Наш величайший грех

Самое худшее — его не убили. После всего, что он сделал. После того, как он присоединился к Игре, не скрывая намерений разрушить её до основания. После того, как он приложил все усилия, чтобы если не саботировать этапы, то хотя бы вытащить из беспощадной мясорубки побольше людей. После того, как он возглавил восстание и убил десятки солдат. После того, как он почти дошёл до командного центра, так близко подобрался, чтобы пронзить сердце этой порочной машины страданий — убили всех, кроме него, главного зачинщика. Это милосердие — худшая из насмешек. Это милосердие больнее настоящего выстрела в висок. На него нацепили наручники, завязали глаза и бросили одного — несколько часов Ки Хун не слышал чужих шагов, приходя в себя после удара по голове, от которого уши забило белым шумом и казалось, будто пол временами проваливается под ним, словно в кошмарном сне — только сон этот выплеснулся в реальность, от которой не очнуться в холодном поту. Истерика улеглась, высохшие дорожки гневных слёз стянули щёки, искусанные губы перестало саднить. Он вновь мог мыслить ясно, осознать в полной мере, что его затея провалилась и что Игры продолжаются — в том числе игра, которую лично с ним вёл человек в чёрной маске. Сомнений не было: то, что Ки Хуна оставили в живых — исключительно воля Ведущего, потому что среди персонала лишь его приказы и его желания имели вес. Выходит, он ещё не наигрался. Однажды он доиграется — потому что его игры надоели Ки Хуну ещё три года назад. Как только боль поутихла, а голова перестала кружиться, он попытался подняться, однако замер, услышав, как открылась дверь и в комнату вошло несколько человек. Ему тут же помогли — грубо дёрнули вверх и поставили на ноги, а затем, подгоняя дулом автомата в спину, куда-то повели; он не сопротивлялся, безвольный и послушный, как марионетка, к которой привязали новые нити попрочнее. Пусть думают, что сломили его. Пусть думают, что укротили его дух и заставили сдаться — ликующий враг теряет бдительность и ослабляет хватку. Его водили долго — или же каждая секунда в темноте под повязкой растягивалась на годы монотонной ходьбы по лестницам, на которых Ки Хун постоянно то проваливался мимо ступеней, то запинался о них. Всё кончилось короткой поездкой на лифте; заведя его в комнату, солдаты остановились. Нажали на плечи, вынуждая опуститься на колени. Зазвенела связка ключей — наручники расстегнули. И почти одновременно с тем, как его кисти освободились от металлических оков, с глаз Ки Хуна убрали повязку. Порывисто оглянувшись, он успел заметить лишь пару фигур в розовом, которые молча скрылись за сомкнувшимися створками дверей. А когда он повернулся обратно, то едва не задел щекой дуло пистолета. Глянул исподлобья на человека в маске, который стоял всего в шаге от него, наставив на Ки Хуна оружие. Похоже, это у них теперь что-то вроде приветствия. Невольно Ки Хун задержал дыхание на пару мгновений, но не дрогнул: знал, что Ведущий не выстрелит. Если не выстрелил тогда — не выстрелит и сейчас. Просто запугивает, ублюдок, — и тем не менее Ки Хун не шевелился, лишь сверля взглядом безучастную маску. Молчание изматывало. — Хочу предупредить прежде, чем ты совершишь какую-нибудь опрометчивую глупость, о которой будешь потом долго сожалеть, — наконец подал голос Ведущий. Вместе с этим он перестал целиться в Ки Хуна и отошёл на пару шагов. — Ты, должно быть, в курсе, что всем игрокам устанавливают датчики. У меня тоже есть такой. Он отслеживает мои жизненные показатели. Если я погибну, солдаты немедленно получат приказ ликвидировать всех оставшихся игроков. Он положил пистолет на маленький стеклянный столик возле кресла, прежде чем безо всякой спешки расположиться в нём. Ки Хун стиснул зубы, приподнимаясь. — Подонок, ты… — Хочешь проверить, блефую ли я? — прервал его Ведущий; монотонный голос, порождённый модулятором, балансировал на грани зловещей долины. Поднявшись в полный рост, Ки Хун размял затёкшие запястья и огрызнулся: — …Обойдусь. Когда когда речь заходит о том, чтобы разбрасываться чужими жизнями, ты никогда не блефуешь. Лучше скажи, что ты задумал на этот раз, — потребовал он, глядя хмуро и настороженно. Прекрасно осознавал, что в его положении не стоило бы говорить в таком тоне с человеком, который по щелчку пальцев мог оборвать его жизнь — однако на данном этапе Ки Хуну было плевать. Это чудовище в маске не заслуживало, чтобы перед ним расстилались в слезах и мольбах. — Зачем оставил меня в живых? — Тебя это не устраивает? — отозвался тот и тут же качнул головой, отвечая на свой же вопрос. — Я так не думаю. Ты мог бы свести счёты с жизнью гораздо раньше, удобных случаев была масса, но ты этого не сделал. Ты цеплялся за жизнь даже в ущерб другим людям, не так ли? Позволял им умирать и шёл по их трупам. Ки Хун сглотнул, прогоняя назойливые воспоминания, которые порой тревожили его в кошмарах — особенно первый год после Игр. Он лишь раз нашёл в себе силы посмотреть вниз, ступая на стеклянный мост, и тем не менее картина распластанных, застывших в неестественных позах тел въелась в его сознание так глубоко, что даже после стольких лет она вставала перед внутренним взором как наяву. Тогда он шёл над этими телами, заботясь лишь о том, чтобы наступать на те же плиты, что и Сан Ву с Сэ Бёк. А сейчас человек, который и выстроил для них это безнадёжное испытание, попрекал его равнодушием. — Ты не из тех, кто втыкает себе нож в горло, — добавил Ведущий, наверняка пристально наблюдая за его реакцией из-под маски. — У тебя на такое не хватит духу. Ки Хун сжал кулак, жалея, что ладонь не холодит смертоносный металл. — Я могу вонзить его в горло кому-нибудь другому, — проговорил он хрипло, стараясь звучать твёрдо и грозно. — Убийство — не твой профиль. Тебе больше подходит то, что называют «оставлением в опасности». Главный урон ты причиняешь бездействием, Сон Ки Хун. Тот стиснул зубы, подавляя желание броситься на ублюдка — не убить, так заткнуть ему пасть. Но Ведущий, должно быть, этого и добивался. Сомнительно, чтобы он хотел пожурить Ки Хуна, воззвать к его совести — не тому, кто с таким понятием не знаком, это делать. Он попросту выводил на эмоции. Колол побольнее, чтобы посмотреть, как побеждённый враг корчится в муках. Ки Хун не доставит ему такого удовольствия. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, он ответил: — Зато как только я начал действовать, ты занервничал. Решил, будто со мной можно не считаться, — он сделал шаг к человеку в кресле, — а я едва не прикрыл вашу лавочку за одну ночь. Что, трон наконец пошатнулся под тобой, раз ты так отчаянно вцепляешься в него теперь? — он глянул на руки Ведущего, облачённые в перчатки; в тот момент, когда Ки Хун приблизился к нему, пальцы и правда сжали подлокотники чуть сильнее — всего на мгновение, но этого хватило, чтобы поздравить себя с маленькой победой. Значит, и его можно чем-то пронять. — Ошибаешься. У меня всё было под контролем, — невозмутимо ответил он, вновь расслабляясь. — Теперь ты точно блефуешь, — отрезал Ки Хун. — Ты бы не допустил бунта, если бы «всё было под контролем». Ведущий помолчал, а затем, плавно приподняв руку и указав на маску, спросил: — Тебе любопытно, что под ней? На секунду Ки Хун растерялся. Он думал, что срывать опостылевшие маски — особенно эту, самую ненавистную, — ему придётся силой, а теперь человек, прятавший каждый дюйм своего тела, решил вдруг пойти ему навстречу. Неизвестно, зачем — им обоим было бы проще, если бы это противостояние оставалось обезличенным. Однако, похоже, больше ни один из них не хотел, как «проще». — Покажись. — Ты можешь отказаться. — Покажись! — вновь давая волю прорывающейся злости, повторил Ки Хун громче. Больше беспощадных правил Игры его раздражала лишь иллюзия выбора, которую из раза в раз предлагали её хозяева. Издёвка, дающая им право бесстрастно приговаривать «вы сами согласились», направляя на человека автомат. — Как скажешь. Щёлкнула застёжка. Ведущий отнял маску — казалось, что она оторвётся вместе с лицом, и на Ки Хуна из-под неё глянет истинная тьма, бесстрастная и непроницаемая. Однако даже «тьма», как оказалось, имела человеческий облик. Лучше бы он не соглашался. В первые мгновения Ки Хун решил, что с ним злую шутку играет золотистый свет хрустальных ламп, искажающий черты. Затем похолодел. Чем дольше смотрел, тем усерднее гнал от себя истину, потому что её принятие перевернуло бы все события пары прошедших дней с ног на голову. Это не могло быть правдой. Это лишь совпадение… Отнимая у него последнюю надежду на спасительный самообман, Ведущий слегка разворошил волосы, зачёсанные назад, и они упали ему на лоб ровной чёлкой. — Ты… Подбородок Ки Хуна задрожал, и он не смог больше вымолвить ни слова. Даже имени, которым он инстинктивно собирался назвать его — однако нет, нет, эту тварь нельзя называть «Ён Илем». «Ён Иль» — игрок, «Ён Иль» — муж больной жены и отец ещё нерождённого ребёнка, который отчаянно сражается за их жизни, поставив на кон свою… «Ён Иль» — его, Ки Хуна, товарищ. Эта тварь — всё, что угодно, но не «Ён Иль». Он и так уже слишком долго называл её именем, которое она не заслуживала. — Ты!.. Хотелось кричать. Хотелось рвать на себе волосы. Хотелось разбить голову о стену — глупую, глупую голову, которая не смогла распознать обман. Дыхание сделалось частым, сердце забилось в припадке — так, должно быть, действует укус ядовитой змеи, которую по неосторожности пригреваешь на груди. И с новой силой захотелось наброситься на этого ублюдка. Ударить по лицу, разбить губу и сломать нос — так, чтобы он потерял всякое сходство с тем образом, который Ки Хун успел запомнить. Выколоть эти чёртовы глаза, которыми он пристально наблюдал за игроком 456 всё время игр — да и сейчас не сводил с него изучающего, насквозь прошивающего взгляда, словно Ки Хун для него — нечто вроде подопытной крысы, в которую он только что вколол финальную дозу медленно убивающего препарата. Однако, сделав несколько порывистых шагов к человеку в кресле, Ки Хун замер, стискивая зубы так, что ещё немного и заболела бы челюсть. Нет. Больше он не мог поступать опрометчиво. Даже если всё, что говорил ему этот подонок, было ложью, оставалось несколько неоспоримых фактов: к примеру, одолеть его грубой силой — обречённая на провал затея. Он не даст и пальцем себя тронуть, опрокинет Ки Хуна на пол так же легко, как приструнил парочку разошедшихся парней в начале Игры. К тому же, пистолет всё ещё лежал от него на расстоянии вытянутой руки. Тошнотворное осознание собственного бессилия разрывало изнутри; Ки Хун, смерив Ведущего ещё одним взглядом, полным до краёв ненавистью, заметался по комнате, как тигр — по золотой клетке. За дверями наверняка дежурили солдаты с автоматами наперевес — отсюда не вырваться, он заперт с этим чудовищем в человечьем обличье. И ему не дадут сделать ничего, что противоречило бы желаниям хозяев этого места. Хоть горло криком сорви на хрип и расколоти всю мебель, изранив пальцы в кровь, — чудовище даже бровью не поведёт. Напротив, лишь насладится отчаянием пленника. Ки Хун стольким — столькими — пожертвовал, чтобы оказаться в этом кабинете, встретиться с Ведущим лицом к лицу, а в итоге? Его руки не связаны, ему открыли глаза — буквально и фигурально, — и всё равно свободы у него не больше, чем в тот момент, когда он впервые очнулся в стенах общей комнаты. — Как видишь, у меня действительно всё было под контролем, — дождавшись, когда Ки Хун остановится, устав от бесцельных метаний, заметил Ведущий с мягкой тенью самодовольства. — Ты же не смог удержать контроль не то что над всеми игроками, но даже над крохотной группой преданных тебе людей, — побарабанив пальцами по подлокотнику, он усмехнулся: — Было момента… четыре или пять, когда я был в шаге от провала легенды. Ты ни разу меня не заподозрил. Социальные игры — явно не твоё. — Я не склонен подозревать людей, — угрюмо отозвался Ки Хун. — Тем более тех, кто попал сюда. Сюда попадают те, кому больше некуда идти. Кому есть ради чего бороться и ради чего выходить из этих стен, — сделав короткую паузу, он поднял голову, чтобы встретиться взглядом с тёмными, немигающими глазами Ведущего: — Но тебе этого не понять. Ты лишь смотришь свысока на мышиную возню. — И, тем не менее, я всё прекрасно понимаю. Ки Хун стиснул кулаки и процедил сквозь зубы, не позволяя себе сорваться окончательно: — Только потому, что забавы ради примерил на себя нашу шкуру? Всё, что было в О Ён Иле — фальшивка, начиная с имени и заканчивая слезливой историей. Долго сочинял её, чтобы тебе поверили и посочувствовали? Или подглядел в чьём-то досье? — В О Ён Иле было много чего настоящего… Кроме самого имени, конечно же, — Ведущий отвечал расслабленно, однако пальцы всё ещё в безотчётном нервном тике отстукивали тихий ритм. — В остальном… я всего лишь сделал вид, будто некоторые эпизоды моей биографии — ещё не свершённый факт. Что у меня ещё есть надежда, — в его голос проник отрешённый отзвук непролитых слёз, который Ки Хун уже слышал однажды — когда Ён Иль рассказывал, зачем ему нужны эти кровавые деньги. — Гораздо проще притвориться собой из прошлого, чем совершенно другим человеком. Ки Хун открыл было рот, чтобы обвинить его в ещё одной манипуляции, однако тут же захлопнул, силясь осознать услышанное. Сейчас Ведущему не было смысла лгать — он уже победил, задушил бунт и обладал полной властью что над комплексом, что над жизнью главного бунтовщика. И если всё, что о чём он говорил, было правдой… если он сам когда-то рисковал здесь жизнью… …То какого чёрта он продолжает лить воду на эту мельницу? — По-твоему, это тебя оправдывает? — разлепив сухие губы, обронил Ки Хун. — Оправдывает? — Ведущий вздёрнул бровь. — Перед кем мне оправдываться? Перед тобой, что ли? — Перед всеми, кто умер по твоей вине. — Вот уж кому меньше всего нужны мои оправдания, — он равнодушно пожал плечами. — Мёртвым, знаешь ли, нет дела до вещей, которые они не могут изменить. Многим бы поучиться у них этой мудрости. — Да хоть бы и передо мной! — устав от его гнилостной риторики, Ки Хун сорвался на крик, чтобы уже через мгновение, зажмурившись, взять себя в руки. Когда он не видел лица напротив — ещё более непроницаемого, чем маска, за которой он долгое время прятался, — сделать это оказалось проще. — Ты делил с нами пищу и спал с нами на одних кроватях. Мы доверяли тебе. Я, — сделав порывистый вдох, он все же смог произнести: — Я доверял тебе. А ты… грязный предатель, ты обрёк нас всех! Ты убил Чон Бэ собственными руками, как ты?!.. — не в силах вынести боли от потери друга, которая обрушилась на него с новой силой, Ки Хун закрыл лицо руками — жалкая попытка спрятаться от жестокой реальности. Пару вдохов спустя, глянув сквозь пальцы на лицо Ведущего, на котором не дрогнул ни один мускул, он прорычал: — Думаешь, хоть что-либо в мире может оправдать подобное? — С чего ты взял, что вина за их смерть лежит на мне? От такой наглости у Ки Хуна перехватило дыхание. — А на ком же, по-твоему? — севшим голосом спросил он. Ведущий закинул ногу на ногу. — На тебе самом. Ты знал, что попытка бунта сопряжена с риском. Смертельным риском. И без раздумий подверг ему тех, кто оказался достаточно безрассуден, чтобы следовать за тобой. К тому же, не забывай о тех «крестиках», которыми ты пожертвовал ради того, чтобы у вас появился хотя бы шанс завладеть оружием. Они тоже голосовали против продолжения игр. Они хотели жить и нуждались в защите. А ты решил, что их желаниями и жизнями можно пренебречь ради твоего великого плана. Если считаешь, что мёртвым нужны оправдания, я бы прежде всего выслушал твои собственные. Ки Хун скрипнул зубами. Невыносимо слышать подобные обвинения из уст того, кто возглавлял местную пирамиду смерти, однако… он и сам проклинал себя за то, что в конце концов пришлось уподобиться этим чудовищам и выбирать, кого спасти, а кем пожертвовать. В роковую ночь бунта, ожидая момента, пока потушат свет, он даже успел придумать себе пресловутое оправдание, от которого на душе было не совсем уж гадко от лицемерия. — Да, я не защитил тех «крестиков», — отняв руки от лица, он выпрямился, расправляя плечи и глядя на Ведущего с вызовом. — Я их бросил. Оставил в опасности, так, кажется, ты выразился? — в ответ уголки губ того едва заметно дрогнули. — Однако в том, что их убили, нет моей вины. Чон Бэ убил ты. Участников бунта убили солдаты. «Крестиков» убили «кружки». И всех нас медленно, но бесповоротно убивало это место, — он ткнул пальцем вниз, словно указывая прямиком в Ад. — Я знаю, что в финале остаётся только один игрок. Остальные обречены. Они проживут ещё день или два, прежде чем погибнуть на очередном этапе. Так что на мне нет вины за их смерти. Моя вина лишь в том, что они прожили на день или два меньше, чем могли бы. Я пошёл на это ради того, чтобы у других обречённых был шанс прожить гораздо дольше. Он замолк; нижняя губа подрагивала, однако Ки Хун не позволял предательскому голосу сомнений разрушить выстроенную картину мира. Сомнения всегда подводили его, заставляли медлить и упускать момент; лучше уж действовать так, как позволяет совесть, чем вечность топтаться на месте, рассуждая о том, можно ли было поступить иначе. Ведущий наградил его речь парой коротких хлопков. — Превосходно. Тогда позволь мне воспользоваться твоей же логикой, — он чуть подался вперёд. — Ты сам сказал, что люди участвуют в играх не от хорошей жизни. Им есть за что бороться — и при этом им практически нечего терять, раз они добровольно готовы рисковать жизнью. Покинь они Игры без денег, что их будет ждать? Кредиторы, криминал, нищета, бродяжничество и саморазрушение. Рано или поздно смерть догонит их — и скорее рано, очень рано по меркам средней продолжительности жизни в стране, в течение пары ближайших лет. Так что на мне также нет вины за их смерти. Моя вина лишь в том, что они прожили на год или два меньше, чем могли бы. Зато у одного из этих обречённых есть шанс прожить гораздо дольше. На столике рядом с Ведущим — бутылка виски и стакан. Если бы Ки Хун мог протянуть руку и достать до них — непременно грохнул бы об пол в сердцах. Или ещё лучше — об голову ублюдка. — Это демагогия! — воскликнул он. — Это твои же слова, — терпеливо возразил Ведущий. — Выходит, тебе они всё-таки не кажутся такими уж убедительными. Ки Хун отвернулся от него, с горечью понимая, что проигрывает ещё одну битву. Не стоило и ожидать, что его речи смогут переубедить того, кто находил себе оправдания уже много лет — или же вовсе перестал в них нуждаться, потому что в нём умерла та часть, что способна сопереживать и испытывать стыд. — Ты не ответил, — хмуро напомнил он, чтобы сменить тему. — Почему не убил меня? Что тебе ещё от меня нужно? Он услышал тихую усмешку. Похоже, Ведущего позабавило это «бегство» из разговора, в котором у Ки Хуна не было и шанса на победу. Вслед за этим раздался скрип кожи и шорох одежды. — Я подумал, что раз уж ты взял на себя ответственность за этих людей, тебе и решать их судьбу. С тихим электронным писком сработал пульт управления. Зажёгся экран. Переведя на него взгляд, Ки Хун увидел общую комнату — камера находилась под потолком и сквозь неё просматривались все уголки помещения. Люди сбились в несколько групп возле массива многоэтажных кроватей. Группа побольше — «кружки», которые не пошли за Ки Хуном. Группа поменьше — оставшиеся в живых «крестики». Ведущий указал на них: — Я хорошо запомнил всех, кто участвовал в бунте. В лицо, — Ки Хун поморщился от его слов. Конечно. Он ведь сидел с ними плечом к плечу, обсуждая план, и точно так же поднимался по лестницам, ведя огонь по солдатам. Конечно, он запомнил их всех. — И я вижу, что некоторые успели вернуться, — несколькими щелчками по пульту он приблизил изображение, и Ки Хун узнал игроков 120 и 388. 120 сидела в окружении других «крестиков»; Дэ Хо забился в дальний угол и слегка дрожал, обхватив колени и уставившись вперёд неподвижным взглядом, всё ещё полным ужаса. Ки Хун посмотрел на Ведущего, не ожидая ничего хорошего. — Они же не нарушили ваши глупые правила, так? Оставь их в покое. — Вообще, весь бунт — против правил, — с напускным вздохом заметили в ответ. — Так что формально они потеряли право и дальше участвовать в играх. Однако… Он взял со столика небольшую металлическую коробочку. Повертел в руках, разглядывая своё размытое отражение в круглой крышке. — Ты можешь выиграть им это право. Взгляд Ки Хуна тоже оказался прикован к её поблёскивающему холодному боку, который казался смутно знакомым. — И как же? — Сыграешь в ещё одну игру. Ставкой будут эти двое, — Ведущий слегка встряхнул коробочку, а затем протянул её Ки Хуну. Тот, нахмурившись, поколебался, прежде чем принять её — и тут же отступить, разрывая между ними дистанцию и стараясь не думать о том, что его пальцы всего на мгновение, но соприкоснулись с кожей перчаток, в которые облачены руки главного из палачей. Было в этих нарочито дорогих перчатках что-то бесконечно грязное. — Учти, что я и так иду на большие уступки. Тебе не придётся делать ничего нового, просто повтори свой подвиг. Ки Хун отвинтил крышку, уже догадываясь, что увидит внутри. Сглотнул. Пригляделся внимательнее. Поднял голову и сообщил: — …здесь не хватает иглы. Взгляд Ведущего остался непроницаемым, однако на долю секунды его губы тронула ироничная ухмылка, тут же исчезая без остатка. — В прошлый раз не игла сохранила тебе жизнь. Рот Ки Хуна скривился в болезненной гримасе отвращения. — Долбаный извращенец. — Не забывай: от исхода игры зависят их жизни, — Ведущий кивнул на экран. — Думаю, меньше всего тебе сейчас хочется проверять, блефую ли я. Сам понимаешь, что нет. — Конечно, не блефуешь. Ты просто издеваешься, — сквозь зубы процедил Ки Хун, доставая из коробочки сахарную дальгону, по центру которой глубоко отпечатался контур зонтика. Сделал шаг в сторону, чтобы уйти из-под пристального взгляда, однако его тут же остановили: — Не отворачивайся. У меня здесь нет лишних соглядатаев, чтобы следить за соблюдением правил. В ответный взгляд Ки Хун постарался вложить всю ярость, которая клокотала у него внутри, не находя выхода в этой клетке без замков и решёток. Однако соперничать с равнодушными, почти что мертвенно-пустыми глазами напротив бесполезно — а игры, в которых он обречён на провал, Ки Хуну до смерти надоели. Поэтому он сделал то единственное, что оставалось в его власти: принял правила, но на своих условиях. Медленно подошёл к креслу Ведущего и остановился едва ли не вплотную к нему; нависая, смерил ещё одним прожигающим взглядом, а затем без лишних церемоний уселся прямо на пол у его ног. — Хочешь полюбоваться — пожалуйста. Хоть из первого ряда, — буркнул он, надавливая языком на основание челюсти, чтобы пересохший рот наполнился слюной. Хмыкнув, Ведущий раздвинул ноги шире, освобождая для Ки Хуна больше места. — Похоже, ты научился играть на публику. Как мило. От этого «мило» игрока передёрнуло. Чтобы отвлечься, он поднял сахарную соту, посмотрел на просвет — контуры фигуры были совсем тонкими. Перевёл взгляд на Ведущего, который терпеливо дожидался начала представления. Прежний Ки Хун стушевался бы и опустил глаза в пол, избегая такого пристального внимания и покрываясь пунцовыми пятнами от того, что его заставили так унизительно подчиняться. У нынешнего Ки Хуна даже сквозь навязанную покорность прорывался молчаливый бунт. И потому, не разрывая зрительного контакта, он высунул язык и нарочито медленно облизнул обратную сторону дальгоны. Пусть порадуется, извращенец, — и пусть знает, что хоть он и припёр игрока 456 к стенке, тот совершенно не чувствует себя укрощённым. Шершавый сахар обжигал язык приторной сладостью. Ки Хун вёл себя непристойно и вызывающе, то обводя кончиком языка контур зонтика, то проводя по соте всей поверхностью, не стесняясь того, что с его губ порой срывались драгоценные капли влаги — и испытующе следил за выражением лица Ведущего, гадая, какие эмоции прорвутся у того от подобного зрелища. Однако тот никак не реагировал на шоу, которое ради него разыгрывал игрок, и постепенно Ки Хун прекратил свои пошлые провокации, вместо это сосредоточившись лишь на том, чтобы вынуть фигуру из соты. Какая разница, зачем ублюдок устроил это, если по его постной роже ничего не прочесть… Устав от вылизывания дальгоны — серьёзно, зачем он это устроил, глупее испытания ведь не придумать, — Ки Хун причмокнул, облизывая губы, покрытые теперь тонким слоем сахарного «сиропа», и мельком бросил взгляд наверх… чтобы наконец поймать своего визави с поличным. Слегка приоткрытый рот, едва сведённые к переносице брови и томная задумчивость в глубине обычно бесстрастных глаз — мимолётная слабость, которую он позволил себе, думая, что о нём на какое-то время забыли. Ки Хун не забывал ни на мгновение. И утвердился в своих догадках: Ведущему происходящее нравилось. Ему нравилось видеть 456-го так близко, между своих широко расставленных ног. Ему нравилось, как легко тот согласился на новую игру, стоило лишь подобрать верную ставку. Ему нравилось ловить каждую эмоцию Ки Хуна, нравилось вести с ним беседы, в которых каждый из них не слышал второго, а лишь убеждал самого себя. Ему нравилось наблюдать, как чужой язык скользит по сахарной соте, приближая игрока к победе — бессмысленной, как и любая «победа» здесь, ведь даже если Ки Хун отвоюет у Ведущего жизни 120-й и 388-го сейчас, завтра начнётся новая игра, где им вновь будет грозить смертельная опасность. Любая привязанность здесь оборачивается слабостью. Любой привязанностью можно воспользоваться, как обоюдоострым клинком. А уж против чудовищ любые средства хороши. Закусив губу и многозначительно приподняв брови, Ки Хун придвинулся ещё ближе. Подался вперёд, приподнимаясь на коленях, животом упёрся в край кресла; слева и справа — ноги в чёрных брюках. Он устроился локтями на чужих бёдрах — Ведущий не шелохнулся, продолжая наблюдать, однако Ки Хун ощутил, как тот напрягся, стоило 456-му прикоснуться к нему, пусть даже и через слой ткани. — Чтобы ты уж точно ничего не упустил, — произнёс он, обхватывая губами край соты и слегка надкусывая — бесполезная показуха, однако она произвела необходимый эффект, потому что взгляд Ведущего метнулся ниже, прежде чем вновь остановиться на глазах Ки Хуна. — Скажи, почему «Дальгона» была исключена из списка игр? Потому что я испортил бы её, не так ли? Подсказал бы другим игрокам правильную фигуру. И делал бы так, — он провёл языком по всей длине соты, — на глазах у всех. — На глазах у всех ты бы так не делал, — невозмутимо парировал Ведущий. — Не выглядит, будто это выигрышная стратегия. — Не попробуешь — не узнаешь, — Ки Хун приложил дальгону к губам, оставляя на ней влажный поцелуй. — Если ты думаешь, что подобными выходками сможешь подкупить меня… — Я не думаю, — прервали его. — Я просто делаю то, чего тебе хочется, — помедлив всего секунду, Ки Хун прикрыл глаза и выдохнул: — То, чего хочется нам обоим. Только то, что в его памяти образ Ведущего всё ещё мешался с фальшивкой, которую он привык называть «Ён Илем», придало его словам так необходимой в этот момент искренности. Ён Иля ему хотелось спасти. С Ён Илем хотелось сблизиться — выпить вместе соджу, дать ему столько денег, сколько потребуется на операцию для жены, звонить порой по вечерам, спрашивая, удалось ли ему найти новую работу и нужна ли ему какая-нибудь помощь… Чудовище напротив было уже не спасти. Его хотелось лишь уничтожить, чтобы оно прекратило множить зло в мире, который однажды жестоко обошёлся с ним самим. Так что Ки Хун не слишком-то покривил душой. Он и правда делал то, чего ему хотелось — кажется, впервые с тех пор, как подписал согласие на участие в Играх. — Вот как, — Ведущий откинулся на спинку кресла; его взгляд вновь заскользил по телу игрока, который так беззастенчиво влез между его ног. — В таком случае… можешь продолжать. Правила всё равно остаются неизменными. Тонкий слой сахара постепенно таял, становился почти невидимым на просвет. Порой Ки Хун останавливался, чтобы отдохнуть и оценить, сколько ему ещё осталось до победы, — никакого ограничения по времени ему не дали, так что нужно было всего лишь не допустить фатальной ошибки. И каждую секунду испытания использовать себе на пользу. Пальцы тоже стали липкими от дальгоны; глянув наверх, Ки Хун поднёс их к губам. Кадык на шее Ведущего дрогнул, когда игрок погрузил один из пальцев в рот — неглубоко, всего лишь на одну фалангу — и принялся обсасывать, собирая сладость. За первым последовал второй, третий — и так, пока Ки Хун не счёл, что его руки достаточно чистые, и не вернулся к дальгоне. К тому времени взгляд у его надсмотрщика совершенно переменился. На место пустоты пришла осмысленность. На место равнодушия — желание, живое, почти физически ощутимое. Ещё вчера точно так же на Ки Хуна смотрел Ён Иль. Ещё вчера тот мог лишь догадываться, почему Ён Иль всегда будто бы невзначай оказывается рядом с ним и смотрит так внимательно, будто в душу пытается заглянуть. Будто ищет в игроке 456 ответ на давно мучивший его вопрос. Будто чего-то хочет от него так сильно, что это не даёт ему спать по ночам. Разгадка теперь как на ладони, однако лучше бы жизнь вообще не ставила перед Сон Ки Хуном таких задач — он не очень-то хорош в ребусах, ответ у которых сложнее, чем условие. Губы, подбородок, щёки возле рта, даже кончик носа — всё стало влажным, липким и приторным. Ки Хун прервался и в который раз постучал по фигурке зонтика ногтем. Когда она поддалась, выходя из основы, как кусочек мозаики, он на секунду забыл, где и с кем находится, — короткий прилив искреннего ликования затмил всё остальное. Однако, стоило ему поднять голову, как всё вернулось на свои места. — Вот. Я выиграл, — Ки Хун протянул Ведущему сахарный зонтик. — Твоя очередь следовать правилам. Приняв результат его кропотливого труда, тот покрутил его в руках и кивнул: — Верно. Игроки 120 и 388 не будут выведены из Игр досрочно, — а затем, не сводя с 456-го взгляда, откусил от зонтика, который всё ещё поблёскивал от слюны Ки Хуна. От такой наглости у того перехватило дыхание и вместе с тем что-то отозвалось глубоко внутри, в районе солнечного сплетения, опускаясь ниже тягуче и сладостно, подобно сахарному сиропу с лёгким привкусом миндаля. «Извращенец», — прошептал Ки Хун одними губами, однако не сомневался, что его и так поймут. — Сыграем ещё раз? — вновь торопливо облизывая пальцы, спросил он вслед за этим, изображая разгорающийся азарт. Из него никудышный притворщик, однако он и правда ощущал знакомое… влечение. Навязчивое. Аддиктивное. Не сулящее ничего хорошего — но такое многообещающее. Ещё одна попытка. В этот раз всё точно получится. В этот раз он сорвёт куш. От лёгкой усмешки рот Ведущего слегка искривился — он стал ещё сильнее похож на Ён Иля. От этого становилось невыносимо больно — за фальшивую откровенность, за фальшивую близость и фальшивый — но такой искренний — смех. От этого влечение только усиливалось. — Неужели это и есть твой новый план? — хмыкнул он. Протянул руку в перчатке к Ки Хуну. — Make love, not war? — провёл по нижней губе, скользкой и припухлой, на пробу протолкнул палец дальше. Прикрывая глаза, Ки Хун — тоже на пробу — прикоснулся языком к коже перчаток и, поняв, что от него требуется, стал и с них слизывать остатки растопленного сахара. — Не смог одолеть силой, не смог переубедить словами — значит, самое время предложить себя самого, так? Рассчитываешь, что получишь в награду отмену Игр? Не слишком ли высоко ты оцениваешь себя, игрок 456? — Не рассчитываю, — выдохнул Ки Хун, когда Ведущий отнял руку. Ладони, которые он положил на чужие бёдра, поползли вверх, поглаживая. — С такими ставками ты не дашь мне и шанса на победу. Нет, это другая игра. Игра, в которой участие важнее результата. Даже сквозь слой ткани он ощущал жар чужого тела. У Ведущего могло быть лицо идеального игрока в покер, однако тело не умеет лгать. Тело реагировало слишком явно и беззастенчиво. И если разумом он мог ещё насмехаться над 456-м, то телом его тоже… влекло. Спустившись к внутренней стороне бёдер, Ки Хун словно невзначай задел его промежность — и не смог сдержать тёмной, торжествующей улыбки, почувствовав, как сильно на самом деле раззадорен Ведущий. И что-то из этого — прикосновение ли, улыбка или же ответное вожделение, которое отразилось в его глазах, глядящих из-под полуопущенных ресниц — стало последней каплей. Не говоря ни слова и не изменившись в лице, Ведущий лишь коротко цыкнул и принялся быстро расстёгивать плащ. Ки Хун воспринял это как сигнал и, не дожидаясь, пока тот распахнёт его, на ощупь стал нашаривать молнию брюк. Время для прелюдий прошло, и никому из них не хотелось медлить ни секунды. Высвободив член из тисков одежды, Ки Хун с предвкушением провёл по нему пару раз; то, как сильно его желали, кружило голову похлеще дорогих вин. Когда он наклонился, чужая ладонь легла ему на макушку, зарываясь пальцами в короткие пряди. Живая, тёплая ладонь — Ведущий когда-то успел стянуть опостылевшие перчатки. Не надавила, требуя взять больше, не схватила за волосы, жаждя контроля — лишь гладила, поощряя любое действие игрока. Иногда сверху, прерывая влажные причмокивания, слышались тихие вздохи — ещё одно поощрение, на которое что-то внутри Ки Хуна отзывалось томительным натяжением. Распаляясь всё больше, он брал так глубоко, как только мог; лаская окрепший, жаждущий внимания член, он ощущал лишь сладость — ту самую жгучую сладость дальгоны, которая въелась ему в язык и губы. Однако ни одну сахарную соту он не вылизывал и не сосал с таким усердием, как этот член. Постанывая, Ки Хун желал лишь одного — доставить этому ублюдку такое наслаждение, чтобы тот, кончая, увидел звёзды и почти лишился сознания. И, судя по тому, как Ведущий откинулся на спинку кресла и как его ладонь вцепилась Ки Хуну в волосы, он был так близок к этому. Даже сладость не смогла скрыть солоноватого привкуса спермы, однако игрок зашёл уже слишком далеко — послушно проглотил всё без остатка, продляя чужой оргазм и придавая ему остроты. Затем, выпустив член изо рта, бросил взгляд на Ведущего — на его лице застыло блаженство, глаза расфокусировались, а руки лежали безвольно на подлокотниках. И рванул наверх. Он ни капли не жалел, что воспользовался стратегией врага — втереться в доверие, чтобы затем ударить в момент, когда тот станет наиболее уязвимым. В этом было даже что-то глубоко правильное: зуб за зуб, око за око. Обман за обман. Запрыгнув, Ки Хун пригвоздил Ведущего к креслу и навалился, хватая за горло. Тот не успел ни увернуться, ни даже выставить руки для защиты; лишь глаза расширились от шока, а рот приоткрылся, но из него не вылетело ничего, кроме хрипа: — Датчик… Ки Хун стиснул зубы и сжал горло сильнее. Он помнил. Он прекрасно помнил про чёртов датчик — и что с того? Вдруг ублюдок и правда блефует? А если нет, то какая разница, кто убьёт этих людей — солдаты сейчас или очередной этап Игр чуть позже? Какая разница?.. Какая разница… Он затрясся, не в силах ни отпустить чужое горло, ни покончить с этим раз и навсегда. Какая разница. Даже если он убьёт ублюдка, ничего не изменится. Какая разница. Ничего не изменилось из-за того, что он присоединился к Играм во второй раз — люди продолжали умирать, по его ли вине, по вине организаторов или потому, что сами согласились пойти на смерть вместо того, чтобы ждать, когда мир снаружи добьёт их первым. Какая разница. Он не вернёт погибших и не сможет перед ними оправдаться, потому что мёртвым и правда нет дела до оправданий — а ему самому никаких оправданий не будет достаточно. Какая разница. Какая разница… По щекам покатились слёзы — не гнева, но бессилия. Внезапно он ощутил, как чужие руки легли ему на пояс. Моргнул — пара мелких капель упала на раскрытый чёрный плащ — и уставился на Ведущего, чьё лицо вновь стало бесстрастным и сосредоточенным. И с этим выражением — и тем, как пальцы Ки Хуна всё ещё отчаянно впивались в его шею — никак не вязалось то, как бережно он провёл по его бокам, забираясь под футболку игрока. Ки Хун вздрогнул и не выдержал. Сквозь пелену перед глазами и правда можно было позволить ещё раз обмануться. — Ён Иль… — тихо позвал, пока тёплые ладони, прослеживая чуть выступавшие рёбра, поднимались всё выше, задирая футболку. — Почему, Ён Иль? Не отвечая, Ведущий притянул его к себе и прикоснулся губами к открывшейся коже, заставляя Ки Хуна всхлипнуть. — После всего, что случилось… После всего, что с тобой сделали… — хватка его ладоней ослабла, и они медленно заскользили вверх по чужой шее. — Твои жена и ребёнок, они же… Так почему, Ён Иль, почему ты продолжаешь эти Игры?! — крик едва не перешёл в стон, когда Ведущий, покрывая его грудь мягкими поцелуями, потянулся к резинке джоггеров. — Не я их начал, — прерываясь на секунду, невозмутимо заметил тот, поглаживая Ки Хуна через штаны — до этого момента тот не отдавал себе отчёта в том, что вопреки всякой логике и здравому смыслу умудрился не на шутку завестись от их игры. Не от чего-то конкретного — дальгоны, минета или ласки, которой Ведущий одаривал его прямо сейчас, — а от всей игры, что шла между ними с того момента, как Ки Хуна привели в этот кабинет. А может быть, и с того момента, он согласился на эту «игру», отказавшись сесть в самолёт. — Ты можешь закончить их! — дыхание сбилось, когда Ведущий наконец запустил ладонь внутрь и взялся за его привставший член. Тот лишь качнул головой, поглаживая и обнимая свободной рукой: — Возможно. Но меня всё устраивает. Если что-то не устраивает тебя — ты и закончи… если у тебя есть хорошие идеи, как. Вернуться в Игру и устроить вооружённый бунт явно было идеей так себе. Ты борешься с последствиями, а не с причиной. Прикусывая губу, Ки Хун обхватил ладонями его лицо, чтобы тот перестал так нежно целовать, говоря такие жестокие слова. Чтобы снова посмотреть на него. Чтобы, заглянув в пустые глаза, вновь увидеть чудовище, которое лишь прикрывается маской Ён Иля. Чтобы сказать, смешивая в тоне влечение и ярость: — С тех пор, как умер О Иль Нам, ты и есть причина всего. — Долго же до тебя доходит, — ответили ему. — Я и есть одно из последствий. Из этих пустых глаз на Сон Ки Хуна глядело не чудовище, не О Ён Иль и не Ведущий. На него смотрел тот, кто был до них всех. Тот, кто был ими всеми. Тот, кто всегда смотрел на игрока 456 из-под всех этих масок — Ки Хун узнал этот взгляд. И прошептал, наклоняясь к самым его губам: — Ты… Кто бы ты ни был… Ты мертвец. Мертвец, слышишь? — И тем не менее, мне всё равно есть дело до вещей, которые мы не в силах изменить. В этом и заключается наш величайший грех, — ответил мертвец, прежде чем запечатать их губы поцелуем.

***

Ки Хун распахнул глаза, придя в себя на кровати в общей комнате. Высохшие дорожки бессильных слёз стянули щёки. Горло саднило так, будто он отчаянно кричал несколько часов кряду — и так и не добился того, чтобы его услышали. И, в довершение всего, неоформленное, противоестественное влечение отзывалось внутри томительным эхом, исчезнув лишь с последними крохами сна, слишком реального, чтобы его можно было так просто забыть.