и я просыпаюсь (но куда же подевались все звёзды?)

i. Я вслушиваюсь в темноту, и уже давно я наполовину влюблён в безмятежную Смерть. Вот как это начинается: Кроули падает. Он чувствует, как огонь обжигает его и ему больно. Он слеп, он ничего не видит и не слышит, он может только чувствовать ужасную, мучительную боль, которая снова и снова безжалостно пронзает его тело. Ему кажется, что его крылья охвачены пламенем и превращаются в пепел, ему кажется, что его глаза горят от яркого света, он смутно осознаёт, что из них текут кровавые слёзы, которые уносит беспощадный ветер. А затем, так же внезапно, как и началось, падение прекращается. От резкого удара у него перехватывает дыхание, и он несколько мгновений лежит, жалобно хрипя в кромешной тьме. Его крылья черные, он может видеть. У него пересохло во рту; он пересох, он понимает, что ему отчаянно нужна вода, но ее нет, поэтому он продолжает лежать на спине. Небо над головой темное и бесконечное. На нем не видно ни единой звезды. Обжигающий жар, который был всего несколько мгновений назад, рассеялся, и теперь ему холодно, ему так, так холодно. Его зубы стучат друг о друга, как гвозди, которыми стучат по столу, и он сильно дрожит, как лист на ветру. Ему кажется, что какая-то часть его тела отделилась, оставив после себя пустоту, гниль и разруху. Он мёрзнет. Он знает, что это такое. Это отсутствие небесного света. Это значит, что Бог оставила его, и у него нет слов, чтобы выразить это. Он один, и ему очень, ужасно холодно. Он с трудом поднимается на ноги, и каждая клеточка его тела протестует, каждая клеточка болит, горит и дрожит, но ему нужно знать. Он слепо шарит в темноте и нащупывает гладкую ручку зеркала. Он подносит его к лицу, дрожа, отрицая, молясь. У него жёлтые глаза с вертикальными зрачками. ... Он просыпается, судорожно вздыхая, резко вскакивает и на мгновение снова оказывается там, в темноте и на пронизывающем холоде, и всё повторяется. Скомканные простыни горят, обжигая его, и у него снова стучат зубы, а дыхание вырывается огромными хрипами. Во рту пересохло. Он смутно осознаёт, что рядом с ним кто-то есть, что он двигается и тихо вздыхает от удивления, но в таком состоянии он не может адекватно реагировать на происходящее. Ему нужно уйти. Ему так холодно. Включается свет, и становится невыносимо ярко. Он шипит от боли, и свет тускнеет. - Кроули? - доносится до него смущённый и сонный голос. Именно этот голос вытаскивает его из того ужасного места, ледяной тюрьмы, в которую он попал. Ему по-прежнему очень холодно, но теперь кажется, что холод исходит только изнутри, а не снаружи, как будто его сердце вынули из груди и заменили глыбой льда. Он дрожит и понимает, что не может остановиться. - Кроули, - снова раздаётся голос, и к нему постепенно возвращается зрение. Скомканное клетчатое одеяло, книжная полка, заставленная толстыми томами. Свет исходит от элегантной лампы с абажуром, он мягкий и золотистый. Это слишком сильно напоминает ему о том, что он потерял, - дорогой, что случилось? Азирафаэль. Вот кому принадлежит этот голос. Он с трудом сглатывает комок, образовавшийся в горле - комок страха, трусости и обмана. Мягкие руки сжимают его собственные. В свете ламп сверкают ухоженные ногти, на бледных руках видны едва заметные следы от сна. До него доносится звон бьющегося стекла. - Азирафаэль, - хрипит он. Ему нужно подтверждение, нужно знать, что здесь есть кто-то ещё. Он не может вернуться туда. - Я здесь, - тут же следует ответ. Голос сонный, но явно принадлежит ему. Он выдыхает, сам не замечая, что задерживал дыхание, и в изнеможении откидывается на подушки. Его все еще трясет, - я здесь. Кроули хватает Азирафаэля за руки, словно они - единственное, что осталось твёрдым во вселенной. Он всё ещё чувствует ветер, огонь, пустоту. Ему кажется, что кости в его теле вот-вот сломаются, станут хрупкими и ломкими. Он боится, что услышит это. У Азирафаэля голубые глаза, и он не понимает, как мог сравнивать их с ледяными осколками. Они не холодные, они тёплые и красивые, как васильки под прекрасным летним небом. Кажется, он читает выражение лица Кроули, как одну из своих драгоценных рукописей. Он щёлкает пальцами, и в его пустой руке материализуется стакан воды. - Вот, - тихо предлагает он, - выпей. Кроули с благодарностью принимает его и выпивает так быстро, как только может. Вода комнатной температуры, она не обжигает и не замораживает, и он чувствует облегчение. Закончив, он кашляет. Ангел садится так, чтобы оказаться лицом к лицу с Кроули, и подтягивает к себе ноги. Он берёт руки Кроули в свои и поглаживает их, рисуя на ладонях маленькие концентрические круги. Он пытается сосредоточиться на этом, а не на ужасах кошмара. Постепенно, по крупицам, он начинает приходить в себя. - Я был там, - говорит он, с трудом ворочая языком, потому что его поглотила непреодолимая потребность рассказать обо всём Азирафаэлю, - я был там, в холоде и темноте, я был так одинок и так чертовски замерз. Я был никем, у меня ничего не было, я был так одинок, зол и напуган, и всё это было лишь отвлечением, просто отвлечением, пока, не знаю, я не нашёл способ всё это прекратить. Я не хочу возвращаться, Азирафаэль, пожалуйста, не заставляй меня возвращаться, я не могу, только не туда, где темно, тихо и холодно, я больше никогда не хочу туда возвращаться... - Эй, - перебивает его Азирафаэль низким успокаивающим голосом, словно разговаривает с испуганным животным, - тебе не нужно возвращаться. Ты в безопасности. Ты в безопасности здесь. Всё закончилось. Теперь всё кончено. - Всё закончилось? - спрашивает он, и ему ненавистна та жалкая нотка в его голосе, которая так громко звучит в звенящей тишине комнаты, но Азирафаэлю, похоже, всё равно. - Никогда больше. А если кто-то попытается, ему придётся иметь дело со мной, - он неуклюже подмигивает, и Кроули смеётся. Смех получается хриплым и слишком высоким, но это лучшее, на что он способен. - Пожалуйста, не уходи, - просит он. В его словах слышится сильная уязвимость, которую он когда-либо доверял только Азирафаэлю. К этому всё ещё нужно привыкнуть - к тому, что они дали название этому сочетанию тоскливых взглядов и яростной защиты и "останься со мной". Это всегда было там, молчаливое и непризнанное, и даже они не знают, как давно. Может, с Эдема, может, после, но это там. Азирафаэль нежно и сладко касается его губ своими. - Я никуда не уйду, - обещает он. Кроули верит ему. "Это любовь", - ему удается думать сквозь поглощающий его белый шум, это непоколебимое доверие, эта верная преданность. - Расскажи мне что-нибудь? Потому что он не может снова замолчать. Не сейчас. - Конечно, мой дорогой. Он ложится обратно, и Азирафаэль обнимает его, тихо напевая и рассказывая обо всём на свете. О новой партии романов, которые он получил, о небольшом происшествии, случившемся в Риме много веков назад, об ужасно настойчивом клиенте, которого он отшил на днях. Голос возлюбленного убаюкивает его, и на этот раз ему не снятся кошмары. ii. Дома нигде нет, поэтому ты, своего рода обитатель и гость, в конце концов, поёшь и свободен от любого Эдема, который мы можем назвать своим. Вот как всё начинается: он снова бежит в книжный магазин, туда, где, как он уверен, его сожгут. - Азирафаэль! - кричит он, перекрывая рёв пламени и треск дерева. - Азирафаэль, где ты, чёрт возьми, идиот? Я не могу найти тебя! На протяжении веков они всегда могли найти друг друга, снова и снова. Так что же это значит, эта мучительная тишина в ответ? Ответа нет, только грохот ломающейся еще одной полки. Он не знает, адское это пламя или нет, у него вообще нет возможности узнать, и он с душераздирающей уверенностью осознает, что потерял своего лучшего друга. "Нет", - думает он, - "он не бросит меня". Пламя вспыхивает внезапно. Пожарные снаружи пытаются потушить его, локализовать. Они, наверное, думают, что Кроули мёртв. Он чувствует, как в горле поднимается паника, с каждой секундой становясь всё сильнее, словно приливная волна. Он думает: что будет дальше? Будет ли там сеть, которая поймает его, когда он упадёт с каната, или его ждёт лишь безмолвное и окончательное погружение в пучину? Он думает о голубых глазах и намеке на улыбку. Азирафаэль улыбается ему так, словно это секрет - эта едва заметная улыбка, или этот ангельский свет, или эта дразнящая ухмылка, или эта грустная гримаса. Он улыбается так, словно не уверен в себе, или так, словно не может быть более уверенным. Иногда эти улыбки ранят его, но для других они - исцеляющая благодать. Ему невыносима мысль о жизни, в которой он больше не увидит этих улыбок. Этого не может быть. Этого не может быть. Этого не может быть. Азирафаэль не мог уйти, это нелепая, почти непостижимая мысль; Азирафаэль, который был здесь с самого первого дня, Азирафаэль с его книгами, сладостями и удивительно острым умом. Его присутствие всегда было неизменным фактором. Он излучает успокаивающую ауру, которая вселяет уверенность в том, что он не уйдёт, что бы ни случилось. Но теперь, в конце всего этого, он ушёл. - Азирафаэль, пожалуйста! - он не знает, к кому обращается. Он знает только, что сделает всё возможное, чтобы это не было концом. - Ради Госп... - Сат...- кого-то, ответь мне! Он в немом ужасе наблюдает, как уничтожается все больше и больше книг, как он целиком и полностью окружен обжигающе жарким пламенем. Паника, ярость и грубая и болезненная потеря поднимаются в его груди, внутренние, израненные. Он хочет кричать в небо со всей силой эмоций, скопившихся внутри него, уничтожить любого ангела, демона или что-то еще между ними, кто может даже подумать о том, чтобы остановить его. "Что это за больное подобие справедливости?" - хочет потребовать он. Они ещё так многого не сделали. Армагеддон всё ещё нависает над ними. Азирафаэль обещал ему пикник. Им всё ещё нужно было устроить этот пикник. Он не знает, что делать, что говорить - ему ещё предстоит отпустить тысячу глупых шуток, сказать тысячу искренних слов, тысячу признаний, тысячу, тысячу. Этого не может быть. Но это так. Азирафаэль ушёл, и он остался совсем один. ··· Он просыпается, судорожно вздохнув, и резко садится. На улице ещё темно, занавески, которые он настоял купить Азирафаэлю, слегка колышутся от лёгкого ветерка. Должно быть, окно открыто, и в комнату проникает сладкий ночной воздух. Он всё ещё одной ногой в кошмаре, один глаз закрыт; всё это галлюцинация, очередной сон. Лавки больше нет. Она сгорела дотла. Азирафаэль пропал. Он чувствует себя ужасно, как будто его вот-вот стошнит прямо на простыни. Тошнота накатывает на него волнами. Но если магазина больше нет, то где он сам? Он вспоминает, словно заглядывая в иллюминатор в ту жизнь, которая могла бы быть: новая стопка книг и ангел, настаивающий на том, что ему нужно прочитать их все, но "ты можешь идти спать, Кроули, дорогой, боюсь, это займёт довольно много времени". Он не осмеливается надеяться. Надежда - это игра для дураков, а он не хочет, чтобы его растоптали, как цветок под ногами. Он встаёт с кровати, и клетчатое одеяло с приглушённым стуком падает на матрас. Один из свитеров Азирафаэля перекинут через спинку мягкого кресла из ситца. Он бежевый, с узором "аргайл", с серыми и бледно-голубыми ромбами. Он надевает его. Он слишком велик для него и выглядит довольно уродливо, но от него исходит успокаивающий запах. От него пахнет домом, а домом всегда был Азирафаэль. Пахнет карамелью и старыми книжными страницами, едва уловимым ароматом одеколона и чая "Эрл Грей". Он вдыхает этот запах. Спускаясь по лестнице, он проводит руками по стенам. Внизу горит свет, и он слышит, как кто-то ходит, но всё равно не надеется. Он крепко прижимает ладонь к перилам, ощущая под ней их прохладную твёрдость. Они не обгорели. Они всё ещё здесь. Он сглатывает и продолжает идти. Он заходит в магазин и его сердце замедляет свой бешеный ритм. Азирафаэль сидит в одном из своих мягких кресел (изумрудно-зелёном чудовище) с чашкой какао под рукой и книгой в руках. Он явно погружён в чтение и поэтому не замечает Кроули, пока тот не оказывается совсем рядом. - О боже правый! - начинает он, чуть не опрокинув кружку с горячим шоколадом. - Кроули, ты меня до смерти напугал! Он замолкает и хмурится, глядя на испуганное лицо Кроули и на то, как тот кутается в свитер. Смягчившись, он спрашивает: - Кроули, мой дорогой, что случилось? Он не решается заговорить. Вместо этого он протягивает руку и нерешительно кладет ее на щеку Азирафаэля, проводя по скуле и спускаясь к подбородку. Он чувствует под кончиками пальцев все эти мелочи, свидетельствующие о том, что Азирафаэль продолжает жить: гладкую кожу и завитки волос, обрамляющие уши. Все настоящее. Все на месте. Азирафаэль не колеблется. Он слегка отодвигает книгу, лежащую на столе, и похлопывает по сиденью рядом с собой. Кроули садится, закинув ноги на Азирафаэля. Он наклоняется, позволяя любовнику притянуть себя в объятия. Он прижимается лицом к изгибу между плечом и шеей Азирафаэля, жадно вдыхая его запах. Он окружает себя этим, говорит себе: он здесь, он здесь. - "Ты уверен?" - спрашивает какая-то другая часть его сознания, которая, похоже, только и делает, что стоит вокруг и усиливает его волнение. - "Ты уверен, что он здесь? С таким же успехом его может не быть". - Ты правда здесь? - спрашивает он Азирафаэля, просто чтобы убедиться. Он думает, что если бы он мог услышать его голос, подтверждающий то, что ему нужно знать, чтобы успокоиться, то всё было бы лучше. - Я здесь, - шепчет он ему в волосы, поглаживая кругами между лопатками, там, где были бы его крылья, если бы они у него были, - я здесь, мой дорогой. - Я просто... - говорит он, чувствуя, как какая-то далёкая стена рушится, превращаясь в пыль и обломки, - ты исчез. И я не знал, кто это сделал и сможешь ли ты вернуться. Я звал тебя по имени, и впервые за столько времени ты не ответил. Круги замирают всего на секунду. - Я знаю. Я знаю. Прости меня. - Тебе не нужно извиняться. - Но ведь я извиняюсь, не так ли? О, Кроули, - вздыхает он, - мне следовало быть умнее. - Тебя не было. Эти слова всё ещё звучат неправильно, неуклюже и неуместно. - Я сейчас здесь. - Я думал, ты... скажи это. Мёртв, - с трудом выдавливает он, выплёвывая слова, словно выбитые зубы. Они с грохотом падают на пол. Он чувствует лёгкое движение, когда Азирафаэль сглатывает. - Мне так жаль, любовь моя. Он ничего не отвечает, просто зажмуривается, чтобы отгородиться от мира, который и так холоден и беспощаден. Он вдыхает, позволяя аромату успокоить его, чувствует нежные руки на своей спине и губы, прижатые к его волосам. Он позволяет себе утешиться здесь и сейчас. Азирафаэль не умер. Он не исчез. Он прямо здесь, его ноги шевелятся под ногами Кроули, его грудь вдыхает и выдыхает. - Мой дорогой, - тихо говорит Азирафаэль, словно он - самое прекрасное создание во всём мире, и Кроули слушает, - моя звезда на небе, мой дорогой. Я не оставлю тебя. Кроули непреднамеренно издает звук, похожий на то, что его ранили где-то в задней части горла. И разве не в том-то и дело, что ему все еще удается причинять боль этими маленькими признаниями, в которые они втягивают себя, что какая-то скрытая часть его все еще пытается настаивать на том, что это неправда, что Азирафаэля больше нет. "Как он мог когда-либо полюбить тебя?" - радостно произносит голос. Ангел, кажется, чувствует это диссонирующее неверие, потому что он держится крепче. - Я всегда буду здесь, я обещаю тебе это, мой Версаль, моя красная птица, моя ива. - Я тоже тебя люблю, - шепчет он, касаясь губами его кожи. Азирафаэль целует его в макушку. Из его спины вырастают белые пернатые крылья и окутывают их обоих, словно щит, словно обещание. "Здесь ты в безопасности, здесь ты в безопасности", - говорит он, но не словами, - "я в безопасности, и ты тоже, мы ещё не уничтожены". iii. Правило выживания гласит, что два человека не могут лежать в одной постели и спать одновременно. Вот как всё начинается: Азирафаэль целует его. Это чудесно, как и всегда. Каждый раз кажется, что они делают это впервые, и это всегда вызывает ту же стремительную вспышку фейерверка, то же чувство эйфории, независимо от того, долго это длится или нет. Он позволяет себе погрузиться в это. Он чувствует каждую мелочь: как пальцы Азирафаэля путаются в его волосах, как трепещет язык, как он в этом нуждается. Он вспоминает слова, сказанные после нескольких бокалов вина, произнесённые полушёпотом в порыве страсти и, вероятно, давно забытые: о, ты всегда меня искушаешь, Кроули. А потом всё идёт наперекосяк. Азирафаэль отстраняется с торжествующим видом, и он понимает, что что-то изменилось, что-то зазвенело, как будильник. Он хочет спросить: "что это?", но не спрашивает. В его голубых глазах мелькает что-то почти зловещее. - Азирафаэль? - спрашивает он. Он всё ещё пребывает в восторженном оцепенении, которое охватывает его каждый раз, когда Азирафаэль прикасается к нему, и, возможно, именно поэтому не замечает тревожных звоночков. Он легко проводит пальцем по его руке и обхватывает запястье. - Знаешь, - заговаривает Азирафаэль, слегка прислонившись к книжной полке. Они в магазине, и на улице светло. Одинокий солнечный луч пробился сквозь пыль и стопки книг и слабо освещает его нос, словно уставший от войны солдат А. З. Фелла и Ко., - я не думал, что ты сразу попадёшься на эту удочку. Эйфория начала понемногу проходить. Его улыбка становится неуверенной, и он спрашивает: - Что? - Ты на удивление умен, Кроули, но почему-то зашел в тупик. - Азирафаэль? - снова спрашивает он, неуверенно и осторожно. Теперь он видит искру, которая ясно читается в его глазах, в изгибе его губ, в чертах его лица. - О чём ты говоришь? Хватка Кроули на его запястье внезапно стала железной. - Ты правда думал, - шипит он, - что кто-то вроде меня может полюбить кого-то вроде тебя? - Я не понимаю... - Конечно, нет! - радостно говорит он. - Ты демон, а я ангел. Ты правда думал, что я могу испытывать к тебе что-то, кроме крайнего отвращения? Ты не понимаешь, поэтому я объясню: я всегда ненавидел тебя, Кроули, и буду ненавидеть всегда. Азирафаэль стал таким, каким никогда не был: холодным и жестоким. И он вдруг с болезненной ясностью вспоминает, что этот ангел - одно из Княжеств Эдема. Но нет... Азирафаэль никогда бы не причинил ему вреда. Он бы никогда... верно? "Ты знал, что это случится", - рассуждает голос в его голове, - "ты всегда знал, что в конце концов он возненавидит тебя. Ты этого заслуживаешь". - Прекрати, - с трудом выговаривает он сквозь вой сирен в своей голове. "Убирайся, убирайся, убирайся", - вопят они. Хватка болезненная, слишком болезненная - он понимает, что ногти Азирафаэля впиваются ему в кожу, а по запястью тонкими струйками стекает чернильно-черный ихор. - Прекрати, Азирафаэль, ты меня пугаешь. И это правда. Он не может вспомнить ни одного момента за всю их шеститысячелетнюю с лишним историю, когда бы Азирафель был с ним недобр. Он смеётся, низко и раскатисто. Его глаза сияют чистым, небесно-белым светом, а над головой вспыхивает нимб. Он ужасен. - О, Кроули. Мой дорогой, - насмехается он, - тебе должно быть страшно. А потом он начинает кричать. Каждая клеточка его тела болит, болит сильнее, чем после падения, сильнее, чем, по его мнению, должна болеть кожа после святой воды, а Азирафаэль смеётся... ··· Он просыпается, судорожно вздохнув, и резко садится. По его коже пробегают волны фантомной боли, дразня его. - Просто сон, просто сон, - говорит он себе, жадно втягивая воздух в закупоренные лёгкие. "Хотя я не удивлюсь, если это правда", - размышляет его тёмная сторона. Он велит этой стороне отвалить, но это правда - как бы ему ни было больно это признавать, несмотря на всю любовь, счастье и покой, которые он чувствует здесь, с Азирафаэлем, в нём всё ещё есть частичка, которая требует доказать, что это уловка, которая говорит тем же голосом, что и Азирафаэль из сна. Ему кажется, что он вот-вот вылезет из собственной кожи, настолько он взвинчен. Ему ненавистна собственная жалкость, то, что его так напугал простой кошмар. Что должен думать о нём Азирафаэль? Он чувствует, как знакомая демоническая энергия тянет его, струится по венам и покалывает кончики пальцев, словно статическое электричество. Она подначивает его устроить неприятности, и сейчас он не видит смысла ей противиться. Прошло немало времени с тех пор, как он в последний раз участвовал в настоящем ограблении банка. У богачей и так слишком много денег, и намекнуть небольшой группе воров, которые уже склоняются к насилию, было бы совсем несложно. Но что-то его останавливает. На его груди лежит рука, соединённая с плечом, соединённым с ангелом. Азирафаэль прижимается к нему, как будто он змея, а не Кроули; их ноги сплелись под одеялом, а голова лежит у него на плече. Между ними почти нет пространства, и он чувствует исходящее от него тепло, чувствует, как время от времени слегка подрагивают его пальцы, как едва заметно шевелятся его губы. Он смотрит на его лицо. Во сне Азирафаэль выглядит моложе, если такое вообще возможно для них. Все испытания и невзгоды суетного мира смертных стёрлись с его лица, оставив после себя чистый лист, пустой холст. Его глаза закрыты, белокурые локоны спутаны так соблазнительно, что Кроули хочется провести по ним пальцами... чёрт, да кто же его остановит? И он проводит. Ангел слегка шевелится во сне, тихо постанывая, и Кроули чувствует, как в его груди вспыхивает совершенно не демоническая волна любви. Дрожь постепенно проходит, и он начинает осознавать реальность: сейчас он в безопасности. Ему не хочется в это верить. Он берёт руку, которую Азирафаэль положил себе на грудь, прямо над тем местом, где в его бессмертной груди грохочет смертное сердце. Он проводит большим пальцем по костяшкам, а затем подносит руку к губам и целует её, едва касаясь губами. - Я люблю тебя, - шепчет он, прижавшись к ним. Ответа нет, но он ему и не нужен. Завтра он проснётся, и Кроули будет более чем доволен, наблюдая, как золотые лучи утреннего солнца окрашивают лицо его возлюбленного, наблюдая и любуясь, переполненный нежностью, пока тот не проснётся. Скорее всего, этого не произойдёт, потому что Азирафаэль ещё не привык спать и просыпается слишком рано, по мнению демона. Здесь он чувствует, что его стоический долг - цепляться за него, ещё полусонного, и уговаривать его остаться ещё ненадолго: "но с тобой в моих объятиях так тепло, ангел" и перед этим Азирафаэль не может устоять. В конце концов они проберутся на кухню, в конце концов выпьют чаю, в конце концов займутся своими делами. Они поужинают дома, или в "Ритце", или в каком-нибудь укромном местечке, которое нашёл и очаровал Кроули. Они вернутся в эту самую постель, опьянённые любовью и, возможно, алкоголем, а на следующий день у них будет роскошь повторить всё сначала, и так далее, и так далее, марширующая армия блаженства, растянувшаяся до обозримого будущего. Но сейчас он более чем счастлив наблюдать за спящим Азирафаэлем, лицо которого слабо освещает уличный фонарь. Он чувствует, как ужас кошмара покидает его тело и разум. Он обнимает своего ангела и продолжает наблюдать, и в этом молчаливом бодрствовании он обретает покой, пока не восходит солнце и Азирафаэль сонно не целует его на прощание. И это не больно. iv. Достаточно ли любви ты получила, моя голубка? Почему ты плачешь? Мне жаль, что я ушёл, но так было лучше, хотя я и чувствовал, что это неправильно. Он просыпается и чувствует, что что-то не так. Он не знает, что именно привело его в чувство, но что-то точно привело. Он устало щурится в полумраке. Воздух в комнате неподвижен и тих, словно притих перед смертным одром. Он дрожит, и Кроули вдруг понимает, что так и должно быть; ему холодно. Он поворачивается к Азирафаэлю и останавливается. Внезапный холод в комнате - не случайность и не результат плохого отопления. Это Азирафаэль. От него медленно и неуклонно исходит холод, ледяной, всепоглощающий. Он понимает, что лежит неестественно прямо, застыв и не двигаясь. Он скрипит зубами, и раньше он этого не замечал. Он на мгновение замирает, положив руку на плечо Азирафаэля, а затем слегка встряхивает его. - Азирафаэль, - тихо произносит Кроули, - проснись. Он просыпается, судорожно хватая ртом воздух, и резко вскакивает. Его руки неуверенно тянутся к чему-то далёкому, но не нащупывают ничего, кроме воздуха, и он издаёт сдавленный крик отчаяния. Его дыхание прерывистое, тяжёлое, и он всё ещё дрожит от холода. Его блуждающий взгляд останавливается на Кроули, и он со всхлипом зажимает рот руками. - Азирафаэль, - повторяет он. Его голос звучит настолько мягко, насколько он может, и в нём невольно слышится беспокойство. - Кроули, - выдыхает он, - о боже, на секунду я подумал... Он протягивает руку. Он никогда не был силён в этом - в том, чтобы протягивать руку. Ему всегда лучше удавалось быть ведомым в танце. Он берёт руки Азирафаэля в свои. Он позволяет ему это сделать, глядя на него широко раскрытыми голубыми глазами. Кроули вдруг понимает, что плачет. - Святая вода, - признаёт он и внезапно всё понимает, - Кроули, я не знал, зачем она тебе, и подумал... Он не заканчивает предложение, оставляя его висеть в воздухе. Все неприятные последствия этого не ускользают от Кроули, который быстро осознаёт, что вёл себя на удивление глупо. - Ты думал, что мне это нужно для себя, - говорит он. Он был таким эгоистом. Азирафаэль резко кивает. Его руки слегка дрожат. Кроули не знает, как сказать то, что ему нужно сказать. Азирафаэль всегда умел подбирать слова, противопоставлять их друг другу, когда это было необходимо. Кроули не знает, как извиниться за это, как загладить свою вину. Но он каким-то образом знает, что должен сказать. - Мой дорогой, моя звезда на небе, мой самый любимый. Я не покину тебя, - он слышит, как Азирафаэль в изумлении втягивает в себя воздух, узнавая эти строки. Он продолжает, - я всегда буду здесь, я обещаю тебе это, мой Версаль, моя красная птица, моя ива. - Я тоже люблю тебя, - шепчет он, и Кроули наклоняется вперед и целует его. Он чувствует твердое прикосновение губ Азирафаэля к своим собственным, знает, что он рядом. "Не дерево и не дым", -торжествующе думает он. Когда он отстраняется, потерянное выражение в его глазах несколько тускнеет. - Прости, - говорит он, глядя на свои руки, лежащие в ладонях Кроули, - прости за это. - Не извиняйся. Ни за это, ни за что-либо другое. Наступает момент тишины, который тянется до бесконечности. Затем: - Можно я тебя обниму? Кроули едва сдерживает смех. - Эх ты, бестолковый, - говорит он, заключая его в надёжные объятия. Он расправляет крылья и окутывает ими их обоих, словно щитом, словно обещанием. - Пожалуйста, не уходи, - просит Азирафель так тихо, что его почти не слышно. Он чувствует его горячее дыхание на своей коже. Он чувствует, что в его словах звучит хрупкость, неуверенность, страх и отчаяние. - Я здесь, ангел мой, - произносит он, - и я не уйду. Ангел не отвечает, просто уткнулся лицом в сгиб между шеей и плечом Кроули. "Они как зеркальные отражения", - думает он. Они как два поезда, идущие параллельно друг другу и машущие друг другу из окон. - Я люблю тебя, - говорит Кроули. И что бы это ни значило, он говорит это от всего своего демонического сердца. - Я тоже тебя люблю, мой дорогой, - повторяет он. Пронизывающий холод почти полностью отступил, -расскажи мне что-нибудь? Пожалуйста. Он понимает эту потребность в словах, которые заполняют тишину и заглушают невыносимый шум крови в твоей голове. Он слишком хорошо это понимает. - Конечно, - говорит он. Он рассказывает о разных вещах: о новом ресторане, в который он подумывал сходить, о забавной неприятности, случившейся с ним в XVII веке, о книге, которую он видел и которая, по его мнению, могла бы понравиться Азирафаэлю. Он позволяет своим словам окутать его, успокоить его страхи. Неважно, что он говорит, потому что он имеет в виду одно и то же постоянное, неизменное гудение. Я люблю тебя и не уйду. Я здесь, любовь моя, мой печальный голубь. Азирафаэль понимает. Голос возлюбленного убаюкивает его. На этот раз ему не снятся кошмары.