Only mine

В комнате пахнет дымом, кожей и терпким гранатом от парфюма. Закатное солнце едва пробивается через плотные жалюзи, освещая лицо Уёна переливающимися оранжевыми бликами. Сан тяжело дышит, сжимая в пальцах холодный металл. Он держит ствол у чужой шеи, пытаясь не выдать мелкой дрожи. Уён перед ним на коленях, между широко разведенных ног, с блестящими от слез глазами, светящимися на солнце ореховым переливом. Красивый, развратный, ни капли не сомневающийся в себе. Губы — искусанные, припухшие и такие же мокрые — едва дрожат, когда ствол упирается в натянутую кожу под кадыком чуть сильнее. — Всё ещё ничего не хочешь мне сказать? Голос Сана не дрожит, он смотрит презрительно, сверху, но сжатые желваки на скулах выдают напряжение. Уён, кажется, над ним всё равно насмехается, несмотря на то, что в горло упирается пистолет, а на щеках только-только высохшие дорожки слез. Он отрицательно мотает головой, ухмыляется, почти смеётся, но когда мушка вдруг упирается в подбородок, поднимая голову вверх, замолкает. Но в этом внезапном подчинении — не страх. Только признание. Он почти сдался. Сан ведёт стволом выше, поднимается по щеке, давит на оружие сильнее, снова опускает, касается уголка губ. По телу младшего проходит дрожь, но он открывает рот послушно, будто заворожённый. Он видит, как грубые пальцы сжимают рукоятку, как близок Сан к курку. Это вызывает в нем странный порыв — коснуться ствола языком. — Сука, — сипит Чхве, наклоняясь ближе. — Хочешь, чтобы я выстрелил? Или трахнул тебя прямо здесь? Сан не ждёт ответа. Уён заламывает брови, стонет тихо, капитулирующе, и послушно раскрывает рот шире. Он позволяет стволу скользнуть по влажному языку глубже, почти к корню, и едва прикрывает слезящиеся глаза. Его руки туго стянуты ремнем за спиной, блуза смялась и сползла с одного плеча, обнажая гладкую кожу и острые ключицы. — Какая же ты шлюха, Уён, — цедит сквозь зубы Сан, внимательно наблюдая, как его ствол обхватывают розовые губы. — Жадная сука. Губы Уёна обхватывают металл, и воздух между ними становится почти зримым — густым от желания, от власти, от хрупкой, но пугающе сладкой грани между подчинением и вызовом. Уён не отводит взгляда, смотрит снизу вверх, в глаза Сана, и в этой искре — всё. Сан смотрит, как губы раздвигаются, как тяжело Уён дышит носом, как закатываются слезящиеся глаза, когда металл касается нёба. Тот чувствует, как внутри что-то щёлкает, почти теряет контроль, но удерживается — только потому, что тот сам это выбрал. Сам встал на колени. Сам довел мужчину до этого состояния. — Всё, чего ты хочешь, — хрипит Сан, медленно отводя пистолет, — это я. Всё, чего ты заслуживаешь, — это я. Всё, что у тебя будет, — я. Уён дышит тяжело, мутным взглядом бегает по лицу Сана. По губам, все ещё призывно раскрытым, размазывается слюна, собирается в капли и тяжело тянется ниточками к дулу — тоже мокрому у его лица. Грязно. Пошло. Опасно, черт возьми. Но в штанах слишком тесно, глаза застилает похоть, а из саднящего горла рвется позорный возбуждённый скулеж. Он кивает болванчиком, облизывается, все ещё чувствуя на языке привкус металла. Сан пальцем касается губ, размазывает влагу от края по щеке, ухмыляется. Он знает, что Уён бы не позволил себе ему изменить. Но ревность — жгучая, вспыхнувшая за секунды — сдавливает грудь и заставляет сходить с ума. — Мой, — Сан пальцами впивается в подбородок, чувствует, что Уёну наверняка больно, но не может угомонить злость. — Сука, только мой. Сан резко отпускает его подбородок, почти отшвыривая симпатичное личико от себя. На бледноватой коже остаются ярко-розовые следы от пальцев, но Уён даже не корчится — знает, что заслужил. Наслаждается. Он только прикрывает глаза, сбито выдыхая через нос. — Ведёшь себя, как недоёбанная проститутка. Старший откидывается на спинку кресла, морщится нарочито брезгливо, оглядывая Уёна. Ещё вчера вечером в его постели он выглядел, как самый сладкий грех, доставшийся Сану за все его выслуги перед адом. Стройное, идеальное тело было раскрашено засосами и укусами, на бедрах красовались его, Сана, следы. Уён принадлежал всем своим естеством. Сейчас же он другой — с размазанной тушью, заплаканный, в каких-то лохмотьях, мало напоминающих что-то приличное. Какой уж там грех? Второсортная шлюшка. Но все равно до жути красивая. Уён смотрит на Сана с вызовом в глазах, но губы уже дрожат — готов снова расплакаться, теперь по-настоящему показать слабость. Он продолжает играть, даже на грани. Это горячо. Горячо и до жути раздражающе для Сана. Он хочет или врезать хорошенько по этому личику, или грубо трахнуть в рот, чтобы сломать окончательно. Но Уён, наверняка, только этого и ждёт. — А теперь давай, рассказывай, — хрипит Сан, направляя пистолет на него. Даже целится правдоподобно — в лоб. — Где он успел тебя облапать? Уён сглатывает вязкую слюну, исподлобья смотрит на надменное лицо мужчины, своего мужчины, ёрзает — чувствует насколько саднят колени, от длительного контакта с полом. Он кусает губы, чувствуя, как по подбородку ещё медленно стекает слюна. Взгляд мутный от слез, от возбуждения, накатывающего волнами, от адреналина. Он знает, что Сан не выстрелит. Не в него. Но играть с огнем — буквально — так ужасно сладко. — Ты же видел, — хрипит Чон, — он ничего не успел сделать. — Ох, «не успел»? — Скалится зло Сан. — Значит, мог бы? Ты бы разрешил? Он снова склоняется к Уёну, дуло пистолета касается шеи прямо над кадыком, давит ощутимее. Сан в моменте хочет, чтобы младший боялся по-настоящему. Но нет. Уён улыбается. Это не та улыбка, что светится в его глазах, когда он доволен, не та, что он дарит Сану в моменты нежности между ними. Нет. Это оскал — дерзкий, вызывающий, почти безумный. — А если бы разрешил? — шепчет он, и голос его звучит хрипло, будто пропущенный через тернии. — Что бы ты сделал? Сан замирает. Внутри него что-то взрывается — ярость, ревность, желание. Перед глазами проносятся одна за другой картинки: Уён в чужих объятиях, Уён под чужими губами, Уён в чужой постели. Он чувствует, как пальцы сами сжимаются на рукоятке пистолета, как кровь стучит в висках, как тело требует действия. Он не выдерживает — отводит ствол в сторону и не глядя нажимает на курок. Декоративная скульптура с грохотом разлетается на мелкие кусочки, Уён едва дёргается от неожиданности, а к его коленям прикатывается искалеченная гипсовая голова. Сердце в груди бешено колотиться, он где-то на грани между игрой и реальным страхом, тело начинает по-настоящему дрожать, когда он убеждается, что пистолет все это время действительно был готов выстрелить в любой момент. Но это только подогревает возбуждение. Уён любит опасность. Любит Сана. — Достаточно красноречиво? — шепчет Сан на покрасневшее ушко. — Или показать на живом примере? Уён сдается окончательно. Он скулит и всхлипывает, теряет ту тень вызова в глазах, заменяя её на полное подчинение. В каком-то смысле Чхве это удовлетворяет. Злость совсем немного утихает, но ревность все ещё бушует и требует доказать, пометить, присвоить. Сан не отшвыривает пистолет в сторону, как надеется Уён. Но аккуратно откладывает на стол рядом. Иллюзия безопасности. Уён всё ещё на коленях, запястья стянуты ремнём за спиной, дыхание прерывистое. Его губы приоткрыты, на щеках — свежие следы слёз поверх высохших, но в глазах уже не вызов, а что-то другое — тёмное, голодное, покорное. Сан наклоняется, хватает его за волосы, резко тянет голову назад. Уён стонет, обнажая шею, и старший тут же впивается зубами в тонкую кожу над ключицей. — Ты мой, — рычит он прямо в горячую плоть, чувствуя, как под губами пульсирует жилка. — Парень, агент, шлюха — как душе угодно. Но мой. Уён вздрагивает, но не сопротивляется. Наоборот — его тело само тянется к Сану, будто намагниченное. Сан отпускает его так же резко, как хватал, откидывается в кресло и расстёгивает ширинку. Уже по тому, как натянута ткань, понятно — он давно на грани. — Рот. Уён даже не думает отказываться. Он наклоняется вперёд, губы сами раздвигаются в ожидании, но Сан резко останавливает его, снова вцепившись в волосы. — Не торопись.— Его голос низкий, хриплый, пропитанный властью. — Ты же любишь играть? Так играй. Он проводит бархатной, горячей головкой по губам Уёна, наслаждаясь тем, как тот дрожит, как его веки подрагивают, как слюна снова капает на подбородок. — Лижи. Уён послушно высовывает язык, обводит им по всей длине, медленно, чувственно, с намёком на вызов. Сан стискивает зубы — чертовски красиво. Даже такой Уён — его любимый. Грязный, разрушенный, бесячий, но любимый. Только вот ему об этом знать сейчас не обязательно. — Какая хорошая шлюха. Он позволяет тому взять в рот только кончик, насмешливо наблюдая, как Уён пытается глубже, но не может без его разрешения. Воспитан и научен на своих ошибках. — Все ещё думаешь, что мог бы дать кому-нибудь другому? Сан наконец позволяет ему опуститься ниже, но не даёт задать ритм — сам двигает бёдрами, загоняя в горячую влагу глубже, чем Уён ожидал. Тот давится, слезы снова выступают в уголках глаз, но он не отстраняется. Наоборот — его тело напрягается от возбуждения, пальцы судорожно сжимаются за спиной. Сан не церемонится. Он трахает этот грязный рот жёстко, без нежностей, наслаждаясь каждым стоном, каждым спазмом в горле. Уён почти не дышит — не может, слюна течёт по подбородку, но он берёт всё, как должное — как наказание и как награду. Когда Сан наконец отстраняется, Уён кашляет, тяжело дышит, но в его глазах — не раскаяние. Только голод. — Развязать? — Сан проводит пальцем по его мокрому подбородку. Уён молча кивает. Глазами умоляет. Ремень расстёгивается, запястья освобождаются, но свобода обманчива. В следующее мгновение Сан переворачивает его, прижимает к полу, срывает с него остатки одежды. — Ты заслужил это. Уён не спорит. Он только разводит ноги шире. Сан не тратит времени на прелюдии. Его пальцы впиваются в бедра Уёна, оставляя на бледной коже багровые отпечатки. Он знает – тот уже готов, всегда готов для него, даже когда притворяется сопротивляющимся. — Видел бы ты себя, – хрипит Сан, приподнимая его за бедра. – Весь мокрый, дрожишь, как сучка в течке. От чего? О чем думаешь? Уён прикусывает губу, но не отвечает. Его глаза блестят от слез и возбуждения, а между ног предательски влажно. Он не просит пощады. Не просит даже, когда Сан плюет себе в ладонь и грубо проводит между его ягодиц, едва ли смазывая. Два пальца разом проникают внутрь, но это вряд ли можно назвать растяжкой — просто пунктик для галочки. — Я задал вопрос, — Сан давит подушечками точно на простату, заставляя Уёна плакать ещё сильнее, — и жду ответа. — С..сан! — Уён почти рыдает, пытаясь ухватиться хоть за что-то. Это невыносимо. — Ммм? О чем думает моя шлюшка, что так течет? Сан не дает ему опомниться. Пальцы пропадают так же резко, как и вошли, оставляя Уёна пустым, дрожащим, с подрагивающими веками. — Ты даже не пытаешься ответить, — он хватает его за бедра, переворачивает на живот, прижимает лицом к полу. — Значит, признаешь. Ты хотел этого. Хотел, чтобы кто-то другой... Голос срывается на хрип. Сан не может даже досказать, потому что картинки снова всплывают перед глазами — чужие руки на его коже, чужие губы... Он входит одним резким движением, без предупреждения, до конца. Уён вскрикивает, ногти впиваются в пол, но тут же прогибается глубже, принимая его еще глубже. Это больно, сухо, дико, но он наслаждается. — Да... — вырывается у него хрипло, голос срывается на стон. Сан не дает опомниться. Он берет его в жестком ритме, без нежностей, без поцелуев. Только власть, только боль, только обладание. Каждый толчок — как удар, каждый стон — как признание. — Чей? — рычит он, впиваясь зубами в плечо. — Т-твой... — Уён едва может говорить, голос дрожит, прерывается. — Чья шлюха? — Твоя! Только твоя, Сан, п-пожалуйста... Сан чувствует, как его тело сжимается вокруг него, как Уён теряет контроль, как его ногти впиваются в ламинат. Он ускоряется, зная, что тот уже на грани, тянется к столешнице за пистолетом и прижимает дуло к влажному затылку в последний момент. — Кончай, – приказывает он. Уён срывается на крик, тело выгибается в последнем спазме. Сан не останавливается, доводя его до перегрева, пока тот не начинает слабо отталкиваться, перевозбужденный, слишком чувствительный. Только тогда он позволяет себе кончить – глубоко, с низким стоном, впиваясь пальцами в его кожу. Тишина. Только тяжелое дыхание. Сан медленно выходит, наблюдая, как Уён вздрагивает. Он откидывается назад, проводя рукой по лицу, пистолет оказывается лежащим перед лицом Уёна. — Вау, — шепчет тот, борясь со сном. — Это было... горячо. — Дурак, — ласково усмехается Сан и тянет младшего в объятия. Прямо так. На полу.