Ловушка для Дина Винчестера

      На поверхности жидкости медленно дрожат две пряди волос с головы Сэма, а на дне покоится порубленный африканский «сонный корень». Тот самый, что их обоих едва не убил, когда они спасали Бобби из кошмаров его подсознания. Рецепт пришлось немного пересмотреть и добавить по случаю яда Джинна, чтобы добиться нужного результата, об эффективности которого можно только догадываться.       Дин смотрит на болотного цвета жижу в стакане, которая с вероятностью в восемдесят процентов способна его убить, а затем на брата, что бездвижно лежит с ещё большей на то вероятностью. И никакие проценты летальности не пугают так же сильно, как осеревший вид Сэма, из которого каждый миг промедления утекает жизнь.       Дин не уверен, что не умрёт в ту же секунду, стоит зелью провалиться в желудок. И во всей этой ситуации страшит только одно — если он умрёт раньше Сэма, последний скопытится вслед за непутёвым братцем, пусть и на пару часов позже. А может даже продюжит и пару дней — в этом Дин тоже не уверен. Ведь о том, как долго ещё яд будет поражать подсознание Сэма, прежде чем окончательно убить, спросить больше не у кого. Причастный к этому Джинн уже отправился к праотцам. Но откуда Дину было знать, что, убив этого монстра, его заклятие, как оно было раньше — не развеется? Откуда ему было знать, что яд Альфы Джиннов действует даже после его смерти, и Сэм, околдованный им, так и останется заложником своих сладких грёз?       Откуда ему, блять, было знать! Будь это так — он бы ни за что не дал монстру умереть, пока Сэм не вернётся в свою реальность. Но теперь эта реальность ему далека и неприглядна — так всосался в свои мечты — что даже Равена разводит руками.       Дин в последний раз смотрит на брата, на его расслабленное, умиротворённое лицо и не может сдержать короткого болезненного вздоха. Жмурится, трёт скулы ладонями, чтобы не дать нарастающей панике проступить на глазах слезами. Ему страшно. Ведь летальный исход ведьмовской настойки — не последняя её условность.       Со слов Равены, человеческое подсознание — хрупкий и не устойчивый механизм, но довольно агрессивный на вмешательство. Проникая в грёзы Сэма, Дин уже должен находиться там, как участник его маленькой идеальной вселенной. И даже если Дину найдётся там место, а перемещение пройдёт удачно, — ему необходимо придерживаться отведённой роли, прежде чем найти лазейки к реальности и убедить в неё вернуться. Иначе зелье окажется бессильным — подсознание Сэма просто вытолкнет Дина из сюжета сна, как чужеродный элемент.       Дин до боли в груди этого боится и, признаваясь самому себе, — точно знает, почему.       Сэм всегда мечтал о «нормальной» жизни, которую даже почти достиг, если бы не чужой эгоизм. Дин выдрал его с корнем из людей, которых он любил, из его амбиций на карьеру и мечт о счастливой семейной жизни. Он сотворил с Сэмом то, что однажды сотворил с ним отец, и жалеет об этом каждый день. Когда видит круги под глазами Сэма; когда тот получает очередную ссадину или порез на охоте; когда просто дышит затхлым и спёртым воздухом дешёвых мотелей, немного кривясь, прежде чем привыкнуть.       Дину привыкать не приходится, это всё его естество.       И глядя на статную фигуру брата, на его вежливые манеры, пристрастие к здоровому образу жизни, — Дин думает лишь о том, что Сэм этому миру чужд. Тому самому, который всё диново естество. Потому и привыкнуть никак не может. Ни к затхлому воздуху, ни к охоте, ни к этой одноразовой жизни по 5 баксов, списанных с чужих карт.       Дин закрывает глаза, чтобы опрокинуть в себя стакан с настойкой, ожидая тут же проснуться, или уж лучше не проснуться тогда вообще.

***

      Первое, что он замечает — это нож в своих руках, а затем и разделочную доску с порубленным салатом напротив. Дин бы меньше удивился, очнись он посреди разгара битвы с очередной тварью. Но нет, салат вполне себе безобидный, и из тварей здесь — лишь он сам в этом идиотском фартуке.       — Какого… — вопросы обрываются генерацией новых таких же.       Дин снимает фартук и оглядывает просторную кухню. На узнавание дома уходит куда больше времени, чем можно было ожидать. Эта кухня приходила ему во снах тысячу раз, и ещё столько же — в кошмарах. Но ещё никогда он не видел её настолько светлой, как в детстве, прямиком из воспоминаний о матери.       Дрожь в руках появляется внезапно, а затем всё та же паника пробирается под рубашку мурашками, — он слишком счастлив для его, давно забывшего, каково это, мозга. Сознание протестует, органы чувств вопят в истерике, а в глазах уже целый океан.       Но, чёрт возьми, Дин действительно в Лоуренсе. В маленьком кухонном окне вид на улицу Прескотт Лейн. И где-то из гостиной вещает радио «Утро Канзаса».       Сэм вернул его домой.       Дин прижимает ладонь к губам, судорожно в неё улыбается и тут же пытается стереть с лица. Промаргивается часто, дышит глубоко. Не время впадать в ностальгию бутафорной реальности, но пойди объясни это чувствам, которыми он ощущает её, как свою.       Здесь пахнет иначе — немного салатом, немного дождём и много — вишнёвым пирогом. Цвета всё такие же яркие, как в его воспоминаниях из детства, разве что места стало поменьше. Вероятно потому, что собственные габариты побольше. И это пространство, что для ребёнка было велико: от плиты до стола, от стола до прохода, — теперь ощущается правильным, комфортным, идеальным для него самого. Он оглядывает гостиную из кухни, а спину греет мягким солнцем из окна. Блестящие пылинки, мерцающие на свету, кружат в воздухе и оседают на волосках кожи, — Дин ощущает даже это.       Он не выдерживает и шумно вдыхает, с болезненным «О, Боже», на выдохе.       Вместе с этим звуком откуда-то из гостиной раздаётся шорох. Дин моментально приходит в себя и ожидает увидеть кого угодно, но не выбегающего ему навстречу пса. Последний довольно виляет ему хвостом и заглядывает в глаза с немым вопросом. Когда Дин машинально присаживается, пёс, недолго думая, бросается на хозяина с лаской и буквально кричащим в каждом радостном собачьем поцелуе — «Вздыхать нельзя, радоваться».       А Дин и радуется от всего сердца. Всего на мгновенье, на один короткий миг, и даже не в своей реальности: но ему оказалось в ней место, он живёт в собственном доме, и, судя по всему, у него есть собака. Запускает руки в мягкую тёмную шерсть и улыбается во все тридцать два.       — Как тебя зовут, приятель? — задаёт ему вопрос, заведомо зная ответ. Его зовут «Пёс». Просто «Пёс», Дин отчего-то в этом уверен. Потому что происходящее здесь больше похоже на его идеальную мечту, чем Сэма.       Дин так забывается, что вздрагивает от резкого звона стационарного телефона на кухне. Пёс, оставленный без ласки, не сильно об этом переживает и бежит дальше терзать свой пуфик. Дин улыбается ему ещё немного, прежде чем пойти и снять трубку.       — Ну, и где вас черти носят? — раздаётся недовольное, но до боли родное. — Я вам, что, секретарша?       Дин вцепляется в трубку до немоты в пальцах, словно ослабь он хватку, Бобби из неё улетучится, как кукушка из старых часов.       — Бобби, ты… — но так и не находит чем продолжить.       «Ты жив?»       «Ты всё ещё мёртв?»       «Ты плод воображения Сэма?»       Осознание того, что всё это — прекрасный сон, даётся не просто и отнюдь не быстро. Бобби в трубке даже успевает навешать ему пару ласковых. Всё такой же ворчун. Зато живой.       Да нет же, нет.       Дин повторяет это как мантру, — помогает ли — вопрос риторический, даже не спорный.       А вот что бы сейчас реально помогло, так это пара рюмок виски, потому что Пёс активизируется и первый бежит ко входной двери. Затем в ней появляется и сам виновник торжества с пакетами из Валмарта наперевес. Пёс радостно прыгает на Сэма, а последний замечает Дина в проёме и улыбается. Ничего не говорит, просто кивает в знак приветствия, продолжая довольно растягивать губы. Пёс у Сэма на руках тяжело дышит, открыв рот, такой же счастливый. Выглядят они отчего-то больно одинаково.       — Бобби, извини, я тебе перезвоню, ладно? — пытается положить трубку, пусть и хочет поговорить подольше. Если бы он правда мог, он бы с удовольствием здесь задержался ещё на вечность. Но никакой вечности у них нет. Дин понятия не имеет, сколько ещё Сэм протянет. Настоящий Сэм, в реальности, что лежит и медленно угасает.       — Какой нахрен перезвоню? Я до вас полдня пытаюсь дозвониться! — возмущается в ответ Бобби. — Вы, если в отпуск пошли, так делайте всё по уму, а не бросайте дела на самотёк.       — Подожди, что? В какой отпуск? — тут же подбирается Дин не менее возмущённо и даже немного оскорбляется. Да что бы он, да что бы бросил дело?       Сэм тем временем уже раскладывает продукты в холодильник и попеременно наклоняется ближе, чтобы расслышать, как Бобби ворчит.       — Я с Руфусом разговаривал, он неподалёку от Мичигана — может перехватить, — игнорируют его на том конце. — Кинь ему детали дела. И отъебитесь от меня все! Почему я должен вечно жопу вам подтирать?! — по доброй традиции к концу диалога совсем выходит из себя.       — Бобби, о чём… — фразу Дин не завершает сразу по двум причинам.       Во-первых, в трубке слышатся гудки.       Во-вторых, Дин чувствует, как чужие руки медленно скользят по его бокам и останавливаются где-то на животе, обхватывая сзади, — нежно и бережно, как к нему никогда не прикасались. Волоски на шее реагируют куда быстрее шокированного мозга, поэтому Сэм прижимается к плечу подбородком, и даже успевает пробормотать «Мы опять забыли ему перезвонить» на ухо, прежде чем Дин приходит в себя.       — Воу, воу, полегче, чувак, — выкручивается из объятий, как уж, и подбирается весь, словно ни до чего больше нельзя касаться. Пространство и воздух заминированы. Не ступай — лава. Она отражается пламенем в глазах напротив. В них ни стыда, ни смятения, ни раскаяния. Лишь небольшое удивление и толика озорства, которую Дин уже встречал. Примерно с таким же лицом на него смотрит брат, когда Дин отказывается от последнего куска пирога. Сэм всегда знает, что это игра.       Конечно, Дин хочет.       Во что они тогда, блять, сейчас играют? С какой стати Дину бы этого хотеть?       — Что? — не вдаваясь в подробности, спрашивает Сэм и продолжает наступать.       По крайней мере, так это ощущается, — с его хитрой и абсолютно довольной улыбочкой и с протянутыми руками, готовыми ловить. Дин упирается в столешницу и судорожно пытается разгадать правила этой игры. Когда чужие руки таки настигают и вновь покушаются на его талию, Дин категорически грубо их отбрасывает и отстраняется с рассерженным:       — Да ты чё, блять?!       На сей раз Сэм выглядит хотя бы озадаченным. Встревоженным. Взволнованным. Словно брат ведёт себя как-то не так.       Дин в таком же замешательстве упирается взглядом в фоторамку позади Сэма, и в голове звенит ресторанным колокольчиком, — пройдите к столу, сегодня в меню ваши мозги, перемолотые в блендере. Ведь на стене десятки фотографий.       Дин и Сэм.       Они с Бобби. Они на охоте. Они на диване. Они с собакой. Они без собаки. Они, они, они…       — Дин, всё в порядке? — обеспокоенно спрашивает брат, пытаясь поймать чужое внимание.       — Где Джессика, Сэм? — поражённо бормочет Дин, продолжая смотреть во все глаза на стену напротив.       Сэм хмурится и растягивает губы в недоверчивой улыбке, а затем добивает скептическим смешком:       — Какая ещё Джессика?       Дин сглатывает и приваливается бёдрами к столу, трёт лицо ладонью. Что за бредятина.       — Что не так? Какая Джессика?       Теперь брат выглядит искренне напуганным. Дин не позволяет пазлу оформиться в единую картину, чтобы быть таким же напуганным в ответ. Просто собирает детали, в надежде никогда не достичь нужного количества.       — В то время, когда ты уехал учиться в Стэмфорд, — приглушённо продолжает. — Там ты встретил…       — Стоп-стоп, Дин, — прерывает его Сэм, сократив расстояние. Хватает за плечи, обрекая смотреть в глаза. — Я никогда не уезжал в Стэмфорд, — говорит так же тихо и аккуратно, словно боится навредить. Наклоняется очень близко. Прикосновение тёплых рук отчего-то слишком беспокоят. Дин зацикливается на поглаживающих пальцах, на растерянном взгляде и едва заметной улыбке, с обещанием, что они во всём разберутся.       Хорошо, давай разберёмся.       — Там ты встретил Джессику, — настырно заканчивает, с нажимом на её имени.       В тот же миг стены начинают рябить, как старая киноплёнка, а затем Дин чувствует рывок, — органы скручивает и подкидывает, как при стремительном падении с обрыва. Голову простреливает боль, и ему кажется, что он вот-вот отключится. Перед глазами проступают очертания потолка мотеля, в котором они уснули. Но в сознание через рябь жгучей боли проникает голос Сэма:       — Дин, ты же знаешь, я никуда не уезжал.       Как только слова достигают его воспалённого мозга, наваждение исчезает. Дин обнаруживает себя на том же месте, в той же части диалога и даже мимика лица никак не меняется.       — Точно, — тяжело сглатывает, приходя в себя. — Мне просто приснился кошмар, — с лёту подбирает нужные для сценария слова. Дышит тяжело и надрывно, фантомно ощущая, как внутренности перемалывало минутой назад. Это немного отрезвляет и напоминает о том, что Дин в этом пространстве на птичьих правах, и любое неверное слово вне отведённой здешними законами роли, — равняется, в лучшем случае, смерти.       Сэм тем временем подходит ещё ближе, поддерживая под локти, словно Дин в этом нуждается, точно больной старик. Или возлюбленный. По крайней мере, он может выбирать.       — Тебе, наверное, приснился тот раз, — начинает Сэм. — Когда я хотел уехать, — прижимает едва заметно к себе, отвоёвывая всё больше и больше пространства. Дин однажды видел подобное по телевизору — так бродячих собак приучали к ласке. Аккуратно и терпеливо, чтобы не спугнуть.       — Но ты остался, — подыгрывает этой сказке, позволяя объятья.       Сэм привычно упирается подбородком ему в макушку и вздыхает мечтательно.       — Ну, всё, чего я хотел в тот момент — быть тебе нужным. Если бы ты меня тогда не окликнул, не сказал, что не сможешь без меня… — прерывается, чтобы нервно облизнуть губы. — Наверное, я бы правда уехал.       Дин чувствует, как под рубашкой учащается сердце и уже понятия не имеет — чьё именно. Горло сдавливает тисками, и он не может выдавить из себя ни звука. В голове вакуум.       — Это и мой кошмар, Дин, — тихо заключает, словно не выбирал однажды сбежать.       А Дин не может унять ноющей обиды. Он жил в этом кошмаре четыре долгих года, один на один с монстрами и отцом. Порою не различая, кто из них страшнее. Выдвигаясь на охоту с Джоном, выполнял любую его прихоть и приказ, жертвуя детством, здоровьем и жизнью.       Дин — идеальное оружие: преданное, самоотверженное, беспрекословное. Он не делал осечек, не ослушивался приказов, не задавал вопросов. Потому что неисправное оружие не используют. Неисправное оружие утилизируют и заменяют другим.       В те нечастые разы, когда Дин осмеливался о чём-либо просить, отец уходил охотиться в одиночку, — точно зная, чего это стоит для сына. В назидание. В наказание. В напоминание о том, как просто Джон отрёкся от Сэма.       Неисправное оружие — не оружие. Оно нахрен никому не нужно. А оружию не нужно ничего, кроме чужого намерения.       Так и Дин, до сегодняшнего дня даже не задумывался, что грязные мотели, пластиковая еда и постоянные «наперегонки» со смертью — не его настоящее естество, — таково намерение Джона. Оружие Джона.       Сэм же в оружии не нуждается. Он нуждается в Дине. И возможно поэтому, только здесь Дин осознаёт, что всю жизнь мечтает о родном доме, о собаке по кличке Пёс и временами отдыхать от охоты. Просто он об этом никогда не знал.       Вот только как этот потаённый даже для самого Дина мир оказывается в грёзах Сэма — решительно не понимает. Этакая ловушка для Дина Винчестера.       И она работает, потому что он не вырывается, как прежде, а аккуратно высвобождается из объятий. Возможно, у всего здесь есть смысл, его просто нужно разгадать или окончательно запутаться, отрицая разгаданное.       Сэм не предпринимает больше попыток ухватить его поперёк, считывая чужое настроение, и принимается за готовку. А Дин хватает из холодильника пиво и пользуется отведённым временем, чтобы изучить обстановку.       Вести себя непринуждённо и при этом не вертеть головой, жадно всматриваясь в каждую деталь, имеющую историческое значение, — та ещё задачка. Но кое-что Дину всё же удаётся выяснить.       В идеальном мире Сэма родители мертвы. Бобби ходит на своих двоих, а ангелы никогда не падали с небес. Судя по всему, они и души-то ни разу не разменивали на лишний год с братом. Тихая, размеренная жизнь охотников, если так можно сказать. Чем не рай?       Вот только Сэм ненавидит охоту больше всего на свете — Дин готов в этом поклясться. Что он, собственно, и озвучивает, не утерпев. В конце концов, это может стать лазейкой к реальности.       — Почему мы охотимся? — просто спрашивает, привалившись боком к проёму. — Ты ведь ненавидишь охоту.       Сэм усмехается, быстро выкладывая бекон на сковороду, а потом смотрит в пол-оборота.       — Потому что ты её любишь, разве нет? — улыбается тепло, брови вскидывает, словно Дин у него глупости спрашивает.       И как-то это всё уже слишком настолько, что ресницы внезапно слипаются от влаги и руки неприятно дрожат. Дин честно держится, пока Сэм не развернётся вновь к сковороде, прежде чем стереть непрошенные слёзы с лица. В этом месте Дин отчего-то больше не стойкий оловянный солдатик, и не потому что так отведено ролью.       Пёс вертится в ногах в надежде, что ему перепадёт что-нибудь со стола, и лапами штанину у Сэма царапает. Брат напротив пританцовывает и напевает что-то рождественское под нос, в разгар лета. В том самом дурацком фартуке и неизменной клетчатой рубашке. Счастливый, как никогда.       Дин думает о том, что Сэм подходит этому месту. Дин думает о том, что он теперь — тоже. Чуть лучше, чем реальности, ведь здесь Сэм сделал для этого всё возможное. И уже не известно, кому тяжелее будет проснуться.       — Спасибо, Сэмми.       Сэм этого не слышит за шипением масла в сковороде. Просто улыбается и просит подать тарелки. Дин подаёт и вымученно давит улыбку в ответ. Пёс радостно подпрыгивает, ожидая всех за столом.

***

      Дину требуется чуть больше усердия, чтобы не замечать. Игнорировать мелькающий в сознании пазл становится не просто, чем большим количеством деталей он обрастает. Дин честно не смотрит, но картинка раздалась по краям в огромную панораму и смотрит своими янтарными глазами в ответ. Со знакомым прищуром и целой бездной нежности в глубине хрусталиков.       Дин кивает, когда Сэм буднично целует его в висок, проходя мимо на кухне.       Дин деревенеет всем телом, но молчит, когда Сэм игриво проводит по его ноге ступнёй под столом, благодаря за салат.       — Как всегда — хорош, — объявляет брат тем тоном, каким он сам обещает официанткам жаркую ночь.       Дин закрывает глаза и начинает счёт, когда Сэм совершенно естественно кладёт свою пятерню ему на ягодицы, оставляя тарелки рядом с раковиной. Очевидно лишь то, что Сэм этого даже не замечает.       Дин до скрипа сжимает мыльную сковороду в руках, но правда держится.       Но чего он игнорировать не может, так это чувство непрошенного, абсурдного комфорта, что настигает его прямо после ужина, на мягком просторном диване, напротив любимого ток-шоу.       Сэм бесцеремонно укладывается на чужие колени и запускает его руку в свои волосы, пока сам точно так же чешет за ушком Пса. Дин повинуется этой прихоти, как и весь минувший день, и уже не чувствует смущения. По крайней мере — это действительно приятно.       Он никогда не задумывался идентифицировать собственные ощущения, когда касается Сэма. Это что-то вроде дышать или моргать. Стоит сфокусировать внимание — и дыхание сбивается, и веки больше не слушаются. Дин словно заново этому учится — ощущать на своих пальцах его волосы, тяжесть его головы на коленях, слушать его дыхание.       Все это уже было — всю жизнь было, но вопреки тому, сегодня — впервые.       Дин не замечает, как расслабляется и гладит уже потому что хочет сам. Пропускает пальцы между мягких прядей, аккуратно массирует кожу головы. Колени приятно пульсируют от чужого веса на них, а пиво холодит нутро. По телевизору показывают новости про пожарных. И всё кажется каким-то сюрреалистично идеальным.       — Скучаешь по прошлой работе? — внезапно произносит Сэм, разворачиваясь к нему лицом. Смотрит снизу вверх пытливо. — Всегда так улыбаешься, когда видишь их.       Дин не сразу сращивает сказанное с картинками на экране. Даже гладить перестаёт, на что Сэм немного ёрзает головой, устраиваясь поудобнее под его руку.       Пожарные в телевизоре напоминают, что это когда-то было и его мечтой. Дин едва не восклицает «Я что, работал пожарным?». Вместо этого прочищает горло и карикатурно пожимает плечами:       — Может быть немного, — звучит, как вопрос.       — Ты же знаешь, что мы можем к этому вернуться в любой момент? — серьёзно спрашивает Сэм и ловит его ладонь, мягко сжимая в своей. Самый искренний жест заботы. Самое честное обещание — конечно, я сделаю для тебя что угодно, Дин.       Дин сглатывает. Шестерёнки против воли работают на износ. Он этого правда не хочет.       «А как же твоя Адвокатура?» — так и не звучит, оставленное где-то позади несчастного «Где Джессика?».       Не было никакого Стэмфорда, ведь Сэм остался с Дином. Не было никакой юриспруденции, ведь Дин был пожарным. Не было никакого колли по кличке Райот, есть только динова дворняга по кличке Пёс. И никакого другого дома тоже не было, потому что Дин мечтал именно об этом.       Идеальная ловушка для Дина Винчестера.       Сэм намеренно отказался от своих грёз, чтобы получить взамен… Что, блять, можно получить в размен на все свои мечты?       Дин трёт лицо руками и зажмуривается, чтобы прийти в себя. Он всё ещё об этом не думает, не задаёт себе ни одного «почему», просто принимает к сведению факты.       Не было Джессики, был Дин.       Осознание происходящего здесь по-настоящему пугает, накрывая липким страхом и паникой, что делает пространство вокруг слишком душным, воздух — слишком пряным и мягким, и даже чёртово пиво без той дешёвой горчинки, к которой он привык. Ничего не изменилось, это место всё такое же идеальное для Дина Винчестера. Всё бы ничего, если бы это не значило лишь одно.       Сэм замечает смену настроения и поднимается, подбирается ближе, пытаясь заглянуть в глаза.       — Дин, всё нормально?       — Мы спим вместе? — Дин не верит, что произносит это вслух. Собственный голос звучит незнакомо.       — Что ты… — запинается брат. — О чём ты?       — Бога ради, Сэм! — в ту же секунду взрывается от злости и стыда. — Мы трахаемся? — смотрит прямо. Заставляет себя смотреть.              Сэм же замирает на мгновенье и распахивает ресницы в удивлении, а затем паника застывает в каждой мышце его лица. Глаза мечутся в поисках ответа на вопрос, который он словно даже не осознаёт. Мозг его отвергает, как нечто немыслимое. Оно прочертано в каждой детали этого дома, в каждом жесте и взгляде, брошенном на Дина, в каждой его осуществлённой мечте. Оно такое же настоящее здесь, насколько невозможное в реальности. Поэтому губы дрожат в немых словах, обрываясь на выдохе.       А затем и стены рябят, пространство вокруг плывёт, как под водой — знакомо и угрожающе. На сей раз Дину не больно, он лишь наблюдатель. На сей раз болит уже Сэм.       — Мы не… — запинается на полуслове, всё ещё находясь в бреду своих воспоминаний. — Мы бы никогда не… Я бы не стал, — брат хватается за виски и зажмуривается, кривится всем лицом.       Дин лишь на мгновенье закрывает глаза. Измученно и обречённо. Лёгкая улыбка касается посеревших губ. Ответ на его вопрос звучит не устами Сэма, а его мечтой, что слой за слоем слезает со стен и потолков. И даже Пёс грустно мерцает сквозь диван, как недошитая голограмма.       Дин притягивает дрожащего брата к себе, мечущегося в бреду, и заключает в объятья.       — Нам пора просыпаться, Сэмми, — тихо шепчет, запуская пальцы в пряди волос.       Гладит, как научился совсем недавно, но уже об этом скучает.       Сэм вдруг перестаёт дрожать, застывая всем телом. А затем слышится тяжёлый выдох и горячие слёзы впитываются в футболку у него на груди. Сэм прижимается щекой, как делал это в детстве, прячась в чужих ключицах.       — Я не хочу возвращаться. Не теперь, — бормочет на грани слышимости.       Дин точно так же выдыхает, но обратно, — с облегчением. Сэм пришёл в себя. Его Сэм. Настоящий.       Только это заставляет сердце биться чаще, и весь прожитый день в безумном мире грёз кажется не таким уж ужасным. Дин рад Сэму, как не был рад оказаться дома.       Сэма по праву можно назвать мечтой Дина Винчестера, поэтому не Дину его судить. Они как-нибудь разберутся со степенью уродливости всех мечт, главное — останутся друг у друга. Он улыбается этой мысли и обнимает брата ещё крепче.       — Сэм, ты мне нужен. Я без тебя не могу, понимаешь?       Сэм булькающее усмехается сквозь слёзы, а черты лица лишь сильнее искажаются от боли.       — Ты уже говорил мне это, когда я хотел уехать в Стэмфорд. Здесь, — добавляет на вдохе и сглатывает очередной комок слёз.       Дин сжимает ладонь на его спине, словно пытается удержать. Ткань скрепит под натиском пальцев.       — Да, — шепчет, прижимаясь губами к макушке. — Прости, что так и не сказал этого.

***

      Потолок кружится перед глазами, как калейдоскоп, и то, что он всё ещё жив, Дин понимает только по мотельной кривой люстре. Ощущать себя в реальности оказывается не настолько приятным, как бы ему хотелось. По крайней мере, здесь у него снова всё болит, перед глазами куски пыли, и он впервые по-настоящему обращает внимание на запах.       Где-то сбоку кряхтит Сэм и прокашливается. Дин подрывается в ту же секунду, но кажется его в эту секунду не ждут. Брат побитой собакой отводит взгляд, опустив голову вниз. Чёлка скрывает черты его лица, но Дин точно знает, что Сэм сожалеет о том, что проснулся.       Это так сильно ранит, что Дин взвинчивается в момент, не до конца понимая, что именно его задевает. А затем истеричные вопросы, так и не произнесённые вслух, но долбящие в мозгу во все рупоры, подсказывают.       «Тот, другой Дин — лучше меня?»       «Будешь по нему скучать?»       «Настоящий я тебе не нужен?»       Эгоистичная ревность оглушает сильнее любого ведьмовского зелья. И пусть у Дина на это нет никаких прав, оно всё равно болит каждой клеткой тела, посылая колючие импульсы в мозг. Разрастается метастазой в обиду и гнев, а потому обличает слова в отвратительную форму, желая задеть если не Сэма — то хотя бы самого себя.       — Давай без этого, — бросает раздражённо, вставая с постели. — Я не для того тебя в реальность возвращал, чтобы ты сопли пускал по нему, — имея ввиду то ли мир из снов Сэма, то ли самого себя, каким был там, и каким здесь никогда не будет.       — Я этого не просил, — звучит ему безжизненный ответ и Дин взрывается, как бочка с порохом.       — Это я ещё и виноват?! — смотрит на брата во все глаза, не скрывая гнева. — Ну, прости, что не дал тебе больше времени обменять свои мечты на мою задницу и умереть счастливым. Охрененный план!       Собственные слова режут слух, разъедают остатки мозга, но Дин уже не может остановиться. Сэм поднимает на него мокрый взгляд, и губы его дрожат точно так же, как во сне.       — Дин, всё это было там не потому, что я хотел… — сглатывает, качая головой, не в силах этого произнести. — Я просто хотел видеть тебя счастливым.       Гнев Дина истлевает, как подожжённая вата, оседая где-то в лёгких пеплом и не даёт сделать вдох.       Всё это время Сэм не разменивал свои мечты на то, что брат мог бы ему дать взамен. Сэм просто проживал их, потому что искренне хотел. И дом, и собаку, и охоту. Ведь это то, что делает Дина счастливым.       Это было мечтой Сэма. По крайней мере — одной из.       Дин замирает восковой фигурой и смотрит в глаза напротив — с сожалением и паникой.       — Прости, — голос неуверенно колеблется, словно Дин не имеет права на это слово.       Сэм ещё раз качает головой, вытирает слёзы и уходит в ванную, не произнеся больше ни слова.

***

      Они не говорят о случившемся ни до, ни после рокового сна. Сэм отстраняется от него, дистанцируется даже физически. И в те нечастые разы, когда они пересекаются на кухне, Дин вспоминает, почему. Уши рдеют, а сердце учащается в ударах так, что отдаёт в висках.       Он отчётливо помнит руки на своих боках, тяжесть чужой головы на плече и томный шёпот над ухом. Сэм смотрит на него украдкой. Ловит тайком моменты, как воришка, когда думает, что Дин не видит.       Дин видит. Гораздо больше, чем когда-либо. Гораздо больше, чем когда-либо хотел. Подмечает каждую деталь, зацикливается. Сколько шагов делает Сэм, прежде чем остановиться. На каком расстоянии держится. Когда смотрит, когда отводит взгляд. Как часто дышит, в какой момент замирает и вообще перестаёт дышать.       Дин запоздало замечает, что не дышит вместе с ним.       Тело застывает в ожидании, в фантомном чувстве близости. Фрустрация преследует его повсюду: на кухне, на диване, в ванной, глядя на себя в зеркало.       Видит ли Сэм его таким же изношенным?       Как он выглядел во сне?       Напряжение накапливается и воздух между ними становится густым, таким, что его хочется распороть гвоздём, чтобы немного вдохнуть.       Когда Сэм в очередной раз крадётся позади него, чтобы остаться подольше незамеченным и урвать для своей памяти чуть больше моментов, Дин не выдерживает. Слова сами слетают с губ, напуганные перспективой, что они останутся в этой неловкости навечно.       — Я не против.       Сзади раздаётся характерный «кхм» и Дин слышит движение. Сэм подходит чуть ближе и скидывает бутылку пива в контейнер.       — Не против чего? — спрашивает запоздало.       Дин сглатывает и медлит немного, собираясь с духом и мыслями. Возможно, это сделает ситуацию хуже, но бегать друг от друга ему уже невмоготу. Порою настигает ощущение, словно Дин оставил Сэма там, в его мечте. И, как выясняется, часть себя — тоже. И изо дня в день лишь сильнее скучает: и по этой части себя, что была так ласкова, и по Сэму, что был счастлив рядом с ним.       — Я имею ввиду, что не против, если ты меня обнимешь или типа того… — Дин запинается от смущения, прочищает горло. — То есть… Кажется это было твоей дурацкой привычкой. Ну, там, во сне, — заключает скомкано и зажмуривается от стыда.       «Ну какой дурак, блять».       Сэм ничего не произносит, а Дин и не оборачивается. Просто вслушивается в звуки, в шорохи позади. Когда они становятся слишком близко, в этом уже нет никакой нужды. Чужие руки обвивают его поперёк — робко и боязливо. Дрожащие пальцы опускаются на его живот, и Дин внезапно вспоминает своё нелепое сравнение. Он никогда не был для Сэма дворовой собакой, что пытаются приручить. Это прикосновение к хрусталю.       Сэм боится прижаться и словно держится от него на весу, поэтому Дин просто подаётся назад, упираясь в чужую грудь. Брат, как по щелчку, повинуется энерции и тут же утыкается носом в его плечо. Сжимает крепко-крепко в объятьях, тяжело дыша. Дин откидывает голову и прикрывает глаза.       Чужие пряди волос касаются щеки, посылая мурашки по коже. От Сэма пахнет немного салатом, немного мотельным мылом и много — бензином.       Это лучше, чем дома.       Это лучше, чем во снах.