Que peuvent faire deux personnes créatives à huis clos ?

— Дорогой, другой я! Мужчина, сидевший посреди комнаты за мольбертом, дёрнулся, когда к нему обратились, и краска брызнула ему на пиджак. Он силой сжал кисточку в кулаке, поднеся обе руки к голове: — Ты всего лишь голос в моей голове. Тебя не существует. Врач сказал, что ты не более чем моё бурное воображение. — Так бы и могло быть, если бы кое-кто не пришёл в это поместье. Меня породило вещество, которое добавляли каждому в еду и напитки. Я рождён из твоей боли и усталости, не без помощи Гидры, конечно. До моего пробуждения я мог лишь помогать себе — своей другой идентичности — справляться с ранами прошлого, о которых ты так пытаешься забыть. Но только мне удалось наложить на них швы. — Ты должен спать, пока я рисую. Ты должен оставить меня, пока я рисую... — шепчет себе. Чувство, похожее на полёт в бездну, заставляет всё его тело трястись. Ни перед чем он не испытывал настолько сильных чувств. Так обычно говорят про любовь, но это далеко не она. От этого ощущения тошнит, и речь сбивается. Рука об руку с Ним идёт осознание бессилия перед пленителем его тела и разума. Мир застывает, перенимая ту же враждебность, что исходит от Душегуба. Нет чувства сильнее, чем страх, потому что люди не созданы, чтобы быть счастливыми, они рождены для борьбы. — Родной, у меня есть интересная информация для твоего любовника. Перед тем как рассказать о ней, я напомню, что чем больше ты ешь то, что дают тебе во владениях помещиков, тем мои возможности действовать чуть более автономно от тебя растут. И я заметил кое-что интересное в апартаментах Фотографа. Только вот не могу решить, говорить ли ему об этом? Если Джозеф плохо отреагирует, то у нас с тобой будут лишние переживания из-за его величества — характера графа Десолье. — Говори уже. У меня лишние переживания каждый раз, когда ты говоришь со мной, и когда Джозеф рассказывает о том, что ты творил в моём теле, — в вакууме страха Уолтер хватается за долю раздражения, которое он испытывал к нему. — В нашем теле, — поправил он. — У нас нет никаких "ты", есть только "мы" — одно целое. — Молчи, — тихо взмолился Джек. — Ничего из того, что ты делал вместо того, чтобы спать, не избавляло меня от стресса. Я никогда не хотел вставать в металлической вони... — Так мне не говорить о чем-то важном для Десолье? — его собеседник лишь обессиленно опустил руки вниз, выронив помазок, потому он продолжил, не обращая внимания на то, каким должен быть ответ. — У меня без тебя нет органического тела, наркотиком я соткан из божественной материи, и так как меня заинтересовал способ заключения душ в фотографии, я стал заглядывать в его фотографии, меня особенно привлекла та, что была в свежих ртутных парах. — Ближе к делу, я уже выносить тебя не могу, — сказал тот. — Клод запечатан в его детской фотографии. Я уверен, что его брат об этом не знает. — Нужно сказать ему! — другой моментально оживает, почти вскакивая со стула. — Тогда он сольётся с фотомиром и получит то, о чем мечтал всё это вре-... — Он не может. Конкретно с этой фотографией. — Почему? Брат не пускает? — Он бы с радостью пустил, но фото проклято другим типом порчи. Не только фотограф обладает знаниями парапсихологии. Не думаешь, что во время революции кое-кто из так называемых приближённых не хотел предать семейство графов? Кто-то, кто хотел претендовать на наследство вместо близнецов? Думаешь, Клод заболел просто так? — А ещё ты думаешь, что они прокляты оба? Поэтому Джозеф не выходит из своей не имеющей конца меланхолии? — Это уже полноценная депрессия. И алкоголизм, — безжалостно заключил Резник. Раздался стук в дверь. На пороге стоял аристократ, одетый в свободную викторианскую рубашку. — Ну, дерзай. Он мысленно похлопал по плечу своего носителя, прежде чем растворится в сонном тумане. Затем пустота. Рука неуверенно поднялась в пригласительном жесте. Словно голубой яичный желток прокололи вилкой и смешали с белком до однородной массы. Вот такие глаза сверлили его, выражая недоверие. — Что-то случилось? Выглядишь провинившимся. — У меня был тяжёлый разговор с Ним. Дорогие туфли разносили эхо по мало заполненной большой комнате, спотыкаясь о винную бутылку, знакомую ему с недавнего вечера, проведённого вместе. Зелёное стекло откатилось из-под изящной ноги. — Qu'est-ce que c'est que ça, putain (Что это, черт возьми, такое) !? Как долго ты не убирался здесь? Возле кровати были разбросаны бинты и салфетки. Все аксессуары в виде галстуков, колец, перчаток и платков были неаккуратно разбросаны по столу. Граф даже удивился, заприметив во всём этом беспорядочном хаосе карманные часы. Он был строго уверен, что это не более чем элемент стиля, зная о нелюбви их владельца следовать времени. Шкаф вывернут. Фотограф подумал о том, как замечательно, что у его спутника мало одежды. Один пиджак валялся на полу, рубашка на стуле, жилетка под ним. Фрак был скомкан в его кровати, его сумка лежала там же. — Là, c'est vraiment la merde (Вот, это действительно дерьмо)! Глядя на твою грязную комнату, у меня появляется жалостное желание всё тут убрать. — Но ты этого не сделаешь, — Уолтер улыбнулся. Каким-то немыслимым образом находиться в компании аристократа было легко, до недавних пор. Он уже догадался, что тайна, которую он выбрал хранить, будет слегка портить их совместный отдых, как сейчас. А может, лучше действительно рассказать? Джозеф один из немногих, кто ценит в нём честность, а что он сам, что другой Джек, не могли терпеть врать. Потрошитель любил убивать жестокой правдой, а Уолтер — ненавидел, когда его и без того хрупкое восприятие реальности рушится с каждым неправдивым словом. И нужно ли это его дорогому другу? А может хотя бы знание о том, что он с ним рядом, успокоит его? Но разве быть запертым в плёнке навечно не подобно адскому котлу? Знания об этом могут сделать ему только хуже. По ковру ноги тяжело зашагали к расправленной кровати, тело упало на мятые простыни. Он будет молчать до гроба. Жить с маленьким секретом не так уж и тяжело, как говорят. — Эй, его больше здесь нет, так ведь? Calme-toi, mon trésor (успокойся, моё сокровище). Джозеф граф Десолье — хладнокровный, отстранённый, высокомерный. Но почему-то ему удалось сойтись с двумя личностями Сикерта. Причём его диссоциативное расстройство идентичности он не воспринимает за двух разных людей, разделяющих одно тело, упрямо считая, что это всего лишь две грани одной личности. Фотографа в какой-то степени завораживало, что его партнёр может быть настолько разным, и он искренне наслаждался временем, проведённым со всеми этими крайностями. Он влюблен в него во всём, пускай иногда это бывает сложно. Джек очень часто любит брать контроль в неподходящие моменты для Уолтера, как бы тот его ни умолял позволить разделить личный момент с Джозефом. Как сейчас, Потрошитель берет шелковистый локон, обернув его несколько раз вокруг пальца. — Ты такой красивый... — низко шепчет он с нежностью. — Жаль только, что крови в тебе нет, один черный дым. — два янтарных камушка смеялись в драгоценные волосы. Лезвия многозначительно ударились друг о друга с угрожающим скрипом у него за спиной. Диван под ними на секунду скрипнул, когда Джек потянулся лицом к другому плечу, пристраиваясь на нём. Зато в Потрошителе крови было за них двоих, и он надеется, что его любовнику когда-нибудь захочется взять в постель свою саблю. Вещество медленно вычленяло оригинальную идентичность, которая, наоборот, мечтала бороться с Ним и своими пороками, но в месте, где за проявленную жестокость только по головке погладят, оно и не надо. Он может играть голосом сквозь отчаянные крики в желании жить и наслаждаться каждым мигом, но одно будет его беспокоить — одиночество. Его жизненные привычки никак не были совместимы с тем, чтобы связать свою жизнь с кем-то, но, может, у этого правила есть исключение? Дворянина же пьянила та свобода, которой жил Джек. Он был лишён рамок и границ, с ним можно было быть кем угодно. Это был один из немногих людей настолько низкого класса, что смогли завоевать его доверие. Десолье мог сказать даже больше — это был его единственный друг, а все, кто были близки до него, лишь тени. Джеку можно доверить самые мерзкие уголки своей душеньки, и каждый из них будет любезно принят и ни один не отвергнут с отвращением. Не нужно играть в щедрого святошу, достаточно быть тем, кто он есть. И Джозеф отвечает взаимностью, за что ему безмерно предан. Длинные волосы — пышный купол ивы. Фридерик и Антонио в актовом зале исполняли Аве Марию, глухо наполняя звуковое пространство, но Сикерт признавал, что Фотограф играл куда лучше, чем Композитор. Потрошитель приложил два больших пальца к уголкам его губ, слегка приподнимая их, стараясь не повредить ни острыми ногтями, ни смертоносными лезвиями смазливое личико, плавясь в глазах-льдинках. Уж что, что, а лицо его он в жизни не тронет. — Ты знал, что до моего прибытия в поместье меня арестовывали и не один раз? Меня подозревали как в убийствах, так и в том, что я люблю не только женщин. То я сбегал, то мою виновность не могли доказать... Мне многие вопросы морали кажутся глупыми, но призывать к ответственности за секс с партнёрами твоего пола — вообще глупость какая-то! — Он спускает руку к пуговицам рубашки, чтобы на время избавится от нее. Покорный слуга, Джек Потрошитель больше ничего не издает кроме радостных вздохов. Скрипят лезвия, трутся с противным лязгом. Поет какие-то песни о любви для него, вроде как исповедь, а вроде и просто так. Одно тело за такой короткий срок стало изнемогать по другому. — Я чувствую, словно возвращаюсь в то время, когда мы только познакомились... — меланхолично протянул Джозеф. — Ты мне рассказывал тогда не менее интригующие истории. Красноречивый, вежливый джентльмен с бессовестным лицом. Они тогда встретились в купе поезда. Дорога предстояла длинной, им приходилось ночевать вместе в отеле и делать пересадки. Но за то время они успели неплохо сблизиться, ещё не зная на момент поездки, что дорога ведёт их в одно место. Уолтеру удалось неплохо так скрасить скуку Графа, который не любил длительные поездки. Они приятно говорили об искусстве, читали друг другу газеты вслух, даже перед тем как разъехаться на перроне, обменялись книгами, что взяли с собой, думая, что это будет их прощальный подарок друг другу, перед тем как вечером не столкнутся во мрачном коридоре гостиницы. Джозеф всю ночь проторчал в номере спутника, не желая прекращать из разговор ни на минуту, а художник и не был против компании новой музы для новых картин, которая поможет ему не спать, чтобы в нем не проснулось что-то пострашнее. После того как они покинули отель, их дороги разминулись до самого прибытия в поместье Олетус. За столом сидели и другие люди, с которыми 2-0-2 вёл дискуссии, которые остальным явно не нравились. Свечи, еле освещающие их лица, тревожно дрожали маленькими огоньками, пока за окном бушевала гроза, те или иные элементы одежды прибывших были мокрыми. Десолье не слушал, о чём они болтают, лишь сдержанно наблюдал, как все шокировано смотрят на его знакомого, держась в стороне, чтобы не слышать их утомляющих голосов. Когда присутствующие начали расходиться, граф ожидал, что Джек подойдёт к нему и спокойно введёт в курс дела, но он последовал за художником по воску. "Творческие люди обсуждают искусство", — думал он, направляясь к себе в комнату. — Ты главное не думай, что я какой-то там санитар общества, как обо мне говорят. Ничего личного к этим женщинам у меня не было, только искусство, — к Джозефу в комнату врывается Джек — Прости, что я так нагло к тебе без стука, — на лице ни капли вины. — Тебя там сильно прессовали? — с насмешкой спросил дворянин. — Очень, — подмигивает тот. — Готовься наблюдать за тем, как ситуация обернётся в мою пользу, — он подошёл к углу комнаты, противоположному от двери, чтобы развалиться на кушетке, подложив огромную ладонь под голову. Его ноги свисали за её пределами, перевалившись за ограничительный валик. — Ты очень самонадеян. Жду интересного представления от тебя. — Клянусь любовью, верностью и честью, что тебя ждёт хорошее шоу. — Уже дождался. Кто ж знал, что моим приятным спутником окажется серийный убийца. Mais on se vaut bien (но мы друг друга стоим). И ведь не обманул. Вторая личность терпеть не могла, когда её стыдили, и каждый, кто осмеливался это сделать, расплачивался с лихвой. Предаваясь воспоминаниям, француз проходился длинными ногтями по седым волосам теперь уже послушного ребенка, что держал его спину воспалёнными пальцами. Его лицо было залито красной краской, не той, что он размазывает по холсту, а той, что выдаёт его смущение с потрохами. От нежного прикосновения обнаженных тел в посторгазме голова сильно шла кругом. У него за жизнь было много всего. Но по-настоящему по любви? Никогда. До Джозефа никогда. Всегда, когда в такие приятные моменты к ним начинают ломиться и спрашивать, что происходит, то оба в унисон произносят: "А что могут делать два творческих человека за закрытыми дверьми?" И громко смеются, прогоняя незваных гостей. Похоть в руках двух идейных людей — тоже искусство.