Будет больно

Будет больно Гедеон проснулся сегодня необычно поздно — по классике он подрывался рано, еще до того, как все окружающее просыпалось. Последнее время было прохладно, от чего в доме гулял сквозняк из открытых окон. Серое небо, холодный свет из-за штор, поздний подъем. Гедеону казалось все это затишьем перед бурей. Светлое утро, как будто ничего не произошло. Пока — ключевое слово, не произошло. Гедеон поднимается с кровати. Солнечные лучи пробиваются сквозь занавески, создавая мягкие полосы света на полу. Отец уехал, прислуга не отсвечивала, что было странно. Наверное, из-за утренней взбучки отца как раз таки они и не высовывались — убрались, приготовили завтрак, проследили за Габи и тихо отсиживаются. Готье, наверное, давно проснулся, отчего-то подумал Гедеон. Он собрал себя по кусочкам, чтобы спуститься вниз. Быстро умылся, переоделся во что-то более презентабельное и потопал вниз. На первом этаже было тихо. Он проигнорировал еду, направились делать кофе. Вцепился в горячую кружку, будто она была спасательным кругом. Руки слегка обожгло, но это было даже хорошо. Хорошая попытка заставить себя что-то почувствовать. Прикрыл глаза, вдохнул и резко выдохнул. Хитклиф, водрузившись кружкой и телефон, направился в гостиную. Остановился буквально в дверном проеме, заметив Готье, сидевшего на диване и что-то сосредоточенно читавшего: — Привет, — негромко сказал Гедеон, облокачиваясь о дверной косяк. Он редко что-то говорил брату, но именно сейчас, в холодной и пустой тишине, ему хотелось как-то расслабиться. Разбавить ее чем-то. — Доброе утро, — с усмешкой сказал Готье, но смотрел удивлённо. Типо, что?! Гедеон его видит?! — Что это? — он подошел ближе, опустив кружку на стол рядом с какими-то записями и книгой. — А, — Готье немного замялся, — Скэриэл когда-то брал у меня книжку, сделал по ней полный разбор. Я обещал прочитать, но… — Вы поссорились и ты от обиды забил, — заключил Гедеон. Готье лишь согласно кивнул. Они действительно повздорили. Несильно, но ощутимо. Опять из-за хуевого характера Лоу. Из-за его лжи. Из-за… да много из-за чего. Накипело. Готье вообще до сих пор не годует. Гедеон, между прочим, потом выслушивал Скэриэла, а не его! Какого-то Лоу, а не своего брата! После тренировки на вопрос «почему ты такой помятый?» Скэр ответил: «Да там… с Готи…». А узнал Готье об этом вообще от Оскара. Гедеон подцепил один из листиков. Обычный тетрадный лист с непонятными каракулями — Скэр писал очень быстро и непонятно. Гедеон столько тыкал его из-за этого, но все равно то, что никак не касалось академии, выглядело так, словно писал псих-пятилетка. Сверху красовалась надпись «Ван Гог» и нарисован кривой человечек с бутылкой (Гедеон решил, что это алкоголь) и кисточкой. От него в разные стороны тянулись линии с выписанными мыслями, цитатами и небольшими иллюстрациями. Под одной из таких Гедеон начал разбирать слова. «Ван Гог — это непрекращающаяся борьба с внутренними демонами. Его жажда жизни проявляется в ярких цветах и экспрессивных формах, которые он использует в своих картинах. Но за этой жизнеутверждающей энергией скрывается глубокая депрессия и чувство одиночества.» Рядом с этим небольшой плагиат картины «Подсолнухи». Следующим было: «Ван Гог, вообще-то, видел мир желтым не из-за того, что был психом, а потому, что у него была ксанатопсия — результат смешивания психотропных препаратов и абсента. Изменение цветовосприятия, поэтому желтый — не ошибка, а проклятие ;).» Гедеон усмехнулся. Очень в духе Скэра прокритиковать все, что существует. Готье украдкой толк смотрел в этот же лист и легонько улыбался. «Ван Гог был сплошной болью. Несмотря на все стремления к счастью и самовыражению он так и не смог найти гармонию ни в жизни, ни в искусстве. Его трагическая судьба — напоминание: поддерживать тех, кто борется с внутренними конфликтами — неотъемлемая часть их спасения. Очень легко можно потерять человека, чья душа полна страсти.» Гедеон замер. Здесь не было рисунка, лишь сухой текст. Последнее предложение будто бы душило. «В конечном итоге, жажда жизни может привести к величию, но также и к глубокому разочарованию, если не найти понимания и поддержки в этом мире.» От этого абзаца тянулась стрелочка к небольшой рамке, где совсем маленькими буквами было написано: «я хочу жить, Готи, счастливо жить». И улыбающийся смайлик с корявой рожицей. Но смешным это не выглядело. Не выглядело даже попыткой разбавить ситуацию. Гедеон не понял, к чему это. Да, жажда жизни — это про Лоу, но с чего такое откровение? Готье вырвал лист из рук, поднося ближе к себе. В дверь позвонили. Братья переглянулись. Готье сжимал в руках лист, хмурясь. — Я открою, — кинул Гедеон и поднялся. Это точно не Скэриэл. Они с Готье не говорили недели две, Гедеон в последний раз сказал ему не доебываться — слишком много Лоу доставал его в тот день. Но он же не имел ввиду пропасть на больше, чем неделю, и не появляться в академии? Гедеон открыл дверь. — Давно не виделись, — хриплым и до боли усталым голосом проговорил человек перед ним. Гедеон чуть нахмурился, но потом узнал в фигуре Батлера. — Джером? — Готье подошел из-за спины, смотря на того через плечо брата, — где Скэр? — Что тебе надо? — грубо проворчал Гедеон. Готье слегка толкнул его локтем. — Ничего, — он прикрыл глаза. Гедеон плохо видел его лицо из-под капюшона кофты, но отчетливо ощущал эмоции. Что-то было не так, — я… Он закусил губу. Младший Хитклиф немного отпрянул от брата, непонимающе хмурясь. Джером сделал шаг вперед и достал из кармана пожелтевшую записку. Его рука дрожала, и он знал, что каждое слово будет как нож в сердце Гедеона. И Готье тоже. — Это от Скэриэла, — тихо-тихо произнес он с трудом, — он просил тебе передать, — его голос сорвался на надрывный шепот. Гедеон поднял ошалевшие глаза на его лицо. Батлер предательски скривился в страдальческой гримасе. Зажмурил глаза, прикусив губу. Но даже так слезы одинокой дорожкой текли по щекам. Гедеону стало страшно. — Ничего не случилось, — он горько, почти истерично улыбнулся, — Скэриэл, он… — Джером замялся, — уехал. Он так скучал по Эдварду… я почти рад, что они встретятся. Джером знал, что правда о том, что Лоу старший никуда не уехал, Хитклифам известна. Он просто не мог произнести «умер». Гедеон застыл на месте. — Джером, ты… — Не надо, — он сильно замотал головой, — не надо. Просто… забери и все. И прочитай, пожалуйста. Он очень просил тебя это сделать. Батлер сделал несколько шагов назад, затем сорвался прочь. Готье за спиной уже не маячил — Гедеон даже понятия не имел, слышал ли тот обо всем сказанном. Хитклиф закрыл дверь только через несколько минут, скованный дрожью. Нет. Это все бред. Возвращается в гостиную, опускаясь на пол у камина. В затемненной комнате сложенный листок кажется всего лишь какой-то частью тех, что где-то читал некоторое время назад, про Ван Гога. Окоченевшими в момент руками он разворачивает записку. «Мой самый лучший и сильный наставник Гедеон, Я не знаю, придется ли тебе когда-нибудь прочитать эти строки. Хотелось бы верить, что, вообще-то, нет, но… перестрахуюсь. Спасибо за все, чему ты меня научил в академии. Ты, хоть и такой злюка, был настоящим наставником, и я всегда восхищался тобой. Ты был идеалом, к которому я стремился. Как бы это не было ванильно, я какое-то время часто думал о том, каким бы я стал, если бы рос рядом с тобой. Возможно, я бы лучше понимал не только себя, но и мир вокруг. Знаешь, ты очень похож на Эдварда. В тебе есть что-то такое, что всегда напоминало мне о нем. Я искренне жалею, что причиняю боль Готье, тебе и всем окружающим. Я не хотел бы быть источником страданий для тех, к кому что-то испытываю. Я не уверен, когда Джерому придется отдать это письмо тебе. Хотелось бы, чтобы никогда, но все мы смертны. Мне действительно жаль. Я надеюсь, что ты будешь счастлив. И Готье будет. Малышка Габи и Джером тоже — они заслуживают быть самыми счастливыми на свете. Спасибо тебе за все, правда. И прости, если ты всё-таки держишь это в руках. Просто помни, какой я говнюк :) и не расстраивайся. Братом больше, братом меньше!! С привеликим уважением, Скэриэл» В голове — пустота. Гедеон смотрит в окно, и мир за стеклом кажется таким же ярким и живым, как всегда, но внутри разразилась буря. За звоном в ушах и пеленой перед глазами, он даже не замечает, как до боли сжимает письмо в руках. Нет, нет, нет. Это же Скэриэл. Того как не пытайся, все равно выживет. Гедеон, словно остервеневший хватает телефон, заходя в чат с Лоу. Тот был в сети шесть дней назад. Нет. Гедеон дрожащими руками быстро печатает и никак не может остановиться: — Скэриэл, ты идиот. — Ты блять живучее любой твари. — Нет. — Блядский Лоу. — Я был уверен, что у нас ещё будет время, чтобы сказать всё, что не успели. — А это много. Я бы многое хотел сказать, Лоу. — Я… Гедеону кажется, что сейчас несносный Скэриэл зайдет в сеть, проклиная Гедеона за такой поток смсок с непонятным содержанием. Гедеон даже готов выглядеть идиотом, лишь бы это оказалось тупой шуткой. Но никто не заходил и, тем более, не пишет. — Я чувствую себя потерянным, Скэр. И это жесткая правда. Его слова звучат в голове, как мелодия, которую нельзя забыть. Каждая шутка, каждый взгляд — всё это теперь напоминает о том, что осталось несказанным. Гедеон мерещится, как Скэриэл смеется, как его глаза светились, когда он делился своими мечтами. — Мне жаль, что я не сказал тебе: «Ты важен для меня». Гедеон откидывает телефон, пытаясь в голове собрать слова, которые так и не успел произнести. Они застряли где-то между сердцем и губами, не находя выхода. Потеря — это не просто отсутствие человека. Это пустота, которую невозможно заполнить ничем другим. Гедеону кажется, что потерять маму было не так больно. И от этого еще хуже. Он осознает, что не может вернуть время назад. Что уже не скажет Лоу ни-че-го. Что Оскар больше не потреплет его по волосам, говоря какой Скэриэл мелкий и гадкий. Гедеон клянется, что будет говорить близким о своих чувствах, чтобы не допустить этой тишины снова.