Красные пионы

Всё началось с обычного кашля. Он был негромкий, почти незаметный. В начале — просто лёгкое покашливание. Но с каждым днём Се Лянь всё чаще прикрывал рот ладонью и уходил в ванную под предлогом «промыть горло» или «освежиться». Иногда он возвращался с покрасневшими глазами, будто умывался слишком холодной водой… или плакал. Но он улыбался — всегда улыбался, упрямо, спокойно, будто пытался убедить весь мир, в том что с ним всё в порядке. Хуа Чен, поначалу, ничего не заподозрил. Простуда, подумал он. Может переутомление. Он привык, что Се Лянь не жалуется. Никогда не просит помощи, не нагружает других своими проблемами. Он из тех, кто предпочтёт молчать до последнего, лишь бы не стать обузой. И именно это начинало пугать.

***

Однажды утром Се Лянь задержался в ванной дольше обычного. Дверь была заперта, но сквозь неё доносились приглушённые звуки — тяжёлое дыхание, судорожный кашель. Хуа Чен замер с чашкой чая у двери, вслушиваясь. Сердце забилось тревожно. — Се Лянь? — тихо позвал он, — Ты в порядке? — Да… всё хорошо, — послышался ответ. Голос был хриплый. — Просто… подышу немного и вернусь. Хуа Чен не поверил. Но отступил. Он начал замечать мелочи. Се Лянь стал уставать быстрее. В его глазах поселился тусклый блеск. Он всё чаще забывался, отвлекался, ловил себя на пустом взгляде. Иногда он стискивал грудь, будто в ней что-то болело. Но всё равно продолжал улыбаться. «Это не может быть просто простуда», — думал Хуа Чен. — «Но он ничего не говорит. Почему?»

***

Потом он увидел лепестки. Это произошло случайно. Се Лянь был в душе, когда Хуа Чен зашёл в ванную комнату — не глядя, чтобы забрать маленькое полотенце. Он открыл тумбочку под раковиной — и замер. В низу, между свернутыми полотенцами, лежали лепестки. Тонкие, влажные, насыщенного алого цвета. Их было не так много. Некоторые уже начали темнеть по краям, будто от кислорода. Но среди них были свежие, упругие, будто только что сорваны. Хуа Чен наклонился ближе. Поднёс один к лицу, вдохнул знакомый аромат.

Пионы.

Те самые, что он любил. Его любимые цветы с детства. Те, что он часто дарил Се Ляню — потому что они «так тебе идут», — смеялся он, не придавая значению. Он выпрямился, сердце стучало в горле. Пальцы дрожали. В голове всплыла старая история — что-то, что он слышал ещё подростком. Полумиф, сказка. Болезнь, при которой в лёгких вырастают цветы любимых цветов избранника.

Ханахаки.

Он не верил в это. Очередная глупая легенда, романтизированная подростками. Слишком поэтичная, чтобы быть реальностью. Но эти лепестки были настоящие. Осязаемые. Их цвет был его. Их запах — его. А человек, в чьих лёгких они росли, был сейчас за стенкой. Он кашлял, сдержанно, сдавленно — так, будто ему не хватало воздуха. Хуа Чен стоял с лепестками в руках, не двигаясь. В груди у него будто что-то развернулось. Медленно, мучительно, с болезненной ясностью он осознавал: Се Лянь болен. Более из-за него. Из-за неразделённой любви. Он вышел из ванной и оставля стоять в коридоре рядом с дверью. Мысли спутались. Он начал прокручивать все моменты, когда Се Лянь задерживал дыхание. Когда он тихо уходил. Когда кутался в шарф, даже если не было холодно. Все отговорки, ложные улыбки, упрямое «со мной всё хорошо». Все они теперь звучали иначе. И самое страшное — он не знал, как на это реагировать. Он понятия не имел, что чувствует сам. Се Лянь… любил его? Се Лянь страдал от любви к нему так сильно, что… его тело начало умирать? Когда Се Лянь вышел из душа, в футболке, с мокрыми волосами, он остановился на пороге. Хуа Чен сидел на полу, держа на ладони горсть лепестков. Они встретились глазами. Молчание продлилось секунду, две… целую вечность. — Ты нашёл их — тихо сказал Се Лянь. — Почему ты не сказал мне? — голос Хуа Чена был ровный. Се Лянь опустил взгляд. — Потому что ты не должен был знать. Это… не твоя вина. — Но это мои цветы, — прошептал Хуа Чен. Се Лянь сжал зубы. Плечи его дрогнули. Он сел на пол рядом с Хуа Ченом, отворачиваясь. — Я знаю, что ты не любишь меня. Что ты…считаешь меня просто другом. — Это не значит, что ты должен умирать молча. Се Лянь не ответил. Лишь снова закашлялся — глухо, резко. Один лепесток сорвался с его губ и упал на пол. И Хуа Чен понял: он не может просто смотреть. Он должен разобраться в своих чувствах. Он должен понять, что он теряет, если не скажет ничего.И он должен сделать это быстро. Потому что Се Лянь медленно умирает. Из-за любви к нему.

***

После того вечера ванная стала немым свидетелем их маленькой ссоры. Се Лянь больше ничего не объяснял, а Хуа Чен — ничего не спрашивал. Но внутри у Хуа Чена была тревога. Он не мог спать. Он не мог есть. Каждый новый приступ кашля Се Ляня отзывался в его груди тяжестью. Однажды, когда Се Лянь заснул на диване, свернувшись под пледом, Хуа Чен тихо сел за ноутбук. Он знал, что должен понять. Не просто чувствовать — а знать, с чем он имеет дело. Он открыл поисковик и ввёл: «ханахаки. Болезнь, симптомы и стадии» Сначала он увидел кучу фанатских обсуждений. Форумы. Статьи. Рисунки. «Поэтическая выдумка», «метафора», «болезнь для сюжетов о трагической любви». Но чем глубже он копал, тем чаще попадались страницы, написанные с пугающей серьёзностью. «Ханахаки — редкая, почти забытая болезнь, проявляющаяся у людей, испытывающих безответную любовь. В теле больного начинают расти цветы, соответствующие любимым цветам объекта их чувств. Стадии развития: 1. Начальная — лёгкий дискомфорт в груди, редкий сухой кашель. 2. Прогрессирующая — учащение приступов, первые лепестки в мокроте. Повышенная утомляемость, бледность кожи, слабость. 3. Предсмертная стадия — • Цветы заполняют большую часть лёгких. • Сильные боли в груди, потеря аппетита, спутанность сознания. •часто лепестки и бутоны начинают рваться наружу. • Кашель с кровью. 4. ФИНАЛ — цветы полностью захватывают дыхательные пути. Задыхаясь, больной погибает, если не получает ответной любви. Единственное лечение — ответные искренние чувства со стороны того, в кого влюблён больной. Альтернативное — хирургическое удаление цветочной массы возможно, но при этом пациент полностью теряет способность любить.» Хуа Чен читал, и с каждым словом, внутри разрастался липкий страх. Он мысленно сопоставил: — Бледность — да. — Усталость — постоянно. — Лепестки — он находил их не раз. — Кашель с кровью? Он вспомнил: несколько дней назад на рукаве кофты Се Ляня он заметил тёмное пятно. Он тогда подумал, что это чай. А теперь… Он встал из-за стола и подошёл к спящему Се Ляню. Тот тихо дышал, но плечи его дёрнулись — во сне. Он сжал плед на груди, словно защищая себя от боли, которую никто не должен был видеть. Хуа Чен почувствовал, как у него дрожат пальцы. «Он умирает. Он правда умирает. И если ничего не сделать — это произойдёт совсем скоро.» В голове пульсировало одно-единственное слово: «ответить». Ответить, иначе он его потеряет. Но был ли он готов? Он не знал. Его чувства были сложнее, чем он думал. Это было не как в книгах: не внезапное «я тебя люблю» и не клише о внезапном осознании. Но теперь он знал, что времени нет. Он не мог медлить. Если он не сделает ничего — Се Лянь задохнётся под грузом собственной любви. И всё, что останется от него — это лепестки.

***

Этой ночью Хуа Чен не спал. Он лежал на спине, в темноте, уставившись в потолок, пока ритмичное дыхание Се Ляня доносилось с дивана. Он слышал, как тот иногда неровно вздыхает, как сдерживает кашель, стараясь не разбудить его. С каждой такой попыткой что-то в груди Хуа Чена сжималось. Он вспомнил, сколько раз отворачивался от того, что было очевидно. Сколько раз прятал свои чувства под маской заботы, опасаясь навязаться, разрушить хрупкое равновесие их дружбы. Он думал, что у него впереди всё время мира, чтобы разобраться. Он откладывал разговор, откладывал признание. А теперь понял: времени нет. Если он промолчит, он потеряет его. Если испугается — он потеряет его. А потеряв его — потеряет и себя. Хуа Чен понял простую вещь: Он любит Се Ляня. Не как друга. Не как старого спутника жизни. А по-настоящему — сильно, бесповоротно, всем сердцем. И он скажет это утром за завтраком. Обязательно скажет.

***

Солнце медленно поднималось над горизонтом. Утро было необычно тихим — без привычного щебета птиц, без звуков улицы. Хуа Чен готовил завтрак, а Се Лянь сидел за столом, обхватив ладонями кружку с тёплым чаем. Он улыбался — сдержанно, но тепло. Но под глазами залегли тени, кожа была бледной, дыхание стало другим. Чуть более поверхностным. Хуа Чен заметил. И сердце у него дрогнуло. Но он не стал спрашивать. Не сейчас. Сейчас он должен был сказать главное. Они ели молча, но в этой тишине не было неловкости — только волнующие ожидание. Пальцы Хуа Чена дрожали, когда он взял чашку. Слова застряли в горле. — Се Лянь, — начал он наконец. Голос его был чуть тише обычного. Се Лянь поднял на него взгляд, и в этих глазах была такая мягкость, что у Хуа Чена перехватило дыхание. Но прежде чем он успел продолжить, Се Лянь встал и собрал посуду. — Я быстро вымою и поговорим — сказал он. Он прошёл к раковине и включил воду моя первую тарелку. И в ту же секунду согнулся — внезапно, словно грудь сжало изнутри. Тарелки с глухим звоном ударились о дно раковины. Вода продолжала литься. Се Лянь схватился за край, попытался вдохнуть — но не смог. — Се Лянь?! — голос Хуа Чена сорвался на крик. Он подскочил, подхватил Се Ляня, не дав тому упасть на кафель. Тело было горячим и дрожащим, дыхание — хриплое, рваное. Изо рта Се Ляня сорвался влажный кашель, вместе с которым на губах выступили лепестки — алые, с примесью крови. — Нет-нет-нет… — прошептал Хуа Чен, крепче прижимая его к себе. — Пожалуйста, только не сейчас… Он чувствовал, как дыхание Се Ляня уходит, как тот борется за каждый вдох. Пальцы цеплялись за его футболку. В глазах — паника, боль и слабость. И тогда, обняв его крепко, Хуа Чен сказал: — Я люблю тебя. Тихо, просто и искренне. — Слышишь? Я… я идиот, что не сказал раньше. Я тоже… всё это время боялся. Но я люблю тебя, Се Лянь. Больше всего на свете. Прошу… дыши. Се Лянь не отвечал. Он задыхался. Его лоб был влажным, губы подрагивали. Хуа Чен не отпускал. Он гладил его по спине, по волосам, шептал: — Я здесь. Я не отпущу. Я люблю тебя. Пожалуйста… Прошла минута. Может, две. Может, вечность. Но дыхание Се Ляня стало… ровнее. Он вздохнул глубже. Ещё раз. Ещё. Лепестки больше не выходили. Его руки перестали дрожать. Грудь под одеждой поднялась в более спокойном ритме. Он обнял Хуа Чена в ответ. Сначала слабо, потом чуть крепче. Уткнулся в его плечо. И заплакал. — Ты… правда? — прохрипел он. — Я думал… ты не… — Правда, — перебил Хуа Чен, сжимая его крепче. Се Лянь всхлипнул и заплакал сильнее, обхватывая его руками, как будто боялся, что это всё сон. Его грудь всё ещё слабо подрагивала от остаточного кашля, но в этом движении больше не было смертельной боли — только облегчение. — Я… так рад… — прошептал он, задыхаясь уже не от страха, а от слёз. — Я так долго… — Я знаю, — сказал Хуа Чен. — Прости, что так долго. Но теперь всё будет по-другому. Я рядом. Я не уйду. Он прижал Се Ляня к себе, чувствуя, как его тело постепенно расслабляется. Дыхание стало глубже, ровнее. Цветы больше не появлялись. Сегодня их спасла любовь.