Разбитая бутылка

Прошло семь лет. Целых семь лет понадобилось, чтобы эта тварь, пожирающая изнутри, исчезла, оставив в груди пустоту. Тилл выскребал ее болезненно, а она постоянно оживала, наслаждаясь муками жертвы своей одержимой любви. Все, с кем он дружил с детства, делил еду, дрался в Саду, — сгинули в мясорубке Alien Stage. Суа умерла за любимую. Акорна он прикончил сам. Мизи пропала без вести. Иван погиб за него. Одна сплошная дурость. “Благородно”, — первое время шептались в Восстании, пока Тилл впервые не выбил говорящему зуб, перестав сдерживаться. Разве тот мазохист, убивающийся ради внимания и новой дозы тумаков, мог стать настоящим рыцарем? Бред. Этот парень никогда не нуждался ни в чьей защите: он всегда бил первым, плевался в лицо Ураку, когда тот вкалывал новый укол, демонстрировал средний палец задирам в Саду. Он выживал сам. Однако сцена перемолола всех. Даже главного чемпиона выплюнули фаршем, и никто его не пожалел. Их чувствами играли на потеху: любовь, ненависть, надежда, отчаяние шли в топку убийственного зрелища, которое так полюбилось инопланетным захватчикам. Зрители жили человеческой агонией, нуждались в их страданиях. “Ничьей вины в этом нет”, — всегда говорил Исаак, выгораживая каждого участника, когда дело заходило об ALNST. Лидер Восстания? А на деле большой плюшевый мишка, который в няньки ушел, присматривая за Тиллом столько лет, как настоящая мамка-поставщица. Добряк с окровавленными руками лично зашивал ему раны, те, что на коже, и те, что под ней, не задавал никаких лишних вопросов, понимая чужую боль без слов. Слава Великому Анакту, был Дьюи, местный дурачок с особой харизмой и невероятной эмпатией, понимал, когда Тиллу нужен был пинок, а не жалость сводного брата. Он подсовывал схемы взлома новых сегеинских технологий или простого набега на гражданских, провинившихся в насилии над людьми. “Разрядишься?” — ухмылялся, предлагая даже раненому бунтарю новое задание под укоризненным взглядом лидера. Восстание росло с момента Великой трагедии, но груз мертвых был слишком велик. А Тилла грызло другое, намного глубже детской привязанности к пропавшей Мизи.

***

Тилл рухнул спиной на прохладный матрас. Простынь съехала на пол еще утром, но он даже не потрудился ее поднять. Только что кончилась перестрелка — он вытащил очередную группу детей из лап сегейнов, указал им путь, ведущий в Восстание и ушел, оставив знакомый выбор — убежать и выжить или глупо сдохнуть. Его руки все еще воняли порохом и бензином, пальцы немели от отдачи, в ушах стоял дикий звон. Мысли путались. Глаза горели от перенапряжения под веками. Дыхание рваное. Хотелось спать, но, только прикрыв веки, появлялся он — ребенок за стеклом. Тилл слышал о том, что сегейны построили музей, основали новый цирк генетических уродов. За витринами стояли сценические костюмы, играла предсмертная музыка, разводили гибридов с помощью крови. Это были их дети. Исаак рассказывал, что по последним данным организаторы-извращенцы совсем выжили из ума, создавали из генома участников новые невинные жизни. Тилл собственными глазами видел, как внутри витрины был мальчишка с его бирюзовыми глазами, девчонка с седыми волосами, и он — тот самый ребенок, который напомнил ему самых близких людей в его жизни. Розовые пряди, как у вечно улыбающейся Мизи, его детской любви. Жизнерадостная девушка, которая смеялась так, что слюни могли брызгать прямо в лицо! Ее нежные руки, что вытаскивали из любой ямы… Но взгляд был пуст. Все снова испортил Иван: когда искренняя улыбка коснулась тонких губ, глупое идеальное лицо появилось вновь. Мальчишка не ответил, просто посмотрел сквозь него. Знакомо. И Тилл рванул в Восстание обратно, забежал в свою конуру и упал на потрепанную койку, пытаясь забыть тот ужас, что он испытал, взглянув на него. — Не скучал? Голос был низкий, спокойный, слишком знакомый, как у человека, которого Тилл еще в детстве в шутку поселил у пруда за то, что тот подозрительно пялился в воду. Пальцы сами подняли простыню с пола, впились в нее, а мозг приказывал: “Не дыши. Не двигайся. Не смотри. Просто галюны. От бессонницы. Нужно спать. Его здесь нет. Не было! И хуй будет! Спи, тварь!” Тело сопротивлялось разумным мыслям, поэтому все же, сжав челюсти, он медленно приоткрыл тяжелые веки, обнажая вечно яростную, но сейчас беспомощную и испуганную сторону. Пять лет Иван не приходил к нему. Пять лет царила тишина. Перед ним стоял юноша в раздражающей белой форме их проклятого рая. Глаза те же черные, глубокие, пустые, отчего сердце падало в пятки. Улыбка на губах обнажала уродливый клык, от которого вечно сходили с ума. Иван был таким, каким Тилл его видел в каждом своем кошмаре. Во рту пересохло, и взгляд рванул в сторону, в темный угол, где валялись пустые патроны, банки из-под алкоголя, старые рисунки. — Иди нахуй… отсюда, — сглотнул ком в горле, рассматривая одну из гильз. — Что, прям совсем не скучал? Тебе того мальчишки с моими генами хватило? — по-детски обидчиво. — Ой! Там же еще и Мизи! Чуть не забыл! — хмыкнул сухим, но знакомым смешком. Пальцы впились в простыни еще жестче, тяня так, что те скоро порвутся. Голос был слишком знаком, но с ядовитой ноткой, которой никогда не было у настоящего Ивана. Мысли о тихом создании за витринами резали ножом по сердцу. Не хотелось вспоминать слишком знающие и уже обреченные глаза малыша. Он резко поднял голову, впившись взглядом в галлюцинацию: — Ты не он. Завались. Он бы так не сказал. Он бы молчал. Как всегда, — последнюю часть произнес почти шепотом. Тилл уже сомневался. Что, если Иван все эти годы злился и ненавидел его за молчание? Что, если в этом была настоящая месть? Что, если он не знал этого злого Ивана? — Или… ты? Ты все это время злился, да? — наклонился резко вперед, угрожая призраку одним яростным движением, что закружилась голова. — Был бы я не он, ты бы так не трясся, — подошел ближе, все обнажая свой клык в зверином оскале, похлопал по щеке так, что та загорелась под холодком призрачных пальцев. Тилл отполз назад, спина ударилась о стену. Глаза расширились — жест был слишком знаком. Так Иван дразнил его в Саду, когда маленький бунтарь злился из-за ерунды и гнал его далеко и надолго, а потом еще пуще бесился. Он резко провел рукой по лицу, пытаясь стереть нежелательное прикосновение, расчесал до красных полос и только потом выдохнул, откинув голову назад, стукнулся об стену, смотря в потолок. Голос звучал устало: — Ты не настоящий. Ты моя долбанная шиза. Настоящий Иван не злится, а, если злился, — сбился в собственной речи, — не знаю. Ты не можешь злиться. Ни-ког-да. “А может, я просто и не знал тебя совсем”, — мелькнуло в голове почти… больно, отчего глаза почти моментально наполнились слезами. Рядом повеяло холодом, кровать скрипнула, призрачная рука мелькнула, отвлекая от серого безжизненного потолка. Со вздохом он повернулся к уже маленькому Ивану, сидящему рядом, который подозрительно улыбался. Его смоляные глаза сверкали в ненормальном веселье и удовлетворении, точь-в-точь как в детстве. Всплыли воспоминания: бессмысленные драки в Саду, нарочные тычки, громкие обзывательства тогда казались ненавистью, а теперь единственной близостью, на которую они могли быть способны. — Ой, Тилл, задело тебя? — Отстань. Говорю же, ты не настоящий. Ни большой, ни маленький. Вали уже. Пять лет без тебя… норм, — сердце бешено колотилось. — Или ты пришел опять поржать? Ну, смейся! Потом только свали. — Значит, можно? Ура! Конечно, ты просто очень забавный, ржать с тебя — одно удовольствие! И развалился на кровати рядом с Тиллом, начиная ржать, как ненормальный. Зазвучал живой детский смех малыша, который дрыгал ногами, держась за живот. Лишь глаза были полуприкрыты, следили, впитывая реакцию, ожидая, когда тот снова взорвется. Но тонкие губы не дрогнули в улыбке, лишь сжались в белую полоску. Он всегда был для Ивана клоуном, над которым можно издеваться, выводить из себя, лишь бы не молчал и… не отвернулся, как все. Тилл вскочил с кровати, отпрыгнул к противоположной стене: — Хватит! Ты сдох. Сам полез под пули, а теперь нарочно меня мучаешь, — рука коснулась щеки, которую поцарапал, потом шеи, тех рубцов, на месте которых раньше красовалась серебряная татуировка с его именем. Настоящий Иван никогда не видел этих шрамов, он умер, не узнав, как Тилл рвал кожу, пытаясь перестать думать о нем. — Уйди, пожалуйста, — надломлено прошептал, почти умоляя. — Не-а! — малыш перекатился ближе к краю кровати, свесив с нее голову вниз так, что волосы больше не закрывали лоб, показал маленький яркий язык. — Бе-е-е! Сердце продолжало предательски биться, в висках стучало, но маленький Иван продолжал дурачиться, закутавшись в простыни, как будто его устраивала реакция, их время давно остановилось, и они все еще там — в Саду, где трава была всегда зеленой и мягкой, механические рыбы плескались в лучах солнца, журчала речка, красные цветы смотрели на них своими камерами-тычинками. Но сейчас за окном была только вечная война. “Почему ты не уходишь? Почему ты не можешь оставить меня в покое?” — скользнул вниз по стене взрослый мужик под взглядом маленького ребенка. Глаза зажмурил, он молчал, стиснув зубы, не смотрел. Хоть и сам не хотел, чтобы его мертвый друг уходил, чтобы возвращался, не бросал, хотя бы в виде галлюцинации, пусть это и слишком больно. Но на мысленный вопрос пришел ответ: — Я тебя оставил на три года, — взрослый Иван сел рядом с ним на полу, отбивая пальцами знакомый ритм детского ксилофона, словно скучал по тем воспоминаниям, которые исчезли с дурачливым малышом. — Но ты сам меня вспомнил и захотел увидеть. Тот мальчик напомнил тебе меня, да? Но ты хотел видеть меня не с розовыми волосами, — рука поднялась, холодные пальцы слегка сжали острый подбородок. Почти невесомо, можно было вырваться. — Тяжело осознать, что хочешь совсем не самку? — и ледяные губы коснулись его, невидимой силой удерживая застывшего Тилла на месте. Поцелуй был мерзкий, липкий, страшный, точь-в-точь как тогда, на сцене, когда Иван воспользовался его смиренным с судьбою телом, доказав свою одержимость на Alien Stage. Но в этот раз Тилл был не марионеткой, он все же нашел в себе силы сопротивляться — рванул так резко, что вновь стукнулся. Губы горели не от грязного и больного поцелуя, а от того, кто за ним стоял, какие чувства в себе нес. Он снова вытер рот тыльной стороной ладони, что те стали болеть, в глазах царил семилетний страх. Хотелось закричать: “Ты не он! Он бы никогда не сделал подобное! Он бы не смел так меня трогать!” Но как бы смел Иван? Перед выстрелами его первый поцелуй был забран тоже насильно, без спроса, так, что хотелось задохнуться и больше никогда не видеть это тупое идеальное лицо. Рука потянулась к пистолету, не чтобы стрелять, а хотя бы так защититься. — Убирайся. Ты не он. И никогда им не был. Настоящий Иван… стыдился, бы… этой… любви… — ничего, кроме лжи. — Стыдился? — опять едкая ухмылка. — Тилл, мне нечего было стыдиться. Просто не видел смысла говорить, когда все давно предрешено. Ты ведь сам смотрел только на нее, — ткнул в то, о чем Тилл годами старался не думать. — Заткнись!.. Ты не имеешь права так говорить!.. Ты сдох. Сам полез… — резко глотнул воздух, оборвав себя. — Уйди. Уйди, пожалуйста. Я не хочу помнить, — но он все помнил. Образ Ивана с тремя пулями в луже собственной крови преследовал его семь лет, как губы шевелились в неопознанной просьбе и расплылись в улыбку, как глаза были впервые такими теплыми и живыми, как руки слабели на его шее. — “Прости”. Я сказал это, когда умирал. Знаешь, за что я извинялся? За то, что всегда тебе мешал, не давал любить ее, пытался обратить внимание на себя. Смешно? — Ты не мешал. Я… просто не понимал. Но Иван был прав, смешно было то, что Тилл понял это только спустя столько времени, что проклятый призрак знал это, заставлял сказать вслух, что всю их дружбу он вел себя как полный идиот. Пальцы потянулись к духу обратно, чтобы схватить, ударить, заставить замолчать — рука пронзила пустоту. Иван исчез на неизвестный срок, на минуту или еще пять лет. Тилл рухнул на колени, сжав голову, кололся о свою короткую стрижку. Тишина. Ее нарушало только его прерывистое дыхание и слишком громкие мысли: “Ты… правда никогда не мешал, — оказались обращены к ничто, но тому, кто его всегда слушал, даже если не мог слышать. — Я бы ненавидел тебя, если бы ты мне мешал”, — горькая правда, он не стал бы страдать по обычному паразиту или ужасной обузе, только по тому, кто действительно был дорог. Вдруг окружающий мир заставил обратить на него внимание. Дверь скрипнула, но парень даже не дернулся, только мысленно готовился к предстоящему разговору, прокручивая правильные короткие и быстрые слова. Исаак начал бодро спрашивать о сегодняшнем деле, перестрелке, детях, застреленных сегейнах, а затем, увидев состояние товарища, замолк и подошел. Неторопливые четкие шаги остановились рядом с ним. — Тилл, снова? — опустился рядом на пол, положив тяжелую руку на плечо, ободряюще сжимая его. — Ага, — дыхание все еще было неровным, пальцы дрожали, а глаза смотрели в одну точку, будто пытаясь свести с ума сознание вновь, чтобы Иван материализовался на том же месте. Но голос Исаака — грубый, хриплый, настоящий — мысленно возвращал его обратно. Этот парень был тем, кто терпел настоящую обузу, помогал бороться, успокаивал после срывов, несмотря на свой высокий в их реалиях статус. Тилл проморгался, сбрасывая остатки видения, мысленно приказал себе не быть нюней. Исаак знал про Ивана, смотрел раунд, пытаясь понять его состояние, поэтому никто не переспрашивал, что именно произошло “снова”. Все эти годы лидер Восстания был единственным, кто понимал, что эти галлюцинации вызвались не простой виной. Тилл медленно выпрямился: — Он сказал, что извинялся тогда. Что мешал, — провел рукой по лицу, стирая несуществующие слезы. — Заебался. Долгая пауза. — Не думал, что твои галюны вернутся спустя столько лет. Чет было седня? Триггернуло? — Да. Ребенка увидел, одного из… ну, ты понял, про которых ты рассказывал, — прохрипел без желания называть этих детей своими. — Думал, что плевать. У пацана волосы Мизи, а глаза, как у… него. Вот и приперся он. Видимо, не понравилось, что он теперь с кем-то глаза делит. Придурок, — уголок рта пополз вверх, а потом снова опустился. — Я с ума схожу, да? Ну, если после семи лет он снова возвращается… Он никогда не рассказывал подробности: как не мог разговаривать и кашлял, так как Иван затыкал его своим ртом, не дав произнести и звука, как тот являлся в кошмарах с обвинениями, как заставлял рисовать его, свой страх и разочарование, как постепенно пытался подбодрить даже в виде галлюцинации. Его присутствие убивало и лечило одновременно. Прямо как настоящий. Тилл повернулся к двери, не ожидая ответа, ведь они оба знали его. Призрак не уйдет, пока в нем нуждаются. Однако даже так, он не хотел, чтобы Иван исчезал, не так внезапно после сегодняшнего появления, когда он и не надеялся встретить его вновь. — Пойду пройдусь, — бросил через плечо, уже отмечая любимые места в заброшенной части корпуса Восстания для Ивана. — Не волнуйся, я… — провел кончиками пальцев по горлу, схватил блокнот и карандаш на всякий случай, — не сделаю ничего глупого, — но “глупое” он уже делал, поэтому, не дождавшись ответа, просто унесся из комнаты к месту, где Иван точно мог появиться, боялся, что Исаак его задержит, пусть на самом деле он не собирался этого делать. Он торопился, почти бежал, оглядываясь назад и сбавляя шаг, как только понимал, что его поведение было слишком подозрительно. Тилл направлялся в заброшенную часть Восстания, туда, где любил сидеть в тишине и одиночестве. Вход охраняла когда-то герметичная дверь с выбитым смотровым окном, Воздух тянул сыростью и пылью, въевшемся запахом гари и химикатов. (Исаак рассказывал, как раньше они использовали эту комнату для отвода сигналов и ограничения их безопасного пространства, пока та не загорелась и пришлось экстренно всех эвакуировать.) Стены облупленные, почерневшие местами, обнажали арматуру и проржавевшие трубы. Пол местами провалился. Тилл замер в дверном проеме. На одном из подоконников сидел тот же дух и смотрел в окно, как после первого раунда, когда они поругались из-за безэмоциональной реакции Ивана, что тот слишком легко смирился со смертью подруги и вел себя, как обычно, словно Суа никогда и не существовала. — Меня искал? — не громче завываний ветра послышалось от неподвижной фигуры. — Ты должен был исчезнуть, — сдавленный голос, а затем шаг вперед к стене рядом, чтобы прислониться к ней, как к чему-то реальному. — Я тебе приказал. — Врешь, — даже не обернулся. — Вру, — зажмурился так, будто признавался в ужасной тайне. — Потому что ты долбоеб, который не может меня бросить уже семь лет. Всплыли воспоминания: сцена, которая горела белым светом, предвещая конец, их больная песня о любви и одержимости, поцелуй — грязный, мерзкий и последний. “Ты мертв, а я сижу и болтаю с глюканами, словно они могут заменить тебя и ответить на мои вопросы”, — хмыкает, как от злой шутки, но молчит. Глаза скользят по оборванным проводам, торчащим из стен, сломанным терминалам с потухшими экранами, опрокинутым стеллажам. Все покрыто толстым слоем пыли и пепла, смешанных с осколками стекла и бетона. Давящая атмосфера идеально подходила для встречи с призраками прошлого. — Блять, Иван, я… скучаю, — голос прозвучал так, словно его душили на сцене вновь. Он сполз по стене, осел на пол, а голова опустилась на согнутые колени. Тилл даже не заметил, как слезы потекли по щекам, без истерики, криков, просто тихо, одиноко. — Почему ты ненастоящий? Рука дернулась к лицу, вытирая глаза, стыдясь слабости даже перед плодом своего воображения, не мог даже себе признаться, что Иван, сидевший все еще спокойно и даже не смотря, заставлял его чувствовать. Грубая ложь крутилась на языке — признание в ненависти. Однако Тилл уже давно понял, что ненависть не может выглядеть так. “Настоящий Иван давно мертв”, — никто такого не говорил, но эта мысль заставила вздрогнуть. Голос в голове звучал так реально и близко, словно сам мертвый пытался достучаться до него, заставить забыть. Рыдания вырвались наружу, грубые и неконтролируемые, пальцы вцепились в кожу головы, царапая до кровоточащих ранок. — Я не хотел, чтобы ты умирал! — внезапный крик, заставляющий обернуться, наблюдать за страданиями, какие вызывал дух, появляясь всякий раз рядом. Даже в фантазиях Тилл не мог представить, что Иван мог бы сам подойти и обнять такого изуродованного человека. Куча шрамов от прошлой и настоящей жизни: опыты Урака, карманный нож, тренировки с ружьем. Злые лисьи глаза, в которых ничего не теплилось, кроме ярости. Торчащие уши. Вечно тощий мальчонка или перекаченный мужик, не знавший золотой середины. Урод, к которому лез чуть ли не идеал человеческой красоты, любил дразнить, драться, а окружающие девчонки не только не обращали на него внимания, а просили передать Ивану подарки через него. Он никогда не мог заслужить никого. И вдруг тот самый идеал оказался хлеще фанаток в Саду. Призрак на подоконнике наконец повернулся, и его черные глаза, казалось, впитали весь тусклый свет, оставшийся в этой заброшенной комнате. Он не улыбался, не дразнился — просто смотрел. Так, будто ждал, что Тилл сам договорит то, что боялся признать даже в собственном безумии. — Уже понял? — Понял что? — хрипло выдохнул Тилл, стиснув зубы. — Что ты плачешь не из-за моей смерти, — голос Ивана звучал мягко, почти сожалеюще. — А из-за того, что я правда мешал. Злишься, потому что я не дал тебе умереть на сцене. Потому что выбрал за тебя. Потому что оставил тебе эту дыру вместо легкого конца. И даже ничего не пытался объяснить. Тишина повисла. Воздух в заброшенном отсеке стал густым, как смола, давила на грудь. Пыль медленно оседала на ресницы, смешиваясь со слезами. Слова Ивана вонзились глубже любой пули. Они не оставили места для иллюзий, для удобной лжи, в которой Тилл прятался годами – что он плачет по нему, по потерянному другу, по невысказанному. Голова так и не поднялась. Он не хотел видеть этого старого разрушенного почти настоящего друга, который отверг все ради него. — Да. Но кто дал тебе решать? — смотрел на свои грубые ладони, разбитые костяшки, обгрызанные ногти. Слез уже не было, осталась только мелкая дрожь. — Ты решил за меня. Ты оставил меня. С тоской по тому, как Суа хмурилась. С виной за Акорна. С мыслями, где Мизи. И твоим призраком, который даже спать не дает. Ты хуже любой пытки Урака. В ответ последовал тихий смешок. — Ну вот и договорились, — послышались шаги, Иван подошел ближе и даже коснулся головы Тилла рукой. Теплой. Отчего даже дыхание остановилось. — Ты жалеешь? Тилл знал выражение лица Ивана, не мог просто поднять головы и посмотреть в его печальные глаза, за которыми скрывалась надежда, которую до сих пор не понимал. О чем может надеяться труп? Тот, кого взорвали с остальными на сцене? Тот, кто погиб за того, кто жил? Вопросы повисли в воздухе, но громче всех был вопрос Ивана. Тилл ненавидел жить один. Он цеплялся каждый раз за галлюцинацию, лишь бы не быть одиноким, лишь бы не испытывать боль за совершенные поступки, лишь бы себя ни в чем не винить. Его молчание убило всех. Если бы он согласился сбежать, Иван был бы жив, а остальных он возможно смог бы защитить так же, как спасла его Мизи. Миллион раз Тилл жалел обо всем. Однако рука на голове оставалась теплой, а вдали будто уже звучал смех задорной Мизи, способной разогнать тучи одной улыбкой. Блокнот горел в кармане, он коснулся его мятой мягкой обложки, не вынимая из кармана. Там, почти каждая страница была испещрена схемой базы Восстания, единственного безопасного места, что существовало в мире, где правили сегейны. Жизнь всегда была кошмаром, но сейчас Тилл научился гореть, освещая путь, не обжигая, как раньше. Спасенные жизни многих детей были его заслугой. — Видишь, — лез призрак в голову снова. — Ты всегда бил первым, плевался в лицо Ураку, показывал всем средний палец. Ты справляешься, просто иногда нужно, чтобы кто-то помог и тебе, — погладил по колючей прическе. — Не бросай тех детей. Они все, что осталось от нас. Тилл вздрогнул от этих слов, глаза расширились, сердце заколотилось, как бешеное. И он поднял голову, встретился со взглядом слишком понимающих темных глаз. Он молча уставился в них, пока зрение медленно фокусировалось на реальности: карие глаза смотрели на него с обеспокоенностью, не черные. Исаак все же нашел его, его рука теплилась на голове, а чуть дальше, неподалеку стоял Дьюи и молча протягивал бутылку воды. Ивана не было рядом, он стоял за их спинами с улыбкой: “Дай хотя бы им о тебе позаботиться”, — а затем резко исчез. Навсегда. Теперь даже галлюцинации отказались от него. Тилл широкими дикими глазами смотрел в пустоту за спинами товарищей — туда, где секунду назад стоял он, где теперь не было никого. Последний взгляд жег хуже сказанных слов. Тилл уже знал выражение лица Ивана, когда тот прощается навсегда. Он вскочил на ноги, откинув от себя парней в явном шоке, схватил бутылку и швырнул в стену с такой силой, что пластик лопнул. — ВЕРНИСЬ! ВЕРНИСЬ, ТВОЮ МАТЬ! — вода тонкими струйками стекала, образуя темную лужу из копоти, пыли и грязи под ногами. Исаак не отпрянул, лишь сжал кулаки. Его карие глаза — обычно терпеливые — сузились. Он не сделал ни шага вперед, не попытался схватить, просто стоял. Его тяжелая рука медленно опустилась на кобуру пистолета — не угрожающе, а как на то, чем можно защититься от психа с пистолетом. Дьюи замер, его вечно игривая ухмылка испарилась, сменившись редкой, ледяной серьезностью. Воздух в заброшенном отсеке загустел, пропитанный гарью, пылью и внезапной, дикой яростью Тилла. — Тилл... – голос Исаака прозвучал тише обычного. Но тот не слышал. Он тяжело дышал, взгляд бешено метался по пустому месту, где секунду назад стоял Иван. Где он улыбнулся на прощание и оставил опять. На этот раз – навсегда. В ушах стоял не звон от перестрелки, а тишина, как после выстрелов в Ивана. — ВЕРНИСЬ! – он шагнул вперед, споткнулся о торчащую арматуру, едва не упав. Руки впились в холодную, облупившуюся штукатурку стены. – Ты не можешь... ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА, БЛЯТЬ! Он начал бить кулаком по стене. Раз — и штукатурка посыпалась на пол. Два — кровь смешалась с серой крошкой. Три — уже голова глухо стукнулась о бетон. Каждый удар – это был Акорн, с которым они сидели за одной партой, тот, кто глядел на него с настоящим ужасом и разочарованием перед выстрелом; Суа, не дающая побыть с Мизи наедине и улыбающаяся искренно им всем в последний миг; Мизи, единственный луч света, исчезнувший в дыму; и Иван, раздражающий придурок, чья кровь текла теплой лужей под ногами, чье выражение лица в момент смерти было самым страшным, что он видел, тот, кто умер даже не узнав, что Тилл его любил даже таким. — Ты сказал... что не бросишь! Лжец! Трус! Идиот! – слова вылетали обрывками, захлебываясь в слюне и ярости. — Я тебя ненавидел! Слышишь? ВСЕГДА НЕНАВИДЕЛ! Лучше бы сдох тогда! Еще раз! СОТНЮ РАЗ! — Последние слова сорвались в истошный вопль. Силы покинули его. Он сполз по стене, сжавшись в комок на грязном полу, прямо в луже, среди бетонной крошки. Дрожь сотрясала все тело, неконтролируемая, как в лихорадке. Слезы текли ручьями по грязным щекам, смешиваясь с кровью и пылью, оставляя грязные борозды. Рыдания душили его — он задыхался, как тогда на сцене, когда руки Ивана сжимали его шею, не для удушья, а для... для чего? Для чего-то, в чем Иван никогда больше не признается. — Лучше бы тебя не было вообще… Исаак очень медленно опустился на корточки рядом, сохраняя дистанцию. Его лицо было каменным, только в глазах — бездонная усталость и понимание, слишком глубокое для слов. Он не касался Тилла. Не говорил “успокойся” или “все пройдет”. Он просто был рядом. Дьюи подошел следом. Его игривость, защитный юмор испарились без следа. В светлых глазах отражалась только странная несвойственная ему печаль. Они все знали эту боль. Боль потери Джейкоба, Хены, той же Мизи, остальных солдат. Боль невозможности спасти всех. — Он ушел, Тилл, — наконец проговорил Исаак. Тилл вздрогнул, как от удара. Он поднял голову, его бирюзовые глаза, залитые слезами и яростью, встретились с карими глазами Исаака. В них не было осуждения. Не было жалости. Была только тяжелая правда. — Я… — Тилл попытался что-то выговорить, но горло сжалось спазмом. Он кашлянул, выплюнув комок пыли и крови. Связки снова перестали работать, лишь губы двигались: — “Я хотел сказать ему…” — но что? Тилл не знал. Он сказал уже все, что мог. Слова были бессмысленны, а для другого уже поздно. — Пошли. Здесь дышать нечем, – просто сказал Исаак и протянул руку. Тилл уставился на нее, как на чужеродный предмет. Его собственные были окровавлены и дрожали. Он снова посмотрел туда, где стоял Иван, где теперь была только пыль, оседающая на разбитой бутылке. Ни тепла. Ни улыбки. Ни этого последнего, прощального взгляда, который всегда горел в памяти ярче всего остального. Он не взял руку Исаака, а медленно, с нечеловеческим усилием, поднялся сам. Ноги подкашивались, спина была сгорблена, он прошел мимо них, шатаясь, не глядя ни на Исаака, ни на Дьюи. Его взгляд был устремлен в темный проход, ведущий из заброшенного отсека обратно в обитаемую часть базы. В реальность, где не было ни живого, ни мертвого Ивана. “Как дети? Они сбежали?” — написал он в блокноте, показывая парням. — В столовой трескают наши скудные запасы. Исаак чуть не заплакал, глядя на опустевшие полки, — внезапно радостно восклицает Дьюи, слегка преувеличивая правду. Ярость не ушла, она держалась где-то глубоко внутри, но слова прорезали туман отчаяния. Он вспомнил пустые, испуганные глаза детей, которых вытащил сегодня, их дрожащие руки, молчание. Они были, как он тогда, с Ураком. Только у них не было его ярости, Мизи, которая могла рассмешить, Ивана, который мог разозлить до белого каления, но и отвлечь от кошмара. У них был только он, перекачанный, хрипящий, с истлевшими глазами от горя мужик, который только что орал на пустую стену. — Кашу жрут. Скулили, что было холодно и страшно, — подхватывает Исаак. — Спрашивали про тебя. Тилл кивнул коротко и резко, посмотрел на разбитую бутылку, влажное пятно на полу, потом поднял взгляд на Дьюи, который лишь махнул рукой со знакомой ухмылкой: — Ерунда. Не ссы. У нас воды-то завались. Слизывать не заставим. Хочешь, сбегаю за новой? Или, может, чего покрепче? — подмигнул, пусть Тилл отрицательно замотал головой. “Завтра в музей”, — начеркал и бросил записку. А потом отвернулся к дверному проему вновь, не написал “извините” или “спасибо”. Но в том, как он остался с ними было больше, чем в любой благодарности. Тилл шел туда, где был нужен, где для кого-то он все еще спасение, где его призраки могли отступить перед чужой, более острой и свежей болью. В ушах еще звенело от крика, а на губах будто горел привкус пыли и крови. Он сунул руки в карманы, положил блокнот обратно и повернул к столовой, к чужим детям, которые были “всем, что осталось”. Спиной еще чувствовались чужие взгляды: понимающий — Исаака и насмешливый, но незлой — Дьюи. И где-то глубоко внутри, в той самой пустоте, оставленной Иваном, шевельнулось что-то новое, необходимость двигаться дальше, даже если единственным компасом были последние слова почти живого друга: “Не бросай тех детей”.

***

— Ну и денек, а? То детишек спасает, то со стеной препирается. Теперь понятно, как он на второе место ALNST вырвался, — достал Дьюи сигарету все же слишком дрожащими пальцами. Исаак молча подошел к разбитой бутылке, поднял ее, вода давно вытекла на пол. Его лицо было усталым, но в глазах светилась крошечная искорка облегчения. — Он пошел к ним, — просто сказал он. — Это главное. Дьюи кивнул, прислонившись к стене снова: — А ты веришь? — спросил он тихо, почти как любопытный ребенок. — Что это был… он? По-настоящему? Хотя бы на секунду? Исаак замер с осколком в руке. Он посмотрел в ту точку, где Тилл кричал, где разбилась бутылка и где остались невидимые шрамы от последней встречи с тем призраком. — Верю, — выдавил наконец. — Верю, что Тилл видел и слышал то, что ему было нужно. А это... порой одно и то же. Идем, надо все же убрать здесь. Может, даже перестроить под детей, думаю, Тилл музейными не ограничится, — хмыкнул. — И… проверь потом его конуру на всякий случай. Он не уточнил, что имел в виду под “на всякий случай”, но Дьюи понял без слов. Они оба знали: галлюцинация мертвого друга ушла, но боль осталась. А с ней иногда так легко сделать шаг в никуда. Как сделала Хена. Как сделала Мизи. Но, раз Тилл шел к детям, был шанс. И никто не хотел его терять.