты так и не смог понять, что это было необходимостью. — А было ли? — спрашивает Джей после минутного молчания. К его удивлению, она пожимает плечами: — Я не знаю. Как и ты, я не уверена, что они зло. Я только знаю, что они убивают. Какое-то время они смотрят на картину, ничего не говоря, и Джей понимает, что, на самом деле, они оба устали сверх всяких человеческих сил. — Кто это был? — спрашивает она. — Мальчик десяти лет. Ребёнок, с которым случилось нечто настолько плохое, что он не знал, как с этим жить. — И получилось, что Чонвон как будто просто помог этому ребёнку, да? — спрашивает она. Джей кивает, и больше они не произносят ни слова. Джей смотрит на картину, любуясь ею, как живым Чонвоном, и лишь когда чувствует, что она отпечаталась в его памяти, уходит. Он вспоминает картину — не самого Чонвона — ночью, скользя кончиками пальцев по лицу крылатого создания, и это существо, когда-то бывшее Чонвоном, целует в ответ его руки. Джей стонет от его нежности. Дрожит от своей любви. Он ведёт руками по волосам ночного гостя. Обводит пальцами его уши, к своему удивлению находя на мочках следы проколов — он помнит, что Чонвон носил серьги, но ему странно, что это сохранилось и на теле крылатого создания. Он опускает руки на шею, скользит ладонями по плечам, груди и животу. Трогает бёдра, такие сладостно крепкие; гладит колени и голени. Он убеждается, что и другие следы, которые жизнь оставляла на теле Чонвона, есть и у крылатого создания: несколько маленьких шрамов на коленях, большой шрам на бедре (падение с велосипеда) и ожог на предплечье (они жарили вместе рыбу и Чонвон умудрился так щедро плеснуть горячее масло себе на руку, что вечер закончился в больнице). У Джея захватывает дух от восторга, и одновременно желание, такое горькое, такое жаркое и болезненное, сковывает все мысли. Он трётся о бёдра крылатого создания — прошлой ночью он отказался от своего наслаждения, но теперь хочет испытать его сполна. Его руки шарят по телу ночного гостя поначалу хаотично и суетливо, желая чувствовать его, но постепенно в их движениях, словно сама собой, неосознанная Джеем, появляется цель — они ласкают крылатое создание так же, как ласкали бы Чонвона. Джей гладит его бёдра с внутренней стороны, где кожа так нежна и чувствительна, что крылатый гость раздвигает ноги, то ли пытаясь избежать прикосновения, то ли, наоборот, открываясь перед ним. Джей касается его живота, обводя пальцами аккуратный пупок. Ведёт ладонями по бокам, заставляя ночного гостя сладко прогнуться в спине. Его соски твёрдые и бархатистые на ощупь, и он стонет, совсем как обычный человек, когда Джей катает их между пальцами. Джей ловит его руки и гладит предплечья, чувствуя под пальцами волоски, маленькие и редкие. Щекочет кончиками пальцев нежную кожу на внутреннем сгибе локтя. Сжимает его запястья, чтобы ощутить биение крови под кожей и снова подумать о нём как о Чонвоне. Крылатое создание позволяет всё это — этой ночью оно позволяет Джею всё, чего он захочет, и Джей тянет его руки к себе, чтобы поцеловать ладони. Джей ведёт его руками по своей шее, прижимает к груди, чтобы оно тоже почувствовало, как сильно, словно собираясь сломать клетку рёбер, бьётся его сердце. Крылатое создание шумно выдыхает — его дыхание пахнет ночным холодом; его желание ничем не отличается от человеческого. Джей бесстыдно хватает его за ягодицы, впиваясь в них ногтями. Нежно проводит кончиками пальцев по ложбинке между ними, мимолётно коснувшись маленького, судорожно сжавшегося отверстия. Темнота вокруг становится алой от жара в крови. Джей гладит его бёдра, кладёт руку ему на низ живота, прослеживая пальцами дорожку жёстких волос до его члена. Крылатый гость едва заметно вздрагивает и впервые за всё время произносит его имя, тихо, на выдохе, как это делал Чонвон, когда Джей становился смелее в своих ласках. — Джей, — шепчет он, и Джей стонет сквозь сжатые зубы. У него во рту — вкус крови, хотя он не помнит, чтобы крылатое создание сегодня его целовало. Джей сжимает его член в руке. Ночной гость подаётся на него с неприкрытым желанием, двигает бёдрами — он совсем как живой Чонвон, и это восхитительно. — Чонвон, — выдыхает Джей. Но ведь это не Чонвон, — думает он. — Чонвона больше нет. Ему становится нестерпимо больно — больнее, чем когда это непостижимое создание разрывало его плечо своими когтями. Странно, но страдание, которое он испытывает, не только не гасит желание, но и делает его сильнее. Глухо застонав, Джей подкидывает бёдра. Свободной рукой хватает крылатого гостя за волосы и, повернув голову, притягивает его к своей шее. Он слышит смех — смех Чонвона, и в следующую секунду острые зубы входят в его плоть. — Да, вот так, поцелуй меня… Тёмная блаженная волна забвения приходит к нему вместе с оргазмом. Может быть, — понимает Джей, — они одно и то же. Он просыпается (он не хотел бы больше просыпаться никогда) от настойчивых звонков в дверь. Болит всё тело, особенно — облюбованные крылатым созданием плечо и шея. Ноги дрожат от слабости, а трусы мерзко присохли к коже, но именно это ощущение, следом за отвращением напоминая о ночном удовольствии, даёт ему силы подняться и открыть дверь. — Джей Пак? — произносит женщина в полицейской форме. — У меня есть к вам несколько вопросов. — По поводу Чонвона? — спрашивает Джей, едва ворочая пересохшим от обезвоживания языком. Она чуть качает головой, разглядывая его. — По поводу его матери. — А что с ней? — Она погибла при пожаре. — О, — только и произносит Джей, совсем не удивлённый. В комнате для допросов холодно и свет то тускнеет, то становится нестерпимо ярким — Джей терпит эти неудобства, ломая голову над тем, зачем это сделано, пока до него не доходит, что это просто его морозит и мозг странно реагирует на свет. — Вам нехорошо? Может быть, принести воды? — спрашивает полицейская. Она смотрит на Джея со смесью подозрения и участия, и Джей думает, что не заслуживает ни того, ни другого. — Нет, спасибо. Просто бессонная ночь из-за застуженного плеча. Джей указывает на своё больное плечо, чувствуя, как от сочащейся из него черноты постепенно намокает повязка, но на нём сверху чёрная футболка и кожаная куртка, и он не боится, что кто-нибудь увидит то, что он прячет. — Вы приходили к ней как минимум дважды: год назад, ещё до исчезновения Чонвона, и вчера. Зачем? — Я надеялся, что она сможет мне чем-то помочь. Тогда, перед исчезновением, с Чонвоном творилось что-то странное. Ни я, ни наши общие друзья — никто не понимал, что с ним, и я пошёл к ней. Я подумал, что она может — каким-то образом — что-то знать. — Она не видела его одиннадцать лет. Вы ведь знали это? — Конечно. И всё же она его мать. Я не мог не пойти к ней, даже понимая, что вряд ли услышу что-нибудь вразумительное. — И как, была какая-нибудь польза от этого визита? — Нет. Разве что я понял, что она безумна. — И всё же вы пришли к ней ещё раз. Джей хмуро смотрит на полицейскую. Медленно кивает. — Когда вы понимаете, что ни одно из разумных действий не принесёт плода, вы начинаете делать хоть что-то. Даже зная, что то, что вы делаете — глупость. В глазах полицейской он видит некоторое понимание — по крайней мере, так ему кажется. — И что она вам сказала? — спрашивает она. — Она говорила про ангелов. Говорила, что отец Чонвона был одним из них. Что она видела их и теперь должна нарисовать их всех. Каждого из них. — Она говорила, что будет, когда это произойдёт? — Она думала, что станет свободна. — И вас её слова не навели на… мысли? Джей пожимает плечами, сглатывая от боли в ране. — Честно? Я не думал об этом. Я приходил к ней из-за Чонвона. Её судьба мало меня волновала. Полицейская бросает на него внимательный взгляд. — Понимаю, — произносит она спустя какое-то время. — Мать, бросившая своего ребёнка, мало у кого вызывает сочувствие. — Меня в чём-то подозревают? — решается спросить Джей. Помедлив, полицейская говорит: — Вы были последним, кто видел Чонвона. И вы же заходили к его матери непосредственно перед тем, как она подожгла квартиру. Согласитесь, это странное совпадение. — Вы думаете, это я сделал что-то с Чонвоном и поджёг квартиру его матери? Полицейская качает головой. — Мы знаем, что вы не могли поджечь её квартиру. Её сосед видел, как вы выходили из дома. И этот же сосед через час заходил к ней сказать, чтобы она сделала музыку потише. По его словам, она была не в себе, но не более, чем обычно. Что касается Чонвона… мы подозревали вас. И, откровенно говоря, ваша история всё ещё не кажется мне хоть сколько-нибудь убедительной. Как минимум, я уверена, что вы что-то недоговариваете. Джей ничего не говорит, глядя на неё, и она продолжает: — Я смотрела записи с камер автобуса, на котором вы возвращались в город. Вы были как будто в ступоре. — Я просто очень устал в тот день. — Может быть, и так. И всё же, учитывая, как, со слов ваших общих друзей, вы заботились о нём, мне показалось странным, что вы не стали дожидаться его автобуса и оставили его на остановке в одиночестве. — Я ведь уже говорил: он сам попросил меня об этом. — И вам эта просьба не показалась странной? — полицейская всматривается в него, но почему-то в её глазах Джей не видит враждебности, скорее — искреннее желание разобраться, и ему становится немного жаль, что она оказалась связана с этой историей. — Его просьба была странной. Как и многое в его поведении в последние несколько месяцев. — И вы всё равно послушались? Вы всегда делали то, что он вам говорил? Джей всерьёз обдумывает этот вопрос. — Наверное, да. По крайней мере, я не могу вспомнить случая, чтобы я делал что-то ему наперекор. Она смотрит на него ещё несколько секунд, словно пытаясь прочитать мысли, но потом отводит взгляд. — Вы можете идти, — с тихим вздохом произносит она. — К смерти его матери вы непричастны, что же до его исчезновения… — она пожимает плечами. — Нам нечего вам предъявить. Джей покорно кивает. Поднимаясь со стула, он осторожно ведёт разболевшимся плечом — внутри него как будто что-то набухает. — Вам точно не нужна помощь? — спрашивает полицейская, и Джей не знает, что она имеет в виду: его болезненный вид или что-то более общее. — Нет, спасибо. Я в порядке. — Берегите себя, — говорит она напоследок. — Поверьте, я не хочу потом задаваться вопросом, поступила ли я правильно, просто отпустив вас. Джей уходит, забыв попрощаться. У того, кто приходит ночью, тело Чонвона и смертоносные зубы. Его крылья мягки, а когти — безжалостны. Его движения не потеряли угловатость, присущую живому телу. Его запах холоден, как свет слишком далёких звёзд. Его голос так ласков и утешителен, когда он произносит Джею на ухо: — Потерпи. Осталось совсем немного. От его близости Джей больше не чувствует боли в плече. В тот день, вернувшись из полицейского участка, он разглядывал потемневшую кожу, а потом чуть потянул её в сторону, и кожа разошлась, обнажая что-то чёрное; что-то очень похожее на сырую землю. Там, в этой черноте что-то пряталось. Белое как вычищенная временем кость, но отторгающее грязь, как не смогла бы телесная материя. Джей прикоснулся к нему кончиками пальцев — оно было нежное, прохладное, чуть влажное. Джей подумал о белоснежных лилиях, освещённых нездешним солнцем, и прижал края раны друг к другу, закрывая бутон до той поры, когда ему придёт время распуститься. Теперь крылатое создание гладит его по волосам и обводит ладонями лицо, любуясь им сквозь непроницаемую для Джея темноту, и Джею жаль, что он не может видеть его тоже. На Джее нет никакой одежды — придя домой, он долго стоял под горячим душем, пытаясь вымыть холод из костей, но это не помогло, он только почувствовал такую слабость, что едва добрался до постели и, упав на неё, сразу заснул, а проснулся уже от знакомой тяжести чужого тела. Впервые их тела соприкасаются напрямую, кожей к коже, и Джей чувствует его всем телом: боками и животом, плечами и грудью, бёдрами и членом, — и желание, жаркое, безжалостное, крепко держит его в своих когтях. Джей целует его губы. Проникает языком в доверчиво открытый рот, лаская его язык. Облизывает кончиком языка его клыки, зная, что поранится, и совсем этого не боясь. Крылатый гость обнимает его крыльями — они касаются невесомо мягко, как движение тёплого воздуха. Его кожа оглушительно пахнет ладаном. От его бёдер исходит огненный жар. В то короткое время перед исчезновением Чонвона, когда они, словно предчувствуя близкий конец, позволили себе любить друг друга в открытую, Джей бессчётное количество раз мечтал о том, как они займутся этим в первый раз, который так и не случился. Они хотели этого, оба, воображали друг друга по ночам, и лишь обманчивое убеждение — будто у них было время — помешало им сделать всё это в реальности. В этих мечтах Чонвон так часто сидел на нём, обнажённый и горячий от желания, что эта ночь кажется их исполнением. Крылатый гость обводит подушечками пальцев его чувствительные соски, заставляя Джея прогибаться в спине, чтобы продлить прикосновения. Целует его шею, сегодня не кусаясь, спрятав зубы за мягкими губами. Мимолётно прижимается к нему всем телом, грудью и животом, но тут же, подразнив, отстраняется. Джей целует его плечи. Мягко прикусывает мочки ушей. Ведёт языком по его шее, чувствуя дымный холодок ладана. Ему почему-то хочется укусить крылатого гостя — может быть, даже со всей силы, до боли, чтобы на его ангельской коже остался след, но он не делает этого. Мысль об этом пугает его так же необъяснимо, как и притягивает, и страх побеждает. С нажимом огладив его ягодицы, Джей обнимает его за спину, под крыльями, стараясь задевать их как можно меньше. Крылатое создание замечает это. — Они тоже часть меня, — шепчет он, и Джей чувствует, как по щекам снова текут слёзы. Чувство утраты, безвозвратной, как бы Джей ни пытался себя обмануть, охватывает его, тащит на дно отчаяния. Крылатое создание ласково вытирает его слёзы. — Джей, не горюй, — его голос такой знакомый, и сочувствие в нём такое родное, что как ему можно не верить?.. — Это ведь я. Это правда я. Правда-правда. И Джей сдаётся. — Чонвон. Мой Чонвон, — шепчет он, захлёбываясь судорожными всхлипами. Возможность произносить его имя, звать его, зная, что он слышит, отдаётся особым, мучительным наслаждением в груди, и, начав, Джей не может остановиться. Он произносит его имя, снова и снова, хотя это причиняет ему боль в той же мере, что и делает счастливым. Джей ведёт руками вдоль его позвоночника, касается лопаток и, отчего-то робея, обводит пальцами то место, где начинаются крылья. Кожа вокруг них чуть грубее (и всё же — почти шёлк), и на ней растут перья, маленькие и жёсткие. Джей гладит его крылья и зарывается пальцами в пышные пушистые перья, пытаясь принять мысль — раз уж понять её он не может, — что это Чонвон; что Чонвон теперь такой. Чонвон ёрзает на нём, и у Джея перебивает дыхание от удовольствия. Джей возвращает руки на его тело, не в силах оторваться от его жаркой кожи. Чонвон упирается ладонями ему в грудь, приподнимая бёдра. Джей чувствует, как напрягаются его мускулы, приятно крепкие, как в прошлой жизни. Чонвон трётся о его член, ведёт промежностью вдоль всей его длины и прижимается к головке. Джей стонет в голос, подкидывает бёдра, вжимаясь членом в нежное местечко между его ягодиц. Чонвон смеётся — и подаётся на него. Джей чувствует, как член упирается в маленькое горячее отверстие, которое расступается под его напором, позволяя проникнуть внутрь. Удовольствие, которое испытывает Джей, такое острое, такое всепоглощающее, что он едва ощущает себя. Чонвон стонет низко, утробно (Джей никогда не слышал таких стонов от него прежде) и начинает медленно опускаться на него. Внутри него жарко и очень узко. Джей думает о том, как сильно они хотели этого в прошлой жизни Чонвона, и собственная кровь из израненных губ и языка кажется горькой. Чонвон опускается на него до упора. Его бёдра дрожат, и эту же дрожь Джей замечает в его крыльях. Это удивляет и восхищает его. Он с нежностью гладит их, и откуда-то его пальцы знают, что они белее снега, хотя глаза по-прежнему не видят ничего. Чонвон начинает двигаться на нём, соскальзывая с его члена почти полностью и насаживаясь резкими рывками. Джей сжимает зубы. Стонет от нестерпимого удовольствия, как от боли. Ему кажется, что желание выжигает всё внутри, оставляя пустую чёрную оболочку. Чонвон влажно всхлипывает, задыхается и стонет мелодично и сладко. Джей подкидывает бёдра навстречу его движениям, прижимает его к себе, лаская языком его губы. Ему кажется невозможным, что ему будет позволено кончить внутри этого непостижимого создания, и в то же время он знает, что это всё же произойдёт. Чувствуя, как удовольствие набухает в его теле, готовясь вот-вот заслонить своей ночью весь остальной мир, он скользит руками по телу Чонвона, стремясь ощутить — запомнить пальцами — как можно больше. Приникнув к нему, Чонвон целует его в ответ. Он не склоняется к его шее, впервые за все их ночи не пьёт его кровь, и Джей кончает, чувствуя его губы на своих губах. Джей спит сном таким крепким, что он подобен смерти, и ему снится небо рая над крышами городских небоскрёбов. В его самой высокой точке нездешним золотом звенит солнце. По краям проступает ртутная роса звёзд. Маленькое белое облачко, словно чья-то потерявшаяся душа, застыло во времени, пересекая его у горизонта, и так и висит там целую вечность. Под райским небом цветёт сад с белыми лилиями. Джей бредёт по нему, пока среди яркой зелени трав не натыкается на скелет ребёнка — белые кости опутаны тёмно-зелёными стеблями, в глазницах распускаются две лилии. Джей садится с ним рядом. Усталость накатывает на него тёплой, убаюкивающей волной. Ему хочется спросить: было ли это тем, чего он действительно хотел? Не передумал ли он в последний момент? Оказался ли новый дом лучше земного? Но мальчика здесь нет, только его кости, и Джей не знает, исчез ли он насовсем или же его душа ушла куда-то вдаль по одной из дорог, невидимых для живых. Джей просыпается от солнца, льющегося через незашторенное окно. В плече, такая ослепительная, пульсирует боль. — Сколько раз ещё ты заставишь меня просыпаться без тебя? — шепчет он ссохшимися, покрытыми кровавой коркой губами. Он садится на кровати. Проводит руками по своему обнажённому телу и вздрагивает от прикосновения к помнящей вчерашнее удовольствие коже. То, что ещё прячется в его плече, набухает, приподнимая кожу — она уже не сходится до конца, и из раны беспрестанно сочится чернота, засыхая похожими на землю комочками. Кожа Джея пахнет ладаном. Этот запах впитался в неё так глубоко, что не уходит даже после того, как Джей принимает душ. Перед зеркалом ванной Джей перебинтовывает плечо, очень аккуратно, чтобы повязка не давила на то, что внутри. Потом пишет сообщение полицейской — она дала ему свой личный номер, попросив позвонить, если ему понадобится помощь или он захочет сказать ей что-то неофициально, — и настраивает его отправку на полдень завтрашнего дня. Он пишет про мальчика, чьё лицо он нашёл среди фотографий пропавших детей, что бесполезно его искать. Он пишет то же самое про Чонвона и про себя, ведь он теперь тоже исчезнет. Она не поверит, но Джею уже всё равно. Ему хочется написать то, что он понял только этим утром: что цветы, белые лилии, — это желанная смерть, которую человек взращивает из своей души. Но она не поймёт, и он пишет просто: «Не просите о смерти». Когда Джей выходит из дома, день клонится к вечеру. Солнце греет его спину, но в воздухе уже собирается сырая свежесть. В прошлом году весна была теплее, — думает он, вспоминая, как они с Чонвоном гуляли в лёгких ветровках и не мёрзли. Я увижу его ещё один раз, последний, — говорит он себе, и ему становится тепло. На автобусной остановке, от которой знакомая тропинка ведёт в лес, как всегда, никого нет. Джей бредёт по ней к берегу реки, и на каждом шагу его преследуют воспоминания: здесь они с Чонвоном гуляли, говорили о всякой чепухе и делились секретами; здесь Чонвон мог иногда ни с того ни с сего обнять его; здесь они подрались как-то раз и здесь, оба дрожа от волнения, впервые держались за руки. Лес вокруг странно тих — не поют птицы, ветер не шумит в кронах сосен. Даже шум реки доносится как будто издалека, хотя сквозь заросли ивняка Джей видит её, бегущую параллельно тропинке. Где-то здесь к ним вышел мальчик, как видение из сна, но и сам он как будто спал. Ему было десять лет (Джей узнал это уже потом, когда нашёл его в списках пропавших). Одет он был слишком легко — в домашний костюмчик и кеды, насквозь мокрые от весенней грязи. Его глаза были пусты, как будто он пришёл сюда под гипнозом, но они оживились, когда он увидел Чонвона. Чонвон улыбнулся и протянул руки, и мальчик пошёл к нему. Это происходило в полном молчании и выглядело так странно, что поначалу Джею приходили в голову только обыденные объяснения: наверное, Чонвон знает этого мальчика. Может быть, это какой-нибудь его племянник или просто случайный знакомый. Наверное, они договорились встретиться здесь заранее, а Чонвон просто забыл сказать. Наверное, сейчас Чонвон заговорит и всё прояснится… Но Чонвон продолжал молчать, а мальчик двигался как лунатик, и в какой-то момент Джею вдруг показалось, что всё происходящее — просто сон. Эта мысль его успокоила. Подойдя к Чонвону, мальчик уткнулся в него лицом, и Чонвон обнял его. — Ты замёрз, малыш? — спросил он, растирая его плечи и спину. — Не сильно, — сказал мальчик. — Ты сбежал из дома? Мальчик отступил на шаг и помотал головой: — У меня нет дома. — Нет дома? — спросил Чонвон с нежным сочувствием в голосе и присел перед ним на корточки, чтобы смотреть ему в лицо снизу вверх. Мальчик снова мотнул головой. — Что с тобой случилось, малыш? — Чонвон взял его за руки. — Почему у тебя нет дома? Мальчик зажмурился, и Джей, стоявший от них в паре шагов, увидел, как из его глаз брызнули слёзы. — Вчера ночью отчим пришёл ко мне в постель и сделал со мной что-то. Джей сдавленно ахнул. Неосознанно он попытался сделать шаг в их сторону, но всё его тело охватил паралич. «Это сон. Ничего удивительного», — подумал он. — Не бойся, малыш, — сказал Чонвон, ласково гладя его предплечья. — У тебя есть дом, другой, настоящий. Скоро ты будешь там. Он обнял мальчика, и мальчик, наклонившись к нему, спрятал голову у него на плече. В тот момент Джей впервые почувствовал цветочный запах, исходивший от мальчика, но принял его за запах какого-то из первоцветов. Чонвон положил руку ему на затылок, перебирая волосы. Прикрыв глаза, он прижался щекой к его шее и чуть повернул голову, как будто целуя его. В сгущающихся сумерках Джей не был уверен, что именно он видит, но ему показалось, что Чонвон открыл рот и впился губами в его кожу. Джей хотел позвать его по имени, спросить, что происходит, но голос не слушался его тоже. «Это же сон», — напомнил он себе и стал ждать, что будет дальше. Он видел, как мальчик задрожал, как начало обмякать его тело, пока он не повис в объятиях Чонвона. Тогда Чонвон взял его на руки и положил у обочины дороги. Сон становился кошмаром, это Джей почувствовал явно, как будто что-то мгновенно и неуловимо изменилось в воздухе. Чонвон аккуратно пригладил волосы мальчика. Сложил его руки на груди (в райском саду, хотя на них истлела вся плоть, они всё ещё оставались скрещенными). Лицо мальчика было пустым и расслабленным, и Джей понял, что он мёртв. Чувство жалости сдавило ему горло, и тогда Чонвон впервые повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. — Не жалей его. Страшно было то, что с ним сделал отчим, но не то, что происходит сейчас. Его голос звучал как-то по-новому, властно и знающе, но в нём ещё сохранялись привычные по-детски мягкие интонации. Снова повернувшись к мальчику, он вгляделся в его лицо, как будто прощаясь. Склонившись к нему, коснулся губами его лба и поднялся на ноги. В сумерках Джей всё меньше был уверен в том, что видит, но ему показалось, что темнота вокруг мальчика сгущалась стремительнее и скоро должна была окончательно спрятать его от глаз Джея. Он вглядывался до последнего, даже когда тень в том месте, где лежал мальчик, стала плотной, как в углу его детской комнаты, когда он ребёнком боялся спать и боялся оставаться бодрствующим. В этой темноте едва угадывался силуэт лежащего на земле тела. Вокруг него как будто что-то шевелилось, словно тревожимые ветром травы, но, возможно, это лишь казалось перенапряжённым глазам. Чонвон стоял рядом, как будто тоже чего-то ждал — может быть, момента, когда ночь, в которой лежал мальчик, станет глубокой и абсолютной. Когда же это произошло, в темноте начали распускаться белые медово пахнущие звёзды — они вырастали из тела мальчика и раскрывались над ним. Джей, прежде ужаснувшийся мысли, что мальчик мёртв, теперь почувствовал ещё большее смятение, когда понял, что мальчик был всё ещё жив — его тело вздрагивало и изгибалось, когда сквозь него прорастали новые цветы. — Ему не больно, — сказал Чонвон с отстранённой улыбкой, которая легла на его лицо как свет далёкого солнца. — Здесь нет боли. Только блаженный покой. «Это просто сон, — повторил себе Джей, чтобы справиться с ужасом. — Завтра я его и не вспомню». Чонвон подошёл к нему и заглянул в лицо. — Теперь ты будешь меня бояться? — спросил он печально. «Нет. Никогда я не буду тебя бояться», — подумал Джей. Чего ему было бояться, когда он любил Чонвона больше себя и больше жизни и принял бы от него смерть без тени страха, если бы только Чонвону это зачем-то понадобилось? Чонвон улыбнулся ему, теплее и роднее, чем до этого, и поцеловал в губы. Паралич, сковывавший тело Джея, отпустил его. Джей посмотрел на обочину дороги — там не было ни мальчика, ни цветов, ни ночи. «Конечно, сон», — сказал он про себя и позволил Чонвону отвести его обратно, туда, где жили люди и скоро должен был прийти последний на сегодня автобус. Теперь, зная, что это не было сном, Джей оплакивает этого мальчика. Хуже того, память, раз проснувшись, сочится без остановки, как кровь из незаживающей раны, и Джей не может перестать думать о Чонвоне. Он снова приходит на то место, где видел его в последний раз. Крокусы, цветшие на пригорке в прошлый раз, отцвели и исчезли среди молодой травы. Солнце садится за лесом, и безлунные сумерки совсем скоро опустятся на землю, как было и в тот вечер. Река, как всегда, мутна и неспокойна, и её воды не приемлют отражения неба. Джей спускается к воде. Ноги скользят по глинистому берегу — ему вспоминается, как он придерживал Чонвона под локоть, когда они были здесь вместе. Он делал это инстинктивно, заботясь о нём (так, словно под курткой не прятал нож). Он останавливается у воды, как тогда. Он помнит, что попросил Чонвона закрыть глаза, и Чонвон послушался. Его лицо, такое доверчивое в тот миг, встаёт перед Джеем как наяву. Он помнит, как провёл рукой по его щеке и поцеловал в губы, про себя прощаясь. Сделать это, оставаясь с ним лицом к лицу, было всё же немыслимо, и Джей зашёл ему за спину. Чонвон не шелохнулся. Джей плакал тогда, и плачет сейчас. Он вспоминает: вот он стоит у Чонвона за спиной. Обнимает его одной рукой (в другой руке нож). Его тело такое тёплое, такое материальное (когда он проводит ножом по его шее), и вот — его нет. Под рукой Джея только воздух (и совсем немного крови на пальцах, сжимающих нож). — Чонвон, — шепчет он, обессиленно падая на колени. Чувствуя нестерпимую боль в плече, он скидывает с себя куртку, рвёт футболку над плечом и разматывает повязку. Чернота медленно расступается, выпуская наружу звёздно-белый бутон. Тёплое дыхание касается его затылка прощальной лаской, заставив вздрогнуть от неожиданности. Нежные пальцы с острыми когтями ложатся на его шею. Чонвон прижимается к его плечам сзади, и Джей ждёт, что сейчас он перережет ему горло, как когда-то Джей поступил с ним самим. Но Чонвон лишь гладит и обнимает его. — Я убил тебя, — шепчет Джей. — Я заслуживаю смерти. Я хочу её. Чонвон тихо смеётся у него над ухом и вдруг оказывается перед ним. — Ты не мог убить меня. Вот он я — здесь, с тобой. Впервые с того вечера Джей может видеть его — белоснежные крылья и красивое, любимое лицо; острые зубы, когда он улыбается, и такое знакомое, такое желанное тело. Чонвон привычно седлает его бёдра, и исходящий от него мягкий жар проникает через одежду. Джей ведёт руками по его коже, любуясь им и едва дыша от восторга. Чонвон улыбается ему и ловит его взгляд. Его когти вспарывают футболку Джея и бросают обрывки на землю, но, когда Чонвон прикасается к нему, то делает это ладонями, очень осторожно, чтобы не поранить даже случайно. Он так ласков — Джей этого не заслуживает. — Тому, что я совершил, нет прощения, — произносит он, не отрывая от Чонвона любящего взгляда. — И я совсем не боюсь смерти, если она будет исходить от тебя. Он подставляет шею под его поцелуй и тихо стонет, когда клыки прокусывают кожу. — Да, вот так, — шепчет он, прижимая к себе голову Чонвона. Больше не будет пробуждения, — думает он. Он чувствует, что на этот раз вытечет весь, без остатка. — Выпей меня целиком. Я не боюсь смерти, — улыбается он, но, к его удивлению, Чонвон отстраняется. — Глупый. Ты не понимаешь? Мы с тобой не можем умереть. Чонвон смотрит на него, как на несмышлёное дитя. Гладит его лицо и целует губы. Перед его поцелуями Джей не может устоять. Он отвечает Чонвону, прижимается сильнее. В поцелуе — вкус крови, но чем-то неназываемым он отличается от того, который Джей чувствовал до этого. Сбитый с толку, он на мгновение отстраняется. Облизывает губы — кровь на них чужая, понимает он. Это кровь Чонвона. Чонвон снова тянется к нему. Джей старается быть осторожнее, не понимая, как так вышло, что Чонвон поранился. Теперь Джей ласкает его губы языком, прихватывает их губами, стараясь не прижиматься к зубам Чонвона, чтобы он не поранился снова. Он чувствует, как Чонвон улыбается — и хулиганским движением забирается языком ему в рот. Его язык проходится по клыкам Джея, и Джей снова чувствует вкус его крови, наполняющей рот. Джей пытается отстранить его от себя. Сам касается языком своих клыков — теперь они острые, как у Чонвона. Чонвона это не пугает, как его самого не пугали клыки Чонвона. Чонвон целует его бесстыдно и сладко, и Джей не может этому противиться. Он вылизывает рот Чонвона в ответ, прижимается к нему со всей безрассудностью и — прикусывает его нижнюю губу уже намеренно. Чонвон стонет ему в рот, и в голове у Джея всё плывёт. Держа Чонвона за плечи, он спускается поцелуями по его подбородку и шее. Его губы сами собой находят место, где кровь бьётся сильными толчками. Джей проводит по нему языком и, уже приготовившись вонзить клыки, останавливается с тихим вскриком, словно проснувшись от кошмара. Но Чонвон только смеётся. — Смелее, — восторженно шепчет он. Джей отстраняется, глядя на него в полном смятении. — Неужели ты и вправду этого не понимал? — спрашивает Чонвон, улыбаясь так открыто. — Не чувствовал по ночам? Разве всё то, что ты видел в моих глазах, разве не было этого и в твоих? Разве не ощущал ты нашего сходства и своей непохожести на других? Видя, что Джей всё ещё не в силах ему поверить, Чонвон гладит его по волосам и произносит с жалостью: — Наверное, ты так сильно хотел быть человеком — сильнее, чем я, — что совсем ничего не замечал. Но теперь ты знаешь. Мы одинаковы. Облизнувшись, Чонвон склоняется к Джею и пробует языком его клыки. — Ты можешь укусить меня, и это не повредит мне, как не повредил твой нож, — произносит Чонвон, поглаживая свою шею там, где Джей чуть не впился в неё зубами. — Теперь ты знаешь: тебе не в чем себя винить и незачем хотеть смерти. Чонвон гладит его по волосам. Кладёт руки на грудь, прислушиваясь к биению его сердца, и ведёт ими вверх. Джей чувствует, как невесомо скользят кончики его пальцев, как будто не лаская, а чертя неизвестные маршруты на его теле. Его пальцы касаются почерневшего плеча — и проникают под кожу. Джей стискивает зубы, чтобы подавить крик, и смотрит на Чонвона — от него он может вынести любую боль. Лицо Чонвона становится сосредоточенным. Его пальцы скользят где-то в этой черноте, ищут и находят там что-то. Подцепив готовую зацвести лилию, Чонвон выдёргивает её с корнем. Джей выдыхает, и от облегчения, нахлынувшего, когда боль так резко отступает, у него на мгновение мутнеет в глазах. — Вот так, — произносит Чонвон очень серьёзно. — У тебя нет причин хотеть смерти. Но боль не унимается полностью. Теперь болит спина, хотя боль эта другая — в плече была тёплая, затягивающая боль разложения; боль в спине чистая, холодная — это боль перерождения. Чонвон целует его снова, и на этот раз Джей не пытается быть осторожным. Острые, словно вырезанные из камня когти Чонвона касаются верха его спины — холод от них проникает в тело ещё до того, как они вспарывают кожу. На этот раз, Джей кричит. Когти Чонвона скользят вниз, разрезая кожу. Боль невозможно терпеть, но она никак не заканчивается, и Джею кажется, что в этой агонии исчезает он сам. Он хватается за Чонвона. Тот шепчет что-то успокаивающее, но за своими криками Джей не может разобрать слов. Оцепенев от ужаса и восторга, он понимает, что когти Чонвона не просто повреждают его тело, но и освобождают что-то изнутри. Проходит какое-то время, и он чувствует свои крылья — они растут из его костей, изменяя всё его тело, и это больнее всего, что он испытывал. Он кричит, и кричит, и кричит, пока не срывает голос, и ему кажется, что это никогда не закончится. Но постепенно боль уходит, и Джей начинает снова осознавать себя и окружающий мир. Он лежит на спине, чувствуя, как под ним постепенно наливаются силой крылья. Это странное ощущение, но он быстро к нему привыкает. Солнце зашло под землю, и вокруг реки собирается сырой туман. Воздух почти по-зимнему холоден, но Джей не мёрзнет. Мир вокруг изменился. Джей слышит странные гармонии, текущие сквозь Землю; чувствует запахи, для которых нет названий в человеческом языке. Он смотрит в небо, и его взгляд тонет в бездонной ночи, где звенят и пахнут ладаном невидимые для смертных звёзды. Но стоит ему закрыть глаза, как он видит сад с лилиями, качающимися под нездешним солнцем. Дорога в этот сад — любая тёмная тропинка, на которую упадёт его взгляд. Чонвон сидит рядом, перебирая его волосы. Его глаза темны и глубоки от любви. Привыкая к ощущению обновлённого тела, Джей осторожно садится. Смотрит на свои руки — у него теперь когти точь-в-точь как у Чонвона. Он неуверенно касается своих крыльев: они покрыты кровью и землёй, но под всей этой грязью — снежная белизна перьев, а под нею — тепло живой плоти, как и должно быть. Чонвон улыбается ему, показывая клыки, такие острые, такие совершенные. — Мы что-то среднее между ними, так мне кажется, — говорит он. — Ангелы, которые знают мир людей. Люди, которые могут видеть мир ангелов. Эти два мира несовместимы. Непонятны друг для друга. Но через нас Вселенная может постичь противоречия. Джей думает о главном противоречии — о человеческой смерти и бессмертии ангелов. Он вспоминает время, когда считал Чонвона мёртвым и пытался свыкнуться с этой мыслью. Вспоминает, как готовился умереть сам. Чонвон отвлекает его от этих мыслей. — Видишь, как ты заблуждался? — произносит он. — Я же говорил тебе. Мы с тобой никогда не умрём. Вместо ответа Джей целует его, сначала в губы, потом — в шею. Внутри них обоих — темнота, свободно перетекающая между ними. Сделав несколько больших глотков этой жидкой солёной ночи, Джей возвращается к его губам. Он любит Чонвона точно так же, как когда был человеком. Чонвон улыбается. Его поцелуи сладки, как и прежде. Кровь на губах друг друга — нежнейшая ласка, которую они когда-либо делили с Чонвоном.