Мне есть куда возвращаться

      — Ну, я готов, ты, главное, меня не теряй, — Александр Молоков, опытный агент КГБ, стоял перед зеркалом и застегивал последнюю пуговицу неизменно черного пиджака.       Чуть позади него стоял Леонид Виганд, шахматист, совершенно ошибочно слывший сухой бездушной машиной, и смотрел на его отражение.       — Тогда ты, пожалуйста, не теряйся.       В ответ Молоков лишь тихо усмехнулся:       — Ты разве так плохо меня знаешь? Всего две недели командировки и вернусь.       Резковатым движением он поправил галстук. Так странно: они живут вместе, их многое связывает и сказать, что Виганд его романтически не привлекает — глупая, очевиднейшая ложь, но почему-то поцеловать его на прощание все еще казалось каким-то табу, чем-то слишком интимным или даже банальным. Лёня, подойдя ближе, обнял его со спины. Ему, в свою очередь, казалось стыдным и обременяющим говорить, что две недели — очень долго, что он безумно волнуется, а обременять Сашу, и так рискующего собой, он никак не хотел.       — Я буду тебя очень ждать.       Молоков погладил его руки, такие нежные, более худые, чем его собственные, такие родные и знакомые.       — Если ждешь, значит, мне есть, куда возвращаться, — он повернулся к Лёне. — Главное, веди себя хорошо, пока меня нет.       — Интересно, как это, — улыбнувшись, он робко поправил очки, тоже чувствуя желание его поцеловать, но одновременно боясь, что жест выйдет слишком интимным.       Не ответив на вопрос, увлеченно разглядывая его лицо, перед каждым заданием мысленно прощаясь — кто знает, что может случиться? — Молоков наклонился, чтобы оставить поцелуй хотя бы на его щеке, сразу чувствуя, как Лёня сильнее прижимается в ответном объятии. Он тоже каждый раз боялся, что именно этот миг, прощание в полумраке прихожей, станет их последним. Короткий, но чувственный поцелуй в губы показался им обоим ничуть не излишним, а, напротив, очень нужным в своей мягкости и доверительности.       — Теперь мне точно пора. До встречи, Лёнь. — И он исчез за дверью, а Виганд уже привычно остался ждать, всячески занимая себя делами, чтобы не тосковать слишком сильно, все равно отсчитывая дни.       Однако через две недели никто не вернулся. Как и через день, два, три… Не поступило ни звонка, ни письма. Ничего.

***

      Александр Молоков прибыл на опасное задание туда, где раньше никогда не был ни он сам, ни большинство его коллег. «Такой шанс выпадает нечасто», — так сказал его начальник, и, даже если бы Молоков не хотел нового прорыва в своей карьере, это был завуалированный приказ, отказаться от которого было нельзя.       В Афганистане, горячей точке тех лет, ему предстояла совсем короткая, двухнедельная миссия. Получив все сопутствующие инструкции и указания, мужчина понял — отсчет пошел, значит, он уже опаздывал. Так мужчина проторчал под палящим солнцем, смешавшись с раскаленным песком, очень долго, настолько, что перестал считать дни. Отряд моджахедов, за которым он следил по засекреченным причинам, не проявил милосердия и не оценил стараний одного единственного русского, оставшегося без подмоги. Впервые ему было так сложно применить главную заповедь Комитета государственной безопасности: «Лучше умереть за родину, чем выдать на допросе».       Умереть он не мог, нет, он давно не хотел жить так сильно! Когда мужчину ударили прикладом ружья в затылок, повалив на землю, избили до треска костей, он терпел и ждал. Когда из него для забавы сделали живую (хотя и почти мертвую) мишень, выстрелили в плечо и предплечье, а пули прошли насквозь, он продолжал терпеть, стиснув зубы и прислушиваясь к разговорам на незнакомом языке. После, в маленькой каморке, у двери которой выставили охрану, его допрашивали с особым отношением — кажется, лезвие даже прошло грудь насквозь, когда лидер афганского отряда понял, что единственным словом, которое ему удалось выдавить из Молокова помимо плевка с кровью в лицо, было имя «Лёня» в полубреду.       Спустя еще несколько дней, как он посчитал по движению солнца, когда новость о его пропаже дошла до штаба, его нашли, освободили и самым скорым рейсом отправили сначала в больницу в Кабуле, а оттуда в Москву, к лучшим врачам Кремлевской больницы. Под дозой обезболивающих он просил, стонал и требовал всего две вещи: воды и телефон для одного звонка. Во втором ему отказали.

***

      Лёня знал, что бессмысленно расспрашивать Сашу о его работе — он бы все равно не смог рассказать. Но неизвестность была ужасна, и каждый раз он тяжело ее переносил. Правда, каждый раз заканчивался тем, что Саша возвращался домой. Каждый раз до этого. Саши не было. Один лишний день, два, три… Привычный ход вещей надломился, а вместе с ним и Лёня. Где же Саша? Что с ним? Жив ли он? Или его давно нет на свете? А что если он сейчас совсем один и некому помочь? Конечно, Саша ничуть не трус. Он смелый, опытный, умный, но не всемогущий. Он ведь не мог умереть, да? Да?..       Отдельной задачей стало дальше поддерживать свою внешне обычную жизнь, никому не выдать, не показать, не подать виду, не раскрыть секрет, который они так оберегали, их общий, один на двоих. И Лёня исправно ходил на работу, пытался писать учебник и занимался той сотней дел, которую он на себя взвалил, но в голове царил только белый шум, а в мыслях — зияющая пустота. Он не мог спать, не хотел есть, глаза болели от постоянных сдерживаемых слез, голова — от переживаний, а душа — от страха.       Невольно Лёня прокручивал в голове, как долго они сближались, как несколько лет после их знакомства он боролся с собой, с возникшими чувствами, как боялся открыться и встретить осуждение, непринятие и ненависть. Вспоминал, как все разом изменилось в Бангкоке, как они стали близки друг другу как никогда, как никто в мире, только они одни. Как они обустраивали совместный быт, как, совсем недавно, Лёня предлагал Саше завести кота и как счастливы они наконец стали…

***

      В больнице Молоков почти не мог спать, из-за чего восстановление шло хуже — сначала от адской физической боли, затем от душевной. Как там Лёня? Ест ли он, что думает, что делает, ждет ли его еще? А лучше, чтобы ждал или чтобы перестал ждать? Ответить на последний вопрос он не мог. Очень хотелось, чтобы Лёня ждал его в их общем доме, но ведь так эгоистично просить у него этого. В конце концов, Саша даже не смог придумать предлог, кому он собирался звонить — он не женат и далек от всех членов семьи. Он ворочался в полубреду, и в голове закрепилось всего одно имя — Лёня, Лёня, Лёня. Так он пролежал почти две недели и, как только понял, что в состоянии стоять, не шатаясь, и хоть как-то идти, то без лишних раздумий надел то, что было в шкафу, из принесенных его коллегами вещей и, избегая врачей и медсестер, выбрался из больницы через черный ход — благо, агент обладал всеми необходимыми навыками. После, тратя еле накопившиеся силы, с одной подвязанной бинтом рукой, он добрел до телефонной будки и, закрывшись в ней, набрал номер, который знал наизусть. Трубку на том конце сняли спустя пару долгих секунд.       — Да? — С ужасом Молоков заметил, каким надломленным, будто мертвым, но в то же время полным отчаянной надежды стал родной голос.       — Лёнь, это ведь ты? — Собственный голос отдавал болезненной хриплостью.       —…Саша?! — Очевидно, как сильно он хотел услышать его и как сильно хочет сейчас поверить, что это действительно он. — Боже, ты… да, я… это я.       Разглядывая себя в стекле телефонной будки, Молоков вдруг обнаружил, что не знает, как и что следует сказать.       — Это я, тоже. А дома есть бинты? — Как же замечательно звучит слово «дом»!       — Конечно. Ты ранен? Где ты? Я могу приехать…       — Нет, что ты, ничего страшного, — если бы. — Послушай, сейчас, — Саша набрал в грудь побольше воздуха, морщась от боли, — телефон будет разрываться от звонков. Ты не бери, я потом объясню… Ты дождись меня там, дома. — Ведь как же Лёня к нему приедет, если он сам едва ли сейчас понимает, где находится. А телефон наверняка начнут обзванивать его коллеги, узнав о побеге из больницы.       Осмыслив его слова, Лёня кивнул сам себе. Он нисколько не сомневался в мужчине, которого любил.       — Хорошо… Рад тебя слышать.       — Я скоро буду, Лёнь. Теперь точно, — и он повесил трубку.       Не рискнув светить удостоверением и не имея с собой денег, Молоков решил идти домой пешком. Разобравшись, где находится, и выбирая тихие переулочки, он постучал в дверь собственной квартиры два часа спустя, уже совсем лишенный сил. Конечно, ему открыли спустя лишь долю секунды.       — Саша, Господи… проходи скорее. — Казалось, Лёня похудел за эти недели, побледнел, стал еще более хрупким, а круги под глазами — более заметными. Впрочем, помимо очевидных ранений, это касалось и Саши.       Вскоре он уже опустился на один из стульев на кухне, пытаясь прийти в себя.       — Может, тебе воды? Или бинт? Или… еще что-то? — Пытаясь унять дрожь в руках, Лёня суетился рядом, пока агент быстрым движением не притянул его к себе, утыкаясь в живот, чувствуя, как любимые пальцы мягко перебирают волосы. — Ты правда со мной.       — Прости, что не дал знать сразу, — глаза предательски заслезились.       — Что ты говоришь, даже не думай извиняться, — поглаживания перешли на его щеку. — Я очень тебе рад.       — Я пытался попросить телефон, но мне отказали, — Молоков только сильнее прижал Лёню к себе, — ведь формально, на бумаге у меня никого нет, — он сглотнул ком в горле. — И я сбежал из больницы.       — Ты сделал что?.. — Он устремил на мужчину полный изумления взгляд, хотя… именно в этом узнавался Саша, его Саша, который очень хотел вернуться. — Тебя ведь потеряют, да?       — Поэтому я и сказал не брать телефон, — он кивнул. — Как только я смог идти, то сразу пошел.       — Ты ведь не шел пешком, да? — Их взгляды встретились, и Лёня прочитал ответ и без слов. — Ты шел пешком все это время?! Господи…       — Не представляешь, как у меня все болит, — но он даже смог усмехнуться.       — Тебе нужно прилечь. Я серьезно.       — Лёнь, — их взгляды встретились снова, но что-то явно изменилось, — я люблю тебя.       За ответным признанием последовал поцелуй, который они, возможно, задолжали друг другу с самого момента разлуки, и слезинка, почти незаметно скатившаяся по чьей-то щеке.       — Я лягу, только если ты обещаешь побыть со мной, — и Саша поднялся со стула, чувствуя, как ломит все тело.       — Конечно, но я принесу тебе воды.

***

      — Когда все случилось, я мечтал только о том, чтобы вернуться, — они лежали рядом друг с другом, и момент ощущался необычайно теплым, искренним, необычайно семейным.       — Я знал, что ты вернешься, верил до самой последней секунды.       — Хорошо, что последней не случилось, — теперь настал черед Саши перебирать его волосы. — Только нам нужно купить болеутоляющих.       — Уже, я купил, когда… две недели прошли, — в конце концов Лёня не мог поверить, что он не вернется. — Но тебе точно здесь безопасно? Я ведь не врач, вдруг станет хуже.       — Пара новых шрамов да и только, — Молоков махнул рукой. — Я постараюсь перевязать сам, чтобы тебе на глаза не попадалось все это… жалкое непотребство.       — Перестань, — голос Виганда зазвучал той непоколебимостью, которая появлялась лишь изредка, но его очки забавно сместились набок, и, конечно, грозно он совсем не выглядел. — Я ведь хочу помочь тебе.       — Лёнь, вот скажи мне, — Саша хитро посмотрел на него, — кто из нас был на задании?       — Ты, — его честный, капельку наивный, взгляд не мог не вызвать улыбки.       — А ты-то сам что с собой сделал? Худенький, бедный, — голос Молокова засквозил заботой, которую, кроме одного лишь человека, никто не слышал. — Я планирую тебя обратно откармливать, а это, к твоему сведению, высшая мера наказания в нашей семье.       Они оба усмехнулись, молча соглашаясь, что слово «семья» идеально им подходит.       — Спасибо, что дождался, — вздохом раздался один голос.       — Спасибо, что вернулся, — эхом отозвался второй.