Потворство

Джон смотрит на буклет и морщит брови. Цветастый и кричащий, он не содержит и крупицы информации, требующейся для решения, куда направить свои стопы в промежуток между работой. Джон зажимает то верхнюю, то нижнюю губу зубами и листает страницу за страницей. Ни-че-го. Дверь стукается о шкаф и стёкла обиженно звенят — Джон закатывает глаза и думает, что Каин этот шкаф попросту ненавидит, иначе зачем бы туда его ставил. Слышатся мокрые шлепки и хриплое бормотание — это Каин напевает что-то себе под нос, наверняка народное. Джон переворачивается, и простыни и одеяло неудобно скатываются, так что приходится подниматься и расправлять их, чтобы не лежать животом на смятом недо-гнезде. Потому, собственно, и слышится ещё один шлепок, но уже не влажный, а звонкий, приходящийся прицельно по левой ягодице. Джон плюхается на расчищенное пространство и кривит губы, обернувшись назад. Каин улыбается довольно. — Ну, что там с этими дрянными курортами? — Каин садится рядом, а рука возвращается на оскорблённую кожу и, словно извиняясь, гладит. — Подобрал хоть один? Джон отрицательно вздыхает: — Все моря одинаковые, а выбрать по достопримечательностям я не могу. — Но чего бы тебе хотелось? Резвого отдыха? Или лежмя-лежачего, чтоб иногда от скуки поддыхать? Джон укладывает голову на руки — пальцы крутят и стукают глянец о край дивана — и смотрит Каину в очки. Собеседник у него весёлый и нечитаемый: брови приподняты, глаз опять не видно, рот кривится в ухмылке — и что всё это значит? Нет, нельзя сказать, что профессия Джона связана с чтением мыслей по лицу, но дома можно было бы и не ломать комедию. Разнообразия ради, всего лишь. Он же вот голый лежит и не жалуется. Каприз рождается вертлявой гусеницей в горле, и Джон, не задумываясь, подбирает ему оболочку. — Сексуального. Такого, чтоб лежишь в экстазе и резво нежишься, — звучат довольные собственным ехидством слова. Каин в ответ строит задумчивую рожу макаки и с усилием сжимает то задницу, то бёдра, то кожу на позвоночнике, и Джон ничего не может сделать, кроме как тихо постанывать, потому что массаж — есть сила великая. — Задала ты мне задачку, Баба Яга, — говорит Каин с акцентом, присоединив вторую руку к делу. — Но, кажется мне, хитрость твою я разумом переборю. — Руки мнут уже лопатки и плечи, и глаза закатываются от каждого движения. — Только вот согласие мне твоё нужно, да умение неподвижно застыть, как… — голос запинается, но подхватывает себя быстро: — камень или скала. — Пальцы снова сжимают бёдра, и Джон пытается приложить все мыслимые и немыслимые усилия, данные ему жизнью, чтобы понимать замудрённо звучащую речь. — Ну, как, Баба Яга, согласна ты на мои условия? Будет тебе путешествие тогда! И в завершение хватка врезается в ягодицы бором, выкручивая их в разные стороны, словно ей требуется прорваться вглубь как можно скорей. Джон кряхтит от удовольствия, ноги дёргаются, и наиболее связную часть его хрипов можно сложить в «ага, да, угу». Каин хрюкает.

***

Джон полулежал на кровати, разглядывая конструкции на своём животе. В полусвете приглушенных ламп смешные кривоватые оригами походили на чудные окаменелости, и его манила их помятость: хотелось потрогать, потеребить, может, даже надорвать край — интереса ради. Но Каин маялся и ругался с ними целый час, а Джон уважал его нейронную жертву и поэтому терпел. Вот что-то подобное вигвамам. Это, наверное, лодки. Чёрные круги Джон идентифицировать не смог. Волнистую нарезку — тоже. Однако разглядывать поделку было приятно. Наконец послышались шаги, и Джон заинтригованно поднял голову. Каин вошёл, победоносно держа в руках не то морскую звезду, не то небесную, и, водрузив её Джону на лобок, уселся, щурясь. — Что это? — Человек, — улыбнулся голос. — Не похож, — честно признался Джон и покачал головой. — И зачем он тебе? Каин вскинул брови. — Как не похож? Да это вылитый я. Вон, даже очки есть, — он указал на чёрную полоску у верхнего ответвления фигурки. — Ну, так зачем? — проигнорировал Джон и дотронулся до «правой руки», качнув «Каина». Каин поймал его палец и отодвинул в сторону. — В древности… Джон не удержался от смешка, потому что услышать китайскую сказку он ожидал меньше всего. Каин сурово погрозил ему пальцем, но продолжил: — В древности, когда люди были такими же безбожниками, как и сейчас, один из них отправился в далёкое путешествие, чтобы узнать, какое на свете самое большое удовольствие, и испробовать его. Он взял палку и пошёл вперёд. Долго шёл он, пока не дошёл до гор, — «вигвамы» возвышались дай бог на фалангу над человечком, — и сказал себе: «тут я точно найду самое высокое удовольствие»! Взобрался… и нашёл шиш. Джон поджал губы, чтобы не смеяться. Теперь стало понятно, что волнистое нечто представляло из себя океан, а чёрные круги, наверное, являлись отвесными обрывами и опасными пропастями. «Кораблики», однако, стояли далековато от воды, а значит, тут ждал ещё сюрприз. Оставалось только отгадать, почему это всё было столь важно расположить на нём. Джон понадеялся, что сказка скоро скажется. — Но он не отчаялся и отправился дальше скитаться по миру. Он двигался по долам и равнинам, — «Каин» пододвинулся к чёрным кругам, — преодолевал страшные подземные расщелины! — Джон мелко ухмыльнулся от довольства. — Блуждал по лесам и самым ужасным чащобам, — фигурка попрыгала по «лодкам» туда-сюда, — и наконец подошёл к морю. Он подумал: «там точно самое глубокое удовольствие на свете»! Поплыл и чуть не утонул. Джон взволнованно вскинул голову в сторону говорившего Каина, но тот, судя по всему, именно такой реакции и ждал. — Пришлось ему плыть дальше, и дальше, и дальше, и наконец он так устал, что собирался помирать, но в последний момент увидел берег. Доплыв, он выбрался на сушу меж двух холмов. Джон хлопнул ресницами два раза, потом ещё пару раз и вернул взгляд на Каина. Тот выглядел исключительно серьёзно, держа свою «копию» между сиськами Джона, словно не он только что произнёс наистандартнейший эвфемизм из всех. Джон хмыкнул. Сказка продолжилась: — Он решил, что это судьба показывает ему верный путь, поднялся на левый холм, — человечек был взгромождён на сосок, — огляделся и увидел весь мир. — Каин склонил голову к шее Джона, делая паузу. — И вдруг понял, что он, оказывается, познал самое главное удовольствие ещё дома, — палец указал в сторону лобка, и Джону показалось, что дыхание у них обоих стало горячее, — до всех своих приключений. Палец стукнул о желудок. Каин что-то говорил. Плавно, как иногда двигаются большие и тяжёлые змеи, забелела витая полоса, вырываясь из-под ногтя. Что-то спрашивал. Она обогнула и море, и лес, и горы, и почему-то воображение треснуло и мир померк, став далёким и огромным, держась только о чёткий контур фаланги и каждой гиперреалистой, очерченной жёсткостью времени линии кожи. Джон не заметил, как Каин оказался над ним: просто в один момент увидел перед собой лицо, сразу после того как пальцев стало больше и ладонь кровожадно укрыла низ живота; и не успел сориентироваться, откуда на рот лёг поцелуй. Хищный язык изворотливо проскользнул меж зубов, и Джон застонал потерянно, насаженный с двух сторон. Бумага колко тёрлась о живот, и он попытался было вытащить её, но, наткнувшись на острый локоть, пальцы впились в кожу и больше не слушались. Мозг постепенно сыпался щепками, и, унесённые жгучей кровью под стук сердца, они царапали стенки капилляров, заставляя тело пылать. Пальцев было уже четыре, и Джон хорошо знал это ощущение проникшего в последний момент мизинца. Запомнил с самого первого раза, когда Каин трахал его ещё на заре их знакомства тремя пальцами и искреннейшим голосом убеждал, что от наличия или отсутствия этого, ещё одного, крошечного, ничего не изменится. «Посмотри, Джон. Это даже не треть того, что ты уже так самозабвенно принимаешь», — сказал он тогда рассудительно, и показалось, что это довод человека, мыслящего об общих рациональных благах. И Джон поверил и пожалел. Это оказалось вовсе не «одно и то же». Обманщик. Глаза распахнулись, когда член раздвинул ягодицы, прижался, давя, и втиснулся, с лёгкостью заходя в глубину. Губ коснулась усмешка, но Джон не успел на ней сосредоточиться: Каин навис над ним, и вмиг мир исчез за бешеным темпом. Лжец. Подушка ударила в лицо неожиданно — Джон ахнул, но подняться не смог: кисти, ещё секунду назад свободные и вжатые что есть мочи в простыню, туго обняла толстая кожа. Ладонь на голове больно вдавила лицо в хлопок — Джон дёрнулся, вскинулся и — закричал. Каин вытащил член до конца и вдолбил несколько раз обратно. Затем — по новой, но ниже; снова — выше; опять — в вагину; заново, вновь, сызнова, наново-наново-наново!.. И Джон потонул в этом душащем рыданиями омуте, захлебнулся своим голосом и распался на огнистые, мерцающие частицы пароксизма. Подлец. Горло отказало первое: вместо вопля оно родило хрип, а к вдохам стали подмешиваться сипы. Следующие подломились ноги, норовя уронить хозяина на бок — Каин шлёпнул его по заднице и, отвесив комментарий о малой выносливости Джона, «когда дело доходит до страстей человеческих», задолбил быстрее. Член выскальзывал, если Джона скручивало судорогой на выходе — тогда менялась одна дырка на другую и конвульсией сворачивалось тело, лишая себя чаяния на вдох. Каин что-то говорил ему, врезал зубы в плечи и сминал бёдра, но Джон не слышал. Висельник. Укореняя жар вглубь плоти, сперма потекла по кишечнику, словно возвращалась домой.

***

Рассвет забрезжил, раскидывая краски на мир, и тот радостно заплескался в них, блестя рыжиной и кармином. Зелень трепетала под тёплыми, ласковыми прикосновениями, вовсе забыв про настырный ветер, так и норовивший отогнать лучи от неё. А те, кто не смог упасть в её лиственные объятия, заваливался на траву, резвясь. На миг Джон увидел это всё сквозь марево запотевшего стекла. Размазывая по нему сопли и слюни, он попытался съехать с члена в сторону и упасть, но смог только выдавить всхнык и сжаться от очередного толчка. Каин прижал его к окну плотнее, оттянул за волосы — глаза невольно распахнулись — в очередной раз засадил и кончил, шипя что-то про непослушную шлюху. Хотя с кровати Джон был стянут уже давно, ноги подкосились только сейчас. Каин развернул его — желтовато-зелёная дымка исчезла, а вместо неё появилось довольное, скалящееся лицо. Джону показалось, что глаза перед ним светятся бесовске. Он поднял руки, закрылся ладонями; член, едва выскользнувший из задницы, вновь пропихнулся в вагину. Дрожь схватила за бёдра. Ныли воспалённые стенки. Дыхание, касавшееся предплечий, чудилось ядовитым. Каин двинулся мягко, и жжение, криво цепляясь когтями, стало взбираться вверх. Боль, триединая и рокочущая, кротко и неотвратимо обволакивала пульсирующие нервы. От сознания откалывались крошки: лицо привиделось в темноте век. Неспешные толчки потворствовали крадущемуся по задворкам черепа помешательству. Хотелось растаять и утечь сквозь половицы далеко вниз. Зубы цапнули кожу с любовью. Каин уткнулся носом меж мизинцев, легко надавил, и рот приблизился ко рту. Губы шевелились, но звук — вещь-в-себе, и уши не знали его, пока язык не ударил по нёбу и не заткнул глотку, стремясь забраться в нутро. О барабанную перепонку взмолились хрипы: воздуха, воздуха, воздуха! Но тот не являлся. Глаза закатывались. Тело горело. Оргазм не мог подняться к пику. Каин сделал ещё пару мерных толчков и сорвался без ритма. Джона вывернуло.