Надежда на счастье

Пыль кружилась в полумраке комнаты, когда Даст, привалившись к стене, наблюдал за Дримом. Тот, как всегда, сиял. Буквально. Золотистый свет, исходящий от него, казался Дасту невыносимо ярким, раздражающим. Но он не мог отвести взгляд. — Даст, ты опять? — Дрим вздохнул, поворачиваясь к нему. В его голосе звучала усталость, но в глазах плескалось беспокойство. — Что-то случилось? — Ничего, — пробурчал Даст, отворачиваясь. Ему было стыдно. Стыдно за свою одержимость, за эту странную тягу к Дриму, которая мучила его уже несколько месяцев. Он знал, что Дрим заслуживает лучшего. Кого-то светлого, чистого, а не убийцу, чьи руки по локоть в чужой пыли. Дрим подошел ближе, и Даст невольно вздрогнул. Золотистое сияние стало почти осязаемым, обволакивающим. — Ты врешь, — мягко сказал Дрим, протягивая руку. — Я же вижу. Даст отшатнулся, словно от огня. — Не трогай меня! — рявкнул он, чувствуя, как внутри поднимается волна отвращения к себе. — Я… я грязный. Дрим замер, и на его лице отразилась боль. Но он не отступил. — Я знаю, кто ты, Даст, — тихо сказал он. — И я все равно здесь. И тогда Даст сломался. Все маски, все оправдания, все попытки оттолкнуть Дрима рассыпались в прах. Он упал на колени, закрывая лицо руками, и зарыдал. Тихо, надрывно, как зверь, загнанный в угол. Дрим опустился рядом с ним, и его свет окутал Даста, словно одеяло. Он не говорил ни слова. Просто был рядом. И в этот момент Даст понял, что, возможно, у него еще есть шанс. Шанс на искупление. Шанс на… счастье. Рыдания сотрясали его тело, вырываясь из самой глубины души, где копились годами боль и раскаяние. Он не заслуживал этого света, этого тепла, этой нежности. Он заслуживал лишь тьмы и забвения. Но Дрим был здесь, рядом, и его присутствие было невыносимо целительным. Даст почувствовал, как осторожные руки Дрима коснулись его плеч. Не отталкивая, не осуждая, а просто поддерживая. Этот жест, полный сострадания, окончательно сломил последние барьеры. Он поднял заплаканное лицо, глядя в сияющие глаза Дрима. В них не было ни страха, ни отвращения, лишь бесконечная доброта и понимание. — Прости, — прошептал Даст, голос дрожал от пережитых эмоций. — Я не знаю, что на меня нашло. — Все хорошо, — ответил Дрим, его голос звучал как нежный колокольчик. — Я понимаю. Он обнял Даста, прижимая к себе. В этом объятии было столько тепла и любви, что Даст почувствовал, как лед в его сердце начинает таять. Он обнял Дрима в ответ, цепляясь за него, как за спасательный круг. — Знаешь, — пробормотал Даст сквозь слезы, — я всегда думал, что счастье — это что-то недостижимое, что-то, что не для меня. Но сейчас… сейчас я чувствую, что, может быть, я ошибался. Дрим отстранился, заглядывая Дасту в глаза. Его улыбка была такой лучезарной, что Даст невольно залюбовался. — Никогда не поздно начать верить в чудеса, Даст, — сказал Дрим, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность. — Даже для таких вредин, как ты! Даст усмехнулся, вытирая слезы с лица. Впервые за долгое время он почувствовал себя по-настоящему живым. И, может быть, даже счастливым. Ну, почти счастливым. Оставалось еще много работы над собой, но теперь у него был стимул. И этот стимул сиял прямо перед ним, словно маяк, указывая путь к свету.