Не притворяйся

1.       — У меня всё хорошо, мам, — прижимая телефон к уху плечом, говорит Хёнджин. Он срывает заусенец с указательного пальца зубами и — о боги — теперь ранка, которая только-только начала заживать, снова будет кровоточить. Но это парня мало волнует.       Что его должно волновать в первую очередь — умалчивание. Каждый раз, когда мать звонит справиться о его состоянии, Хёнджин ровным тоном произносит давно заученные фразы: «На учёбе всё отлично. Мы с Доёном неплохо ладим. В квартире царят спокойствие и порядок». Когда в реальности, в общем-то, не может признаться самому себе: «Я пожалел о том, что переехал. Хочу домой к тебе и отцу. Хочу гладить Солли днями напролёт и ни о чём не думать. Я просто хочу оказаться где-то, где мне не нужно притворяться счастливым».       — Это радует, — отвечает женщина. На фоне — собачий лай, и Хёнджин готов пустить слезу, потому что Солли, его прекрасная девочка породы золотистый ретривер, одним своим существованием делает жизнь парня лучше. — Ты на улице? Тебя очень плохо слышно.       — Ага. Заканчивал с одногруппником совместный проект. Сейчас вот стою на остановке и жду автобус до дома.       Чан, с которым Хёнджин познакомился от силы час назад, мало тянет на зелёного сопляка, заинтересованного в учёбе. Он старше лет на восемь, если не больше, и на его лице — тот самый отпечаток жизненного опыта, которого нет у наивных юнцов, не успевших вкусить горечь разочарований. Новый приятель, закутавшийся в безразмерное чёрное пальто, задумчиво хмыкает под боком, узнав о том, какую роль ему отвели в данном разговоре.       — Ну хорошо, Хённи. Не буду тебя отвлекать.       Эти слова молодой человек слышит постоянно, и тем не менее каждый раз они бьют по нему всё сильнее и сильнее. Лучше бы отвлекла. Лучше бы залезла ему под кожу и узнала, что Хёнджин не вывозит.       — Поговорим позже, мам. Пока.       Женщина не прощается и кладёт трубку, в то время как он с явной досадой, стёршей улыбку с губ, блокирует телефон, кидая тот в карман куртки. Ещё несколько подобных бесед, и Хёнджин станет похож на того Чана, каким он увидел его за барной стойкой, — колким взглядом и сведёнными к переносице бровями.       Чем ближе время подползает к полуночи, тем холоднее становится вокруг. Тело прошибает лёгкая дрожь.       — Значит, теперь я твой одногруппник? — Чан с ухмылкой рассматривает спутника. Между пальцами поблёскивают ключи от дорогого автомобиля, припаркованного недалеко от них. — Любишь ролевые игры?       — Только с такими шутниками, как ты, — безразлично бросает Хёнджин.       — Ну-ну, парень, остынь, — руки взлетают вверх. Сдаётся. — Я пытаюсь разрядить обстановку.       — Забей, — молодой человек неопределённо качает головой, хмурясь. — Может, мы лучше вернёмся к нашим планам?       — Конечно.       В машине приятно пахнет. Хёнджин может разобрать аромат по нотам: зелёные листья, лимонная цедра, хвоя, специи, дым, мускус и что-то ещё. Он собирает образ Чана по кусочкам, и запахи имеют значение.       Всё, что парень знает о Бан Чане: ему около тридцати, он является сооснователем и генеральным директором магазина, где продаются авторские ювелирные украшения, в его руках — iPhone последней модели, и от него чувствуется богатство за километр. Всё, что Чан знает о Хван Хёнджине: он не хочет проводить вечер пятницы в полном одиночестве.       Их встреча в баре — случайность. Хёнджин даже не думал подцепить кого-нибудь, но если бы он заранее был в курсе того, что познакомится со столь горячим мужчиной, то оделся бы приличнее. Выбор пал бы явно не на подранную кожанку из секонд-хенда и потёртые джинсы.       (Хотя Чан сказал, что в образе Хвана есть своя изюминка. Наверное, он просто был вежлив.)       Итак.       На пассажирском сидении удобно. Атмосфера, созданная запахом леса, ненавязчивой музыкой и теплом, располагает к тому, чтобы заснуть и погрузиться в мир грёз. По законам тру-крайма Хёнджин должен заподозрить что-то неладное, выпрыгнуть на ходу из машины, чтобы не оказаться в лапах привлекательного монстра, однако от Чана буквально веет безопасностью. И Чан, чёрт возьми, полное олицетворение её: широкие плечи, спутавшиеся на затылке кудри, ямочки на щеках, появляющиеся каждый раз, когда он не пытается быть слишком серьёзным. Бан ведёт себя так, будто всё под контролем, и то, что он везёт третьекурсника Сеульского национального университета к себе домой, не кажется чем-то из ряда вон выходящим, когда это делает конкретно он.       — Я не собираюсь спать с тобой, ты ведь знаешь? — буднично произносит Чан. Он включает поворотник и съезжает на подземную парковку элитного жилого комплекса.       — А мне казалось, это будет бонусом к твоему предложению. Как акция один-плюс-один: посиди с Бан Чаном на его кухне в час ночи и получи отменный секс с ним в подарок.       — Встретились бы мы при других обстоятельствах, — вздыхает мужчина, — всё могло бы быть иначе.       — Да ладно, у тебя на лице написано: «Ни с кем не сплю на первом свидании». Мы даже не на свидании, хён, — отмахивается Хёнджин.       Крайнее обращение вырывается непроизвольно. Чан неловко почёсывает макушку свободной рукой, и пальцы, украшенные кольцами с кучей мелких камней, застревают в волосах:       — Ты назвал меня хёном. Нам точно не стоит заниматься сексом.       Хван картинно закатывает глаза:       — Тогда в чём заключается истинная причина твоего приглашения выпить вина и поговорить по душам в более уединённой обстановке?       — В том, что тебе нужно выпить вино и излить кому-то душу.       — Это звучит глупо даже для такого романтика, как я. У тебя что, синдром спасателя?       Чан ничего не говорит в ответ. Ненадолго воцаряется тишина.       — Чёрт. Я попал в яблочко, — рот Хвана округляется, пока глаза расширяются.       — В любом случае, — мужчина наконец-то останавливает машину под писк специального приборчика, определяющего расстояние до любой преграды, — по тому, каким ты предстал сегодня передо мной, могу сделать один вывод — тебе нужен хороший собеседник. Меньше всего я хочу, чтобы мы совершили непоправимое и просто потрахались без обязательств. Это легко. Это просто. Но это — ошибка. Я не хочу, чтобы ты запомнил меня как очередную пьяную ошибку.       — Почему ты так волнуешься по поводу того, что у меня останется в памяти об этом вечере?       — Не знаю, Хёнджин. В мире так полно дерьма, и, если мне удастся помочь хотя бы одному человеку избежать очередной его порции, я буду чуточку счастливее.       — У тебя точно синдром спасателя.       — Как знать.       Окей. Богатый взрослый качок с большим сердцем — шестнадцатилетняя версия Хёнджина в данную секунду пищала бы от восторга. Третьекурсник Хёнджин пока не обманывается, однако тот факт, что в присутствии Чана его инстинкт самосохранения был отправлен в спящий режим, уже говорит о многом.       Путь до квартиры занимает больше времени, чем предполагалось. В основном из-за Чана: Хёнджин впервые за весь вечер искренне смеётся в голос, наблюдая за растерянным выражением лица мужчины, в очередной раз пытающегося распутать колтуны на голове и превращающего кудри в птичье гнездо. Они стоят в лифте на некоторой дистанции друг от друга, и парень делает решительный шаг в сторону Бана, чтобы убрать его пальцы подальше от эпицентра катастрофы и взять ситуацию в свои руки. Шлейф чужого парфюма приятно ласкает рецепторы, и Хван, совершенно одурманенный близостью, ловит себя на мысли, что хочет вжаться в это сильное тело. Крепкая хватка на талии трезвости не прибавляет.       — Ты похож на Солли, когда её вычёсывают. С такой же безысходностью во взгляде. Вам обоим пора на груминг, — Хёнджину шутка кажется забавной. Чан улыбается и отводит взгляд в сторону.       — Солли? — шепчет тот. Слишком интимно в подобной обстановке.       — Моя собака. Она живёт в Инчхоне вместе с моими родителями.       — Так ты не из Сеула?       — Не хочу об этом. Не сейчас, когда во мне всего несколько слабых шотов, а в тебе — ни капли алкоголя. Что ты вообще забыл в баре, а?       — Не думай об этом, — Чан щёлкает парня по носу, и это ощущается как акт братской заботы. Довольно странно для того положения, в котором они оказались. Временное помутнение рассудка Хёнджина развеивается, как только мелодичный хохот мужчины отскакивает от холодного металла лифтовой кабины. — Пойдём.       Когда двери открываются на нужном этаже, Чан проходит вперёд, но не забывает протянуть руку надувшему губы парню.       Видимо, ничего, кроме вина и разговоров, сегодняшней ночью не будет. Хёнджину пора смириться с этим. 2.       Хван расфокусированным взглядом мажет по огромному панорамному окну, в котором отражаются и он, и Чан, и бокалы с красным полусладким, превращающим молодого человека в расслабленное нечто, способное только сидеть на полу между ног собеседника, аккуратно приглаживающего чужие растрёпанные пряди и обнимающего его со спины. Мужчина сказал, что давно не убирался в квартире, и после «признания» долго извинялся, но, судя по тому, что даже чашки в шкафчике над кухонной раковиной расставлены в порядке возрастания их размеров, он нагло врёт.       Здесь тепло, уютно, комфортно. И всё же Хёнджин чувствует себя чужим. В этом городе, в этом доме, с этим полупустым бокалом, стоящим напротив него на паркете в опасной близости к белому ковру. Однако руки Чана такие нежные, и всё, что он говорит, звучит так правильно, что парень тает. И если та хрупкая связь, которая успела образоваться за несколько часов, является той самой истинной человеческой близостью, то Хёнджин боится не испытать подобного вновь.       — Я не знаю, как это описать, — Чан делает глоток, и Хвану не нужно оборачиваться, чтобы представить, как красиво дёргается чужой кадык. — Мне как будто недостаточно проживать только свою жизнь. Иногда я жалею о том, что мы не в игре, где можно просто сохраниться и вернуться в тот момент, который заинтересовал тебя больше всего. Будь оно так, я бы ментально сросся с каждым человеком, с которым дружил, общался, разговаривал всего один раз и больше не встречался или просто пересёкся взглядом. И всё ради того, чтобы узнать, как они чувствуют происходящее вокруг. Через жесты, взоры, случайные слова. Мы все живём эту жизнь впервые, но нас так много связывает, и это выходит за рамки моего понимания. Обитая в разных уголках планеты, мы ведём себя схоже. Именно поэтому я хотел бы получить докторскую степень по изучению человеческого поведения и рассмотреть каждого представителя нашего вида под микроскопом, во всех возможных срезах, чтобы ничего не упустить. «Я понимаю, что ты чувствуешь», — тогда бы я мог говорить такое обоснованно.       — Значит ли это, что я стал очередным пазлом в твоей картине мира? Этаким любопытным кусочком, который обязательно должен был найти своё место в твоём личном исследовании? — скулы Хёнджина рдёют от того, как Чан медленно пробирается пальцами под рукава его свободной хлопковой футболки.       — Думаю, да? Послушай, — как только парень начинает дёргаться, его сразу пригвождают к полу, — я не собираю вокруг себя случайных незнакомцев специально, чтобы удовлетворить свой интерес. Я всегда за то, чтобы разговор рождался сам по себе, плавно и естественно, это позволяет найти реальный контакт с людьми. Просто так уж получается, что они тянутся ко мне, а я — к ним. И обе стороны остаются довольны.       — Прости мне эту слабость, но мне нравилось эгоистично считать, что я был кем-то особенным в той толпе, что крутилась рядом с тобой, — вздох. — Ты выглядел не слишком дружелюбно, однако, когда я подсел к тебе — не с целью познакомиться или что-то типа того, — твоя поза стала более открытой, что ли. Или мне так показалось, не знаю. Я не так хорошо разбираюсь в людях, как ты, очевидно.       — Ты и был особенным, — звучит как услада для ушей, и парень откидывает голову на плечо Чана. — В твоих глазах буквально читалось: «Эй, мне так хреново, что сейчас я залью себе в глотку алкоголь, набухаюсь в хлам, совершу пару ошибок по пути до дома и пожалею о произошедшем следующим утром». Не то чтобы я посчитал себя обязанным вмешаться в каноничное событие для любого человека, однако ты первый подсел ко мне и первый же заговорил со мной, и это уже стало точкой невозврата. Пусть ты и спросил всего лишь: «Что из предложенного в барной карте будет покрепче?»       — Всё-таки спасатель, даже напиться не дал без присмотра, — Хван кивает, будто это добавит веса его словам. — Хён, скажи честно, — он устремляет взор на мужчину, — я хоть чуточку понравился тебе? — Хёнджин выглядит несколько отчаянно. Так, словно хочет почувствовать себя нужным. Хоть кому-то. Хоть Чану, который «не собирает» людей вокруг себя специально, но который сказал: «Ты и был особенным». Господи. — Не как объект анализа, а как парень, которого ты бы мог поцеловать или с которым поболтал бы, просто потому что? Без причины. Не из жалости и не с целью пополнить собственную копилку с чужими историями.       — Мне кажется, ответ очевиден, — Чан обхватывает стройную шею ладонью, — но тебе ведь нужно словесное подтверждение, верно? Да, Хёнджин. Не зря ведь мы разделили одну бутылку вина на двоих, ровно как и прошлый вечер. 3.       В кровати Чана ещё удобнее. Они лежат, обнимаясь, и каждый может чувствовать чужое дыхание на своей коже. Делиться собственными слабостями в темноте, когда алкоголь уже развязал язык, намного проще, и потому парень, не планировавший открывать душу нараспашку, но попавший в мягкую ловушку Бана, весь последний час болтает без умолку:       — Иногда я задаюсь вопросом, что должно произойти, чтобы я сказал: «Мне этого достаточно». Кажется, за всю свою сознательную жизнь я не был в полной мере удовлетворён тем, что сделал, несмотря на умопомрачительные успехи. В учёбе, спорте, работе — всё должно быть на уровень выше, чем у остальных. Потому что иначе мне не-до-ста-точ-но, — Хёнджин разбирает словно по слогам и морщится, словно оно набило ему оскомину. — Я берусь лишь за то, в чём уверен, но мои беспокойные мысли жрут мозг по ночам, будто изголодавшиеся стервятники, дорвавшиеся до падали. «Ты обязан быть лучшим. У тебя нет иного выбора, кроме как прыгать выше собственной головы ещё и ещё, пока не достигнешь вершины». И другие бла-бла-бла. Уверен, причиной этому могут быть две вещи: либо в детстве меня сильно приложили головой об стол, либо я подцепил паразита, которому постоянно нужно что-то доказывать. В общем, я жаден, но жаден лишь до собственного одобрения, которое не могу себе дать. И я не имею ни малейшего понятия, как разорвать этот порочный круг. Как говорится, всё или ничего, однако, даже если мне удастся получить всё, этого не хватит, чтобы заткнуть чёрную дыру внутри меня.       Парень ожидает, что Чан скажет то, что уже говорили до него. Каждый раз, когда он делился своими переживаниями с другими, даже самыми близкими, людьми, ему в ответ бросали: «Ты уже крут. Что ещё тебе нужно услышать?» Чего он не ожидает, так это:       — Тебя всегда будет достаточно. Даже если ты вдруг оступишься на пути в поиске самого себя. Даже если тревожность продолжит испытывать тебя на прочность каждую ночь. Мысленно обними того Хван Хёнджина, который так страдает внутри, и скажи, что гордишься им.       В объятиях Чана не нужно притворяться счастливым. И Хёнджин теперь знает, каково это — не чувствовать себя чужим. Хотя бы на одну ночь.       …Парень гулко сглатывает, прежде чем спросить:       — Мам, ты гордишься мной?       — Конечно, Хённи. Я всегда на твоей стороне.