Ожог.

В комнате Руми — чудесная звукоизоляция. Ни шороха не доносится с шумной улицы или из общей комнаты; стоит запереть дверь и закрыть окна, как девушка оказывается одна. И одиночество окутывает ее сразу же; ползет липкими холодными щупальцами по спине и рукам. Днем подобная болезненная апатия отступает, не в силах выдержать энергичность Зои или сарказм Миры; днем они говорят о фанатах, о песнях, о приятных вещах. Днем Руми зачастую забывает, кем является на самом деле. А ночью тихо. Кажется, что весь воздух мира сжимается до тесного пространства ее комнаты; и эта тишина может быть уютной, но только не для Руми. Куда бы она ни повернулась, везде в затылок будут дышать тысячи, миллионы, миллиарды людей, которых она должна защищать — от самой себя в том числе. И у нее, уже взрослой, это вызывает слишком много вопросов. В ее детстве мир был прекрасен — черно-бел и до предельного понятен, но... Всегда было какое-то «Но». Сначала — смерть родителей. Все было чудесно, когда Руми была еще маленькой! Папа катал ее на плечах и рассказывал страшные сказки, меняя лица, как реалистичные маски; почему-то нельзя было рассказывать о их встречах маме и ее подругам, но раз папа говорил, что это игра, значит, так оно и было? Папа ведь был чудесным! Он никогда не унывал, любил свою единственную дочку, всегда рад был сделать что-то хорошее для нее, что бы это ни было; разве что... Разве что маме ни в коем случае нельзя было знать, где он живет. И когда он дома. И когда они встречаются. Маме и тете Селин нельзя было ничегошеньки знать про папу, но это, стало быть, тоже была игра. Руми любила игры, очень! И ей не стоило пробалтываться и нарушать несложные правила конкретно этой игры. Увы. На следующий день после того, как она проболталась, — Селин успокоила ее и сказала, что все нормально, и что она никому об этом не скажет — все резко изменилось. Сначала не пришел папа. Мама много плакала непонятно из-за чего — ее лицо попеременно украшали то улыбка, то гримаса ярости. Она начала целыми днями ругаться с Селин, перестала появляться дома; на Руми внимания больше не обращала. Совершенно. Она в одиночестве слонялась по деревне, спиной чувствуя колючие насмешливые взгляды; хотелось проваливаться сквозь землю от чужого придирчивого внимания. Руми, совсем одинокой, было откровенно плохо. И когда мама повесилась, лучше не стало. Но тетя Селин сказала, что Руми не придется идти в захудалый приют на окраине деревни; напротив, разрешила жить с ней и называть ее просто Селин. Вот только... Селин была странной. Она говорила, что красивый узор на правой руке — отвратителен, что ее папа был демоном, что и Руми — демон, а значит, отвратительна. Наверное, она и вправду была отвратительной, ведь по ночам не спала, как хорошая девочка, а слушала разговоры в столовой, насыщенные столь неприятными фразами; фразами, которые днем превращались в сдержанные похвалы и мягкие заверения в ее человечности. В них слабо верилось — слишком свежи в памяти Руми были пропитанные ядом слова. Казалось даже, что их произносили совершенно разные люди, но хриплый певучий голос тети нельзя было с чем-либо перепутать. У Селин было много минусов, но... Взрослая Руми предпочитала забыть о них. Забыть так же, как о искренней ненависти Миры к демонам; как о чрезмерной навязчивости Зои; как о письмах, как о своей связи с демонами, как о самой себе — словом, она предпочитала забыть все. Слова Джину тогда, на крыше, ее сильно задели. Зацепили за живое — в каком-то плане, Руми слишком хорошо его понимала. Такой же неправильный и желающий окунуться в тяжелую амнезию. Такой же, как она. И так же, как он, Руми ничего не могла забыть. Даже здоровый сон давался с трудом; красочные кошмары никак не способствовали спокойному засыпанию. Совсем напротив. Раз за разом Руми просыпалась в холодном поту и лихорадочно проверяла, на месте ли любимая пижама с длинными рукавами. Раз за разом отчаянно выла в подушку, вспоминая слова Селин о узорах. Раз за разом задавалась одними и теми же по-детски наивными, но слишком важными вопросами: Кто такие друзья? И есть ли таковые у нее? И думала непозволительно долго. Девочки, конечно, были чудесными, добрыми и веселыми, — насколько такое понятие было применимо к Мире? — но мир больше не делится на черное и белое, на хорошее и плохое. На людей и демонов он тоже не делится. Всегда есть тонкая серая прослойка, и слишком часто Руми с ней сталкивалась, чтобы не замечать. Некоторые люди хуже демонов, а некоторые демоны лучше людей; однако защита мирных граждан — дело, не требующее подобных размышлений. Возможно, Руми просто слишком много думала. Девочки были другими. Они не допускали ни единой мысли о том, что демоны, возможно, не являлись абсолютным злом... Можно ли судить волка за охоту на зайца? Ведь без зайца волк умрет, равно как и демон без душ; их действия были отвратительны, бесспорно, однако это лишь борьба за жизнь. И даже так Руми до последнего не принимала наличие узоров на своей бледной коже. Узоров, которые расползались все быстрее. Узоров, которые нельзя было стереть, выжечь или вырезать — что бы она ни пробовала, все было бессмысленно. Оставалось лишь прятать их под длинными рукавами. И она оказалась права. Все ужимки с закрытой одеждой, отказом от бань, максимальной секретностью и прочим, прочим, прочим были не зря. Вернее, все было зря, потому что она старалась недостаточно. Еще немного, и она бы смогла сохранить хорошее общение с Зои и Мирой, смогла бы выступать дальше, смогла бы... Да ничего она не смогла бы. Совсем скоро — демонический концерт. Наверное, у Руми всего полчаса, или даже меньше. Она стоит на краю крыши и размышляет снова, а кто же такие друзья? Настоящие. И снова приходит к выходу, что это — явно не Зои и Мира. Руми не злится на них, нет; напротив, понимает девочек от и до. Они хорошие, чудесные, добрые, интересные, они настоящие Охотницы; не то, что Руми, которая ошибочна с самого рождения. Но почему на глаза все равно наворачиваются слезы? От надуманного предательства Джину, который ничего ей не обещал? От ужаса в глазах девочек, когда они заметили узоры? От оружия, которое Мира и Зои направили на нее? Руми стоит на краю и знает, что все равно не упадет — взлетит, выкрутит финт у самой земли, будь неладен инстинкт самосохранения. Она не умрет, если не падет от чьей-либо руки; и ее последняя надежда — Селин. Селин, которая прочно вбила в голову Руми ее неполноценность. Ведь разве может быть полноценным человек, который и человеком-то не является? Вот и Руми не может. Она ничего не может. Сейчас, в одиночестве, на самой высокой крыше города, это чувствуется сильнее всего — вдалеке виднеются ярко-неоновые огни концертного зала и невообразимая толпа людей, стекающаяся на обманчиво безобидные песни. Руми интересно, там ли девочки? Поддались ли они убеждениям демонов, которые, несмотря на отрицание сего факта, произвели на них неизгладимое впечатление? Оказались ли Зои и Мира сильнее, чем сама Руми? Она сидит на крыше еще несколько минут, но любопытство — горькое и немного вымученное — оказывается сильнее. Руми прыгает вниз, не отказывая себе в удовольствии остановить падение в жалком метре от земли. Все равно вокруг никого — каждый житель этого несчастного города уже слился с безумным потоком фанатов. Тяжело противостоять зову Гви-Ма, если ты всего лишь человек; что же, хоть здесь Руми повезло. И это последняя капля — Руми не может отрицать свою причастность к демонам после этого. Какой она человек, если так легко игнорирует шепот демонов? И какой она демон, если от ее песен Хонмун загорается золотом? Ошибка. Всего лишь ошибка. А ошибки следует... устранять. Но Селин все портит. Руми не может думать о себе, как о нормальном человеке, и, стоя на коленях перед наставницей, слезно умоляет о смерти — о смерти, которую заслуживает каждый, каждый демон! Это слова Селин, которые слишком ярко запомнились Руми еще в далеком детстве, так почему, почему она отказывается? Почему она отводит взгляд, почему повторяет жестокую нелепицу и не реагирует должным образом на разрушение Хонмуна? Ведь Руми сама, своими руками, своей собственной вспышкой отчаяния добивает хрупкий щит, окончательно принимая свою демоническую сущность. Истерика подкатывает к горлу, но осознание куда тяжелее слез. Принятие самой себя — очевидно важный, но не помогающий шаг; и телепортация вовсе не умаляет ее состояние, напротив, становится последним гвоздем в могиле Руми. Входная дверь распахивается слишком легко. Неужели демоны не озаботились собственной безопасностью? Или же не нашли должное сопротивление в лице Охотниц? Что же, Руми придется их удивить. Пусть ее существование и было ошибкой с самого начала, пусть ей нет места ни в одном из миров, пусть теплота в глазах Зои и Миры станет льдом — Руми не отступит от своего предназначения. Свой смысл жизни она давно нашла. Петь, вызывая слезы и улыбки; петь, невзирая на неудачи и провалы; петь, не обращая внимания на сорванные связки и саднящее горло. В конце концов, если ради спокойствия обычных людей придется пожертвовать собой в неравной битве — Руми это сделает. Дверь концертного зала распахивается с еле заметным скрипом. В наступившей тишине шаги Руми оглушающе громкие, но она не отступит — не имеет права.

Oh, I'm done hidin', now I'm shinin' like I'm born to be.

Oh, our time, no fears, no lies —

That's who we're born to be!

За четкими взмахами меча краем глаза Руми замечает очнувшихся девочек. Стыд обжигал щеки, напоминая, из-за кого они в таком состоянии — это снова ее вина. Но времени на раздумья нет. Меч гудит от напряжения, на руках появляется одна царапина за другой. Она подбирается к Гви-ма; Руми втайне надеется, что он закончит начатое Селин. Зои и Мира справятся сами, не так ли? Главное — забрать с собой на тот свет короля демонов, а что будет дальше... Не выходит. Руми застывает, парализованная ужасом — ну кто, кто знал, что Джину поставит ее жизнь выше своей? Он улыбается, даря свою душу — та ослепительно сияет, окутывая Руми теплым одеялом. Улыбка остается на его лице до последнего. Серый пепел обжигает трясущиеся руки. И пусть сейчас времени думать нет, в мозгу проскальзывает слишком громкая мысль. Друг у нее все же есть. Вернее, был.