Ключевой день

Минхо и Джисон дружат сколько себя помнят. Кажется, они прошли все: учебу Джисона за границей, армию Минхо и даже ссоры из-за девушек, которые, честно, не стоили всего этого. Но кое к чему они не были готовы. Минхо любит проводить время с Джисоном. Они могут до утра играть в компьютерные игры на совместных ночевках и часами смотреть аниме, вкусы на которое удивительным образом совпадали. Хотя порой Минхо бывает довольно прилипчив, когда ночью прижимается к Джисону ближе и закидывает свою ногу на бедро, или, когда ни с того ни с сего обнимает со спины и нюхает волосы, что пахли шампунем, который он стащил у матери. Несмотря на это Джисон тоже любит проводить время с Минхо. Особенно ему нравится часть, когда поздним вечером они сидят на полу и делятся чем-то очень личным. В основном это делал сам Джисон, рассказывая про одолевающую тревожность или ссоры с родителями, с которыми он живет, в то время как Минхо крепко держал его за руку и сочувствующе смотрел. Хан знал, что его друг плох в поддержке и подборе правильных слов в нужный момент, но ему это и не было нужно. Просто быть рядом и слушать было достаточно. Но, вероятно, самым любимым их занятием являются прогулки. Спонтанные, но ставшие традицией. Они служили и актом поддержки, например, когда Джисона уволили с работы, и возможностью поделиться чем-то очень значимым и вдохновляющим. Хотя, если так подумать, у них могло и не быть особого повода. Минхо мог предложить прогуляться, когда на улице стояла превосходная погода, а еще мог ответить предложением проводить Джисона до ближайшего супермаркета, потому как тот боится темноты и стаи собак, которая развелась на районе. Минхо вообще-то не смелый, но, когда рядом лучший друг, все остальное перестает иметь значение. С их прогулками было связано еще одно событие. Неизменно каждая из них заканчивалась походом в круглосуточный, где можно было взять сырный рамен и согреться, когда на улицах уже взяла свое ночная прохлада. Они могли даже ничего не говорить — просто смотреть в окно и следить за прохожими, бродячими котами или падающими каплями дождя. Этот момент все равно был их. Ключевой день №1. Минхо уже бежал к дому младшего после одного лишь намека на прогулку. Ему не нужен был громкий повод, чтобы встретиться, потому что любое упоминание чего-то, что не представляется возможным обсудить в переписке, — достаточно. Джисон светился, когда, эмоционально жестикулируя, рассказывал о чем-то, что по меньшей мере должно быть новостью о выигранных десяти миллионах вон. Или, может, о том, как он случайно встретил знаменитость в Тэгу. Прохожие могли подумать и о других значительных поводах быть таким громким и светящимся, но все было куда прозаичнее. Джисон — человек простой. Его действительно можно удивить или расстроить абсолютно любой вещью в этом мире. Поэтому в этот раз с сияющими глазами и улыбкой на пол лица он рассказывал о новой видеоигре, которую ждал два года и в которую «они обязательно должны сыграть в ближайшее время». Минхо, честно, пытался слушать и делал это успешно первые минут так пять, но потом все его внимание было захвачено другим. Он не мог перестать смотреть в зрачки-бусинки, в которых словно плескались задорные огоньки, или не мог не думать о милой родинке-крошке на очаровательных плюшевых щеках. Вероятно, это не то, что должно было происходить, но мозг отказывался делать что-либо, кроме как смотреть, смотреть, смотреть… Из блуждающих мыслей Минхо вывел недоуменно-расстроенный взгляд и вопрос, который, по-видимому, уже повторялся не в первый раз: — Ты не слушаешь меня? Минхо не любил врать, особенно Джисону, но видеть друга расстроенным было слишком болезненно для его сердца, поэтому он ответил: — Я просто думаю о нашей следующей ночевке, — частично это была правда. Ответ достаточно удовлетворил Джисона, и он сразу начал говорить о том, что «можно было бы заказать пиццу, или лучше приготовить что-то самим, а еще накупить много газировки, чтобы почти лопнуть, или...». Дальше Минхо опять теряется, предпочитая наслаждаться тем, с каким воодушевлением его дорогой друг рассказывает о долгожданной совместной ночи. И неважно, что последний раз они устраивали ее на съемной квартире Минхо на прошлой неделе. Кажется, Ли слишком слаб. Он не может не потакать любым капризам Джисона, если это делает его счастливым хотя бы на долю процента. Ключевой день №2. В комнате пахло сладким попкорном, остывшей пиццей и Джисоном. Каждый человек имел свой природный запах. У Джисона это была смесь чего-то свежего, мягкого, домашнего. Он пах покоем. Вероятно, поэтому Минхо так любил быть ближе — чтобы вдыхать и ощущать умиротворение в хаосе взрослой жизни. Уже прошел почти час, как они позабыли о дораме на экране ноутбука. Почти как час персонажей, разыгрывающих очередную драму с интригами и слезами, заменил заразительный, громкий смех. Джисон, растрепанный и с горящей от постоянного хохота кожей на щеках, сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. Минхо лежал на животе поперек матраса, свесив голову вниз, и кидал в него зефирками, старательно промахиваясь. Все только ради того, чтобы еще раз услышать это удивительное легкое «эй!», переходящее в смех. Он не знал, как описать состояние, в которое погрузился. Оно было странным и в то же время до боли знакомым — как будто вернулся туда, где никогда не было боли, тревоги, давления, необходимости принимать решения. Как будто снова оказался в том времени, когда можно не брать трубку, не читать письма, не думать, что будет завтра. Все исчезало. Вся серьезность и взрослость померкла, возвращая его в беззаботные подростковые годы. Минхо перевернулся на спину и замолчал, глядя в потолок. Он слушал, как Джисон продолжает говорить: о какой-то игре; о пересдаче экзамена; о девчонке из кафе, которая отказала ему; о матери, с которой снова вышел конфликт. Но голос его не звучал печально. Он звучал освобожденно. И, может быть, даже немного счастливо. Минхо украдкой посмотрел на него. Уголки губ Джисона были приподняты, взгляд светился, и, несмотря на усталость, он весь словно дышал легкостью. И осознание того, что, несмотря на весь бардак в жизни, Джисон счастлив именно в этот момент, в его квартире, с ним, делало Минхо еще воодушевленее, особеннее, значительнее. Что-то в груди зацвело. Это чувство было щекочущее, будто кто-то едва заметно провел пальцем по ребрам. С каждым новым вздохом он ощущал весну внутри себя. Ощущал тонкие, но упрямые подснежники; ощущал первые лучи солнца после долгой зимы; ощущал цветение сакуры и пение птиц. Это чувство не жгло и не тревожило, но отчего-то захотелось прижать ладонь к груди, будто там, внутри, нечто мягкое и неуловимое начало двигаться. Минхо не нравилось, что это чувство не поддается объяснению. Он даже не знал, хорошее ли оно. Но страннее всего было то, что это чувство не пугало, не требовало немедленно разобраться, оно просто тихо и спокойно жило. Минхо даже подумал, что давно знал его, но только сейчас заметил. Он предпочел бы его не анализировать. Не здесь и не сейчас. Особенно не под этот ленивый смех Джисона, не под уютный беспорядок вокруг, не тогда, когда все вокруг было таким правильным. Он скинул с себя внутреннее напряжение, как школьники скидывают тяжелый рюкзак после учебного дня, и вернулся в реальность. Рука Минхо дотянулась до макушки и потрепала по волосам. Это был привычный жест, шутливый, мягкий. И когда Джисон повернул к нему голову, они встретились глазами, и Минхо показалось, будто все вокруг застыло. Застыло, как в самых клишированных мелодрамах или манге, которую он читал по ночам. Это было на секунду, даже меньше, но этот момент хотелось сохранить и оставить на повторе, как самую заезженную пластинку. Момент не был романтическим. Это был скорее спасательный круг. Тот взгляд, что он запечатлел будто означал обещание, что все будет хорошо. Или, может быть, уже было. Минхо улыбнулся. Джисон улыбнулся в ответ. Безмолвно. Минхо вдруг осознал, как внутри него затихло. Все внутренние бури, шум мыслей, напоминания о незавершенных делах, ссорах, незакрытых вопросах — все ушло. Все растворилось в этом вечере, где не было никого, кроме них двоих. Он знал, что все это ненадолго. Завтра снова будет утро, снова дела, снова грубая реальность, но сейчас он просто хотел замедлить момент. Он хотел остаться здесь. С Джисоном, который ел попкорн из коробки, как будто это был его последний ужин, который вытирал глаза от смеха и при этом говорил: «Ну, ладно, не так уж и смешно!», а потом снова громко смеялся, вероятно, раздражая всех соседей. Хотел остаться в этой комнате, где свет лампы казался мягче, чем обычно, а одеяло на кровати — теплее. Где можно было не быть взрослым и серьезным. Где можно было быть собой. Они уже взрослые. У них разные заботы, разные ритмы жизни, работа, ссоры с родителями, экзамены, одиночество, встречи и расставания. Минхо вдруг подумал, как странно, что, несмотря на все это, они все еще тут. Вместе. Они смеются, как подростки, делают все то же самое, что десять лет назад. И это не казалось глупым — это казалось правильным. — Эй, — пробормотал Джисон, когда за окном стемнело до конца. — Давай ложиться, а то ты опять заснешь на всей кровати, а мне оставишь десять сантиметров у стены. — Ты такой капризный, — фыркнул Минхо, хотя и понимал, что его друг прав. Джисон резво поднялся с пола и уже через минуту исчез в ванной. Оставшись один в полутемной комнате, Минхо впервые за вечер почувствовал тишину. Она была почти как пустота, как одиночество. Это не было пугающе, но было некомфортно, в какой-то мере печально. Он посмотрел на тени на потолке и подумал, как быстро все заканчивается. Хорошие моменты — особенно быстро. Вот только что они смеялись, а теперь он лежит в темноте и слушает, как капает вода в ванной и шуршит полотенце. Когда Джисон вышел, волосы его были слегка растрепаны, на лбу оставалась влага. Он что-то тихо мурлыкал себе под нос — может, песню, может, мысли — и, даже когда Минхо окликнул его, не ответил. Просто шел вперед задумчивый. И в следующую секунду, споткнувшись о какой-то угол или вещь, упал прямо на кровать, придавив плечо Минхо. Тот только хмыкнул, но не отстранился. Наоборот — обнял, как ни в чем не бывало. — Ты чего? — буркнул Джисон, явно собираясь встать, но Минхо не дал, крепче сжимая чужую спину. — Лежи, — только и сказал он, бессознательно уткнувшись носом в ключицу. — Мне нормально. — Странный ты, — тихо сказал Джисон. Минхо замер. Не потому что было обидно, нет. Просто... Странно? Почему странно? Что именно? Почему быть рядом — странно? Он отпустил. Джисон перекатился на свою половину кровати и буквально через несколько минут задышал ровнее, спокойнее — заснул. Минхо лежал, не двигаясь, и пытался понять, почему ему стало холодно. Холод был не физический, а метафорический. Наверное, потому что он опять думал слишком много. Хотя ничего странного он не делал. Обнять друга — не странно. Они же часто так делали в детстве, потом в подростковом возрасте и даже недавно, когда Джисону было плохо, Минхо держал его за руку. Почему сейчас все ощущается иначе? Он боялся, что однажды любое его движение — искреннее, теплое, рефлекторное — внезапно станет казаться лишним. Минхо знал, Джисон не вложил в фразу ничего плохого, может даже сказал на автомате, но именно от этого было хуже. Значит для Хана это действительно немного странно — лежать рядом, позволять обнимать себя. Он смотрел в темноту, туда, где, как он знал, должен быть профиль Джисона. Его ресницы, дрожащие во сне, приоткрытые губы, теплое дыхание. Он не видел этого, но представлял. И почему-то этого было достаточно. Достаточно, чтобы сердце билось ровно, а дышать было легче. Минхо очень хотелось не засыпать. Он чувствовал, как глаза закрываются, но боролся. Он не хотел терять этот день. Даже если Джисон уже спит. Даже если комната полна тишины, а экран давно погас. Все равно — это был их день. И он не хотел, чтобы он заканчивался. Пусть еще чуть-чуть. Он слабо потянулся в сторону, где лежал Джисон, но не с целью прикоснуться, а просто чтобы быть чуточку ближе. Веки стали слишком тяжелыми, а тело почти невесомым. Он сделал последний вдох и неслышно прошептал: — Мне нормально. И уснул. Ключевой день №3. Все началось с глупости, как и многие их самые запоминающиеся моменты. Минхо сидел на диване, облокотившись на спинку, и выбирал музыку, когда Джисон внезапно ткнул его телефоном в лицо: — Улыбнись. Через секунду послышался щелчок — затвор камеры. — Что ты... — Минхо не успел договорить, как тот уже включил фронтальную камеру и сделал еще одно фото, на этот раз с ними обоими. — Это для памяти, — пояснил Джисон с невозмутимым видом, как будто они были на выпускном, а не в пижамах с засаленными волосами. Минхо фыркнул, вырвал телефон из его рук и начал в ответ снимать Джисона, намеренно ловя самые нелепые ракурсы: — Вот это — для шантажа. — Эй! Удали! — Джисон попытался выхватить телефон, но Минхо встал и увернулся. Один снимок вышел особенно забавным. На нем Джисон закатил глаза, приоткрыл рот и выглядел так, будто спорил с воздухом. — Это шедевр, — с благоговением сказал Минхо, рассматривая кадр. — Это кошмар. Удали, пожалуйста, я прошу, — в голосе Джисона звучала смесь смеха и ужаса. — У меня там лицо, как у упавшей груши. — Именно поэтому я его сохраню. Он не шутил. Минхо не просто сохранил — он поставил это фото на заставку. Причем не как шутку. Хотел сначала, да, но что-то в этом снимке казалось ему настоящим. Никаких поз, фильтров, выстроенных углов. Просто Джисон в моменте. Смешной, живой, совершенно неидеальный. И почему-то именно таким Минхо захотел его видеть каждый день. Сначала он не придавал этому значения, но потом заметил, что стал чаще брать телефон в руки. Проверить время, посмотреть погоду, прочитать уведомление, которое можно было проигнорировать. Все что угодно, лишь бы мельком увидеть экран. Увидеть Джисона. Он пытался себе объяснить, что это привычка, что экран сам включается, когда поднимаешь телефон, что просто скучно, но каждый раз, когда взгляд цеплялся за ту дурацкую фотографию, в груди что-то мягко двигалось, а уголки губ тянулись вверх сами по себе. Может, это была слабость, а может, злая шутка над самим собой, но с каждым разом он все больше понимал, что ему действительно нравится этот Джисон. Не собранный, не вежливо кивающий, когда слушает, не сдержанно улыбающийся, чтобы не показаться слишком эмоциональным. А тот, что корчит рожицы и смеется, не беспокоясь о покое соседей. Минхо мог видеть его таким — неидеальным. Но хотелось чаще, больше, дольше. Хотелось, чтобы он никогда не сдерживался, чтобы и остальные узнали эту его идеально неидеальную сторону. Хотелось, чтобы таким его знал только Минхо, потому что это почти лично, интимно. И хотя Джисону не нравился кадр, для Минхо он был прекрасен. Он не считал его смешным или нелепым, как могло показаться, он считал его красивым. Не кадр, а Джисон. Первое время хотелось отмахнуться от этой мысли, потому что она была слишком честной. Он пытался убедить себя, что это просто эстетика момента, просто теплая ассоциация, просто благодарность за близость и доверие. Ну с кем не бывает? Бывает. Бывает, когда твой лучший друг внезапно оказывается на фоне темной кухни единственным источником света в твоем дне. Он говорил себе, что ему просто нравится видеть Джисона счастливым, раскованным, живым. Что это просто редкий кадр, как пойманный солнечный луч. Что дело не в самом человеке, а в ощущении, которое с ним приходит, но чем больше он пытался это разложить по полочкам, тем больше все спутывалось. Ответов не находилось, почему вдруг его захватило странное, почти жгучее желание не делиться этим кадром ни с кем. И этим Джисоном тоже. Это было, наверное, немного эгоистично. Но разве он просил себя быть честным до конца? Однажды, стоя на кухне с чашкой кофе, он поймал себя на том, что уже четвертый раз подряд нажимает кнопку блокировки, чтобы экран снова засветился. — Это уже болезнь, — пробормотал он, но не выключил. Он просто еще немного постоял и посмотрел на Джисона, улыбающегося в своей странной гримасе, того, кто доверяет ему увидеть себя настоящего, и вдруг подумал: «Если бы он знал, что я не удалил... что я все еще смотрю…» Минхо быстро выключил экран и спрятал телефон в карман, но уже через пару минут снова достал. Просто посмотреть, сколько времени, и увидеть его. Ключевой день №4. Джисон часто в шутку называл Минхо помешанным. Вероятно, так и было. У него был чувствительный нос, поэтому он всегда обращал внимание на всякие запахи. И пока одни коллекционировали альбомы, пластинки и марки, он собирал свою собственную коллекцию запахов. У него в квартире всегда был большой выбор ароматизаторов, свечей, одеколонов и даже освежителей воздуха. Над последним Джисон не раз подшучивал, но Минхо не обижался. Он принял себя таким, какой он есть. Запахи сопровождали его всегда, как и всех людей в целом, но для Минхо это было совершенно на ином уровне. Он ассоциировал их с событиями, музыкой, людьми и настроением, тщательно подбирая очередной аромат, который наилучшим образом сочетался бы с тем, что у него на душе. Минхо давно понял, что запах Джисона ассоциировался у него с домашним уютом и спокойствием. Он успокаивал его тревогу и возвращал в беззаботное время. И только стоило ему учуять знакомый запах, тактильность возрастала в сто крат, и он уже лез с объятиями, дабы скорее вдохнуть его. Да, Минхо помешанный, но вы не можете его осуждать. Он просто хочет еще один запах в коллекцию. В один день ему удается добиться своего. Во время очередной прогулки они заболтались и не заметили, как за окном перевалила глубокая ночь с плотными облаками и свистящим ветром. Погода совсем не радовала своей переменчивостью. Только они переступили порог круглосуточного магазина, как их окатило ледяным порывом, заставляя сотни мурашек пробежаться по всему телу. Минхо поежился, жалея, что не посмотрел прогноз погоды перед выходом и надел одну лишь футболку. Джисон оказался куда предусмотрительнее, а, возможно, на руку сыграла его мерзлячесть. Поверх футболки у него была объемная толстовка, в которой его худое тело утонуло. — Возьми, — ни секунды не думая после того, как заметил поежившегося Минхо, он начал стягивать свою кофту. — Не нужно, все нормально, — старший попытался его остановить, но это было бесполезно, потому что уже через несколько секунд Джисон протягивал вещь. Минхо почувствовал неловкость, оставляя друга без верхней одежды, однако, как тот правильно заметил, до его дома пешком было около пяти минут — он бы просто не успел замерзнуть. В отличие от того же Минхо, дом которого находился на приличном расстоянии. Однако даже в такой ситуации он переживал за свое здоровье меньше, чем за здоровье Джисона, который имел более слабый иммунитет, чем он. Минхо быстро натянул толстовку и почувствовал остаточное тепло, которое когда-то принадлежало его другу, мягкий мех, приятный к телу, и смесь запахов, которые хотелось разложить на простые составляющие. Среди них был и терпкий аромат дорогой туалетной воды, подаренной на день рождения, и сладкие нотки фруктового геля для душа, и еле уловимый запах тела. Тот естественный запах, который принадлежал Джисону и не был похож ни на что другое в этом мире. На обратном пути до дома Минхо не мог перестать думать о том, какой жест сделали по отношению к нему. О нем позаботились, даже несмотря на протесты, отдали свою кофту, грозясь самому замерзнуть. И это грело куда больше, чем теплая, мягкая кофта. Размышляя о том, что он похож на школьницу, которой красивый мальчик одолжил свою толстовку, его щеки загорелись и порозовели от детского смущения. Но это было приятное смущение. Его не смущали ассоциации, не смущало и то, с кем они были связаны. Они ведь друзья, лучшие друзья. Будучи уже дома, где тепло и спокойно, Минхо не спешит снимать вещь. Носить одежду на два размера больше — не его стиль, однако парень крутится напротив зеркала и отмечает, что ему идет эта вещь. Эта мысль настолько въедается в сознание, что он со стыдом признает, что не хочет ее отдавать. Минхо ощущает, будто объемная ткань обнимает его, укутывает не только размером, но и запахом, который кружит голову и оседает в легких. Он оставил на себе толстовку, даже когда собрался спать. И хотя врать самому себе глупо, но он делает это, пытаясь оправдать поступок. «Просто приятный одеколон» — говорил он себе, прижав край рукава к носу. «Просто чувствую безопасность» — шептал он, представляя перед собой дорогого друга. Он носил ее каждый день, будь то дома или на работе, где к его счастью был свободный дресс-код. Он ощущал простую толстовку броней, защитным слоем. Когда Джисон поинтересовался, когда он собирается ее вернуть, Минхо неумело солгал, но избежал дальнейших расспросов. После этого он долго лежал в кровати, глядя в потолок, и чувствовал себя ужасно. Потому что не хотел возвращать. Потому что врать плохо. Но и отдать значило бы лишиться чего-то важного, чего-то, что он не мог описать словами. С каждым днем запах слабел. Становился не таким насыщенным, менее узнаваемым. Минхо это замечал сразу, и это невыносимо расстраивало его. Ткань предательски хранила только его собственный запах. Он даже однажды задумался: а нельзя ли купить такой же гель для душа, такую же туалетную воду? Вдруг получится «воссоздать»? Но потом понял — дело не в запахах, дело в человеке. Ткань без него — это просто ткань. Тем не менее, он не был готов отдать ее. Еще нет. Ключевой день №5. День рождения старого друга Минхо проходил в небольшой, но уютной квартире, переполненной воздушными шарами, смехом и закусками на пластиковых тарелках. Было много знакомых лиц, с кем он когда-то учился, работал или просто пересекался в одних кругах. А еще было шумно, немного душно и почти весело. Почти, потому что все сидели парами. Минхо не чувствовал себя одиноким, потому что все еще общался со всеми подряд и смеялся над какими-то историями, но, возможно, он немного завидовал. И хотя вокруг были и одиночки, почему-то внимание цеплялось именно за парочки. Глядя на то, как кто-то держался за руки, кто-то подливал друг другу вино, кто-то шептал на ухо что-то очень интимное, что щеки горели, он ощущал отсутствие кого-то очень важного рядом. Он уже не первый раз замечал за собой: в такие моменты хочется не просто компании, а близости. Он машинально потянулся за бокалом, отпил, оглядел комнату и вдруг представил, как кто-то подходит к нему сзади и обнимает за талию. Не крепко, а лениво, будто по привычке. Он представил тихий смех рядом с ухом, теплую ладонь, переплетающуюся с его пальцами, и губы — мягкие, касающиеся плеча. Не жадно, а будто между прочим. Так, как делают те, кто давно вместе. Его лицо вспыхнуло, потому что в этом образе внезапно и совершенно четко возник один конкретный человек. Джисон. Минхо тут же напрягся. «С ума сошел», — подумал он и нахмурился. — «Ты просто хочешь романтики, вот и все.». Он попытался переключиться, но мысль уже забралась слишком глубоко. И дело было не в том, что он представлял Джисона, а в том, что это не казалось неправильным. Только невозможным. Минхо оперся на подлокотник и машинально потянулся за телефоном. Экран загорелся, и лицо Джисона снова заставило его улыбнуться. «Вот бы он был тут», — неожиданно подумал Минхо. Не для поцелуев, не для того, чтобы держать за руку. Просто чтобы быть рядом. Потому что с ним легче дышать. С ним не чувствуешь себя отдельно от всех. С ним не нужно ничего изображать. Он убрал телефон обратно и смотрел в одну точку, прислушиваясь к гулу голосов. Минхо скучал. Без Джисона этот вечер был не просто одиноким — он был пустым. После осознания, что дело было вовсе не в парах или, по крайней мере, не до конца, он встал и вышел на балкон. Пришлось притвориться перед остальными, что хочется подышать свежим воздухом, не пропитанным десятком различных ароматов духов и алкоголем. На самом деле, ему хотелось спрятаться ото всех, от чужих разговоров и даже от пустоты внутри, которую внезапно стало некомфортно игнорировать. Он достал телефон из заднего кармана брюк и провел пальцем по экрану, чтобы снова оказаться лицом к лицу с Джисоном. Даже сейчас это фото казалось живым. Минхо открыл мессенджер и машинально набрал: «что делаешь?» Он не спешил отправлять. Долгий взгляд задержался над буквами и мигающим курсором, а палец завис над кнопкой отправки, но, в конце концов, передумал и стер. Он написал снова: «не спишь?» — удалил. «скучно тут» — снова стер. Его начинала раздражать собственная нерешительность, которой прежде не наблюдалось по отношению к своему лучшему другу. В итоге он решил вернуться к первому сообщению, которое было самым нейтральным, что он смог придумать. Через несколько секунд ответа не поступило, и Минхо понял, что глупо рассчитывать на это так скоро. Джисон мог быть занят, спать, играть или просто не увидеть сообщение, но это не помешало странному, необъяснимому чувству внутри разрастаться. Это было похоже на смесь раздражения на себя, тревоги и даже грусти. Минхо прикусил губу и убрал телефон в карман. Зачем он вообще написал? Чтобы что? Услышать что-нибудь в ответ, почувствовать, будто он не один? Как ребенок, тянущийся к маме за руку, когда ему страшно? Он вздохнул и уткнулся лбом в холодную металлическую раму. Это было унизительно. Не так, чтобы прям совсем, но что-то в этой тяге было невыносимо уязвимым. Как будто он признал: ему нужен кто-то. Конкретный кто-то. — Дрянь, — прошептал он себе под нос. Джисон все еще не отвечал, но все же Минхо достал телефон снова. Не для нового сообщения, а просто чтобы глянуть на экран. Пусть даже не отвечает, так хотя бы будет здесь в виде глупой заставки на экране мобильника. Хоть как-то. Он посмотрел на фото и еле заметно улыбнулся. В ту секунду на экране неожиданно загорелось уведомление, от которого Минхо чуть не выронил телефон. Сообщение от Джисона. «только пришел домой. ты где?» Минхо сжал губы, на секунду прижав телефон к груди, прежде чем ответить: «на дне рождения. скучно. тут все по парам.» Он почти сразу пожалел о формулировке. Не слишком ли откровенно? Не жалоба ли это? Он ведь не просит утешения. Просто хотел, чтобы Джисон знал, чтобы вспомнил о нем, хоть на секунду. Ответ пришел быстро: «хочешь убежать?» «я не ложился еще. если что» Минхо не ответил сразу, немигающим взглядом глядя на экран. Это было почти приглашением, почти предложением, почти касанием через текст, и оно было таким теплым. Он печатал медленно, хотя знал ответ с первой секунды: «я приеду. если не против» «не против. приходи» Слово было простым, почти будничным, но Минхо будто выдохнул, будто только сейчас снова почувствовал, что все нормально, что он не потерян, не чужой, не лишний. Он не стал прощаться с хозяином вечеринки — просто накинул куртку, вышел и вызвал такси. И пока ехал сквозь ночной город, глядя на окна, полные света, он держал телефон в руках. В то время, как такси мчало его сквозь липкую, ночную, пахнущую влажным асфальтом тишину, он держал телефон в руках. Не чтобы писать, а чтобы это «приходи» все еще было рядом. Чтобы чувствовать себя нужным. Ключевой день №6. На кухне пахло молоком, ванилью и корицей. Что-то в духовке, судя по всему, просило пощады, но ни Джисон, ни Минхо не спешили его спасать. Просторное помещение было залито теплым светом ламп, на столе громоздились миски, лопатки, открытая пачка муки, в которой кто-то явно не знал меры, и распечатанный наполовину заляпанный рецепт. — Так, погоди, в рецепте написано «две столовые ложки», а ты сколько добавил? — спросил Минхо, прищурившись и глядя на миску. — Эм… Я думал, «две» — это типа метафора. Ну, знаешь… На глаз. — Ты добавил туда почти треть пакета, — сухо сообщил Минхо, но не удержался от улыбки. Джисон стоял посреди кухни, весь в муке — на футболке, на руках, даже в волосах. Он посмотрел на себя через экран телефона и выразительно скривился. — Блин, — вдруг пробормотал Джисон и отступил назад, морща нос. — Я, кажется, по уши в муке. Минхо рассмеялся такому обороту речи. Хан и правда был не самым аккуратным, особенно когда дело касалось готовки. Минхо заметил, как его щека тоже была заляпана. Белое пятно на щеке было едва заметно, как будто Джисон попытался стереть его, но только размазал. Но Минхо разглядел это и замер. Легкий смешок вырвался сам собой, но он не был злобным, а, наоборот, мягким, почти ласковым. И прежде чем он успел хорошенько подумать, Минхо оказался совсем близко, чтобы протянуть руку до щеки. — Тут, — тихо сказал он, касаясь. Кожа Джисона была теплой и мягкой под подушечками пальцев. Ли хотел просто стереть пятно и быстро отстраниться, но что-то помешало. Он задержал руку на несколько секунд дольше, чем следовало. Он будто не мог насытиться контактом, Джисоном, таким неловким, рассеянным и смешным. «Черт, почему я не могу просто оторваться?», — подумал он, когда близость казалась практически неприлично интимной для их дружеских отношений. Кажется, мир стал тише. Где-то вдалеке тикали часы, духовка пыхтела, но все это стало неважным. Все, что он чувствовал, — это дыхание Джисона, его присутствие, его легкий, почти невесомый взгляд, прикованный к нему. «Вот сейчас, прямо сейчас — если я не остановлюсь, я сделаю глупость», — мелькнуло у Минхо в голове, и все же он не убрал руку. Он знал, что так нельзя. Знал, что это перебор, что это больше, чем просто дружеское касание. Но в нем вдруг поднялась такая сильная волна нежности, почти безысходной, что он не мог дышать. Он смотрел на Джисона — лохматого, в муке, с этой растерянной, детской, яркой мимикой — и понимал, что все внутри него сдает позиции. Все, что он прятал, вытеснял, не хотел признавать. Он заставил себя отстраниться почти физическим усилием. Рука дрогнула, но он все же отнял ее с едким чувством сожаления. Он хотел бы сказать, что все, момент прошел, но не успел даже отступить, как пальцы вновь скользнули. На этот раз к подбородку. Там ничего не было. Ни крошки, ни грязи. Просто гладкая медовая кожа. Он коснулся ее медленно, чуть ли не благоговейно. Не как жест, а как признание. Невысказанное, неловкое, пугающее. — Там… тоже что-то, — пробормотал он, не глядя в глаза. Он чувствовал, как на него смотрят. Джисон не отстранился. Не двинулся, не засмеялся, не оттолкнул. Просто стоял, немного наклонив голову, чуть дыша через приоткрытые губы. И Минхо вдруг понял: если сейчас он приблизится, достаточно одного лишь сантиметра, если просто наклонит голову, то Минхо поцелует его, не сможет сдержаться. И, черт побери, как же ему этого хотелось. Это желание не было похоже на то, что он чувствовал раньше. Не вспышка, не страсть, не импульс. Это было что-то другое, похожее на потребность. Как будто все в нем тянулось к этому прикосновению и к этой близости. Он мог бы поцеловать его. Всего пары секунд было бы достаточно. Просто, чтобы проверить, узнать, как это — быть ближе, а может даже удостовериться, что это так же хорошо, как он представлял себе в самых смелых фантазиях. Но он не сделал этого. Вместо этого он резко выдохнул, опустил руку и отвернулся. Минхо попытался сделать вид, что проверяет рецепт, хотя глаза не фокусировались ни на одной букве. «Ты с ума сошел. Это же Джисон. Это просто Джисон. Он доверяет тебе. Ты не можешь так поступить, не можешь разрушить вашу дружбу». Грудь сдавило. Он чувствовал, как пульс отдает в пальцах, которые только что касались Джисона. В ушах звенело, а в горле пересохло. Он не знал, что с ним происходит. Точнее не понимал, почему это произошло с ним сейчас, спустя столько лет дружбы. Почему ему так хочется быть нежным. Почему хочется прикасаться. Почему при виде этой дурацкой, доброй улыбки у него все внутри сжимается и хочется прижать, обнять, завернуть в плед и не отпускать. Минхо хотелось прощать ему все — подгоревшее печенье, раскиданную муку, разбитую чашку. Хотелось быть тем, с кем Джисон может быть неаккуратным, неидеальным, смешным. И хотелось, чтобы никто больше этого не видел. Он украдкой посмотрел на Джисона. Тот снова мешал тесто, сосредоточенно глядя в миску, но уши его были покрасневшими. Минхо улыбнулся, чуть грустно. Он знал, что Джисон все понял. Или, по крайней мере, почувствовал. Он не знал, что будет дальше. Но в этот момент ему было достаточно просто стоять рядом. Достаточно, что Джисон не отодвинулся, что позволил прикоснуться. Что, может быть, чувствует то же самое — только тоже боится признаться. Ключевой день №7. Они сидели на полу в чужой квартире, прислонившись к дивану. Кто-то из общих знакомых позвал на встречу, и Минхо согласился скорее по привычке, чем по желанию. В комнате было людно, пахло кофе и дешевыми свечами, играла музыка из старого плейлиста — достаточно негромкая, чтобы говорить, но достаточно навязчивая, чтобы чувствовать, что тебе весело, даже если ты устал. Джисон сидел рядом, почти касаясь своей ногой колена Минхо. Он что-то рассказывал, жестикулируя одной рукой, а другой придерживая стакан с какао. Его смех был легким, цепляющим, заставляющим непроизвольно улыбаться. Минхо слушал не то, что он говорил, а то, как он это говорил. Ему нравился этот голос, мягкий и чуть хрипловатый, особенно когда Джисон смеялся вполголоса, опуская взгляд. — Слушайте, — вдруг вмешался кто-то из ребят, перебив шутку, — вы бы были отличной парой, если бы были чуть поумнее. Минхо поднял взгляд. Джисон уже засмеялся — легко, беззлобно, будто ему часто говорили такое. Будто это для него какой-то комплимент. Он улыбнулся, пожал плечами и негромко что-то сказал, чтобы отмахнуться. Минхо не услышал этого, потому что был слишком сосредоточен на произошедшем. Он промолчал, пытаясь не сказать какую-то глупость, из-за которой в комнате повиснет напряжение. Главное, что Джисона не волновали эти слова, а что у него на душе — он как-нибудь переживет. Слова прозвучали просто — как будто кто-то пошутил, но они осели внутри него слишком глубоко. Минхо почувствовал, как мир чуть сдвинулся. Все остальное в гостиной продолжало двигаться: смех, разговоры, музыка, звон чашек, а он застыл. «Если бы были поумнее». «Были бы парой». «Вы». Он смотрел на Джисона, который не заметил перемены в нем. Он продолжал беззаботно пить свое какао, снова шутил, поправлял рукав, который все время сползал. Минхо тоже хотел снова смеяться и хотел выдохнуть напряжение в груди, но физически не мог. Также как не мог выкинуть это из головы, не мог не думать. «Почему это звучит так… правильно?». «Почему я не могу просто отмахнуться, как Джисон?». «Почему мне не смешно?». Он попытался отвлечься, прислушаться к другим разговорам, но все внимание снова стекалось в одну точку: Джисон, рядом, с легкой усмешкой на губах, с мягким взглядом. И вдруг в голове всплыли отрывки последних дней: как он вытирал муку с его щеки; как не мог отвести руку; как смотрел на него ночью, думая, что больше не хочет расставаться; как чувствовал облегчение, когда Джисон написал: «приходи». «Это больше не просто дружба, правда? Я же это знаю. Я знал уже тогда. Я просто не хотел назвать это словами», — думал Минхо, сканируя своим взглядом свои ладони, будто они были не его. Сердце билось странно: небыстро, но глухо, с каким-то гулким ожиданием. Он понял, что хочет другого. Больше. Хочет не просто касаться — хочет держать. Не просто вытирать муку — а целовать. Не просто оставаться ночевать — а быть вместе. Хочет, чтобы все было по-настоящему, серьезно, со всеми страхами, неловкостями, ссорой за пережаренный омлет. Со всем, что делает отношения отношениями. Он больше не видел Джисона просто как друга. И не хотел видеть. Минхо поднял голову. Джисон все еще рядом. Он уже рядом. Не нужно завоевывать его внимание, не нужно искать. Нужно просто… сказать. Признаться. Рискнуть. Ли соврет, если скажет, что ему не страшно. Ему почти физически страшно, но вместе с тем — спокойно. Чувство противоречия было необъяснимо, но в то же время являлось правильным, будто не могло быть иначе, будто исход уже был ясен и был в его пользу. Минхо позволил себе просто наблюдать, как Джисон говорит, как закусывает губу, задумавшись, как поправляет волосы, не замечая, что они уже встали дыбом от влажности. Это вызвало улыбку, которую не хотелось скрывать, но он попытался сдержаться, чтобы не вызвать больше неосторожных фраз от их друзей. «Ты даже не подозреваешь, как сильно ты мне нравишься». «Ты даже не знаешь, что все во мне уже сдалось перед тобой». Он глубоко вдохнул и посмотрел в сторону, сделав глоток воды Он уже знал, что дальше. Не сейчас, не в толпе, но скоро он скажет. Потому что оставаться на полпути больше невыносимо. Потому что он не хочет почти быть рядом. Потому что, черт, это уже любовь. Ключевой день № ∞. Ночь выдалась тихой, даже слишком. Ветер за окном только слегка шелестел ветками, и лампы под потолком горели вполнакала. Неяркое освещение создавало таинственную, почти интимную атмосферу между Минхо и Джисоном, развалившимися на небольшом диванчике. Рядом с ними, на столике, стояли кружки с давно остывшим чаем, а в ногах путался плед. Джисон вполголоса рассказывал какую-то ситуацию, которая произошла с ним в метро, прерываясь на короткие паузы между фразами. Минхо слушал так же внимательно, как и смотрел, вместе с тем ощущая, как что-то внутри него медленно, но верно сдает позиции. Кажется, это было терпение. Прядь светлых, окрашенных волос упала на лоб, заставляя Джисона поморщиться и чуть фыркнуть. Время от времени он поправлял свою новую прическу, но та была непослушной. Минхо почти машинально протянул руку, чтобы помочь. Жест был настолько простым и обыденным, будто он делал так уже тысячу раз. Конечно, это было не так. Его пальцы коснулись лба, затем скользнули к виску. Тепло кожи под подушечками отозвалось где-то в груди приливом уверенности и нежности. В этот раз он не отдернул руку. — Что? — спросил Джисон тихо, с тем самым взглядом снизу-вверх, в котором всегда было немного тревоги, немного ожидания. Минхо ничего не ответил, продолжая смотреть долго и внимательно. Лицо своего друга он знал наизусть — не мог не знать — но сейчас оно будто было другим, казалось роднее, ближе и важнее. Лицо, которое он хотел держать, беречь и целовать. В следующую секунду он приблизился медленно, почти с опаской, безмолвно спрашивая «можно?». Джисон не отстранился, и это был знак. Губы Минхо коснулись его губ мягко и осторожно, словно они могли уничтожить друг друга этим маленьким действием. Вероятно, они действительно уничтожили свою дружбу. Время, как и все внутри обоих, замерло. Не было ничего — только этот поцелуй. Минхо почти не дышал, пытаясь осознать произошедшее. Это не было похоже ни на что, что ему приходилось испытывать раньше. Ни один парень прежде не вызывал того, что произошло сейчас. Это не была вспышка фейерверков, не был и порыв, а что-то долгое, выстраданное и честное, как признание без слов. Он отстранился чуть-чуть, едва касаясь лбом Джисона. — Прости, — прошептал он. — Я просто... давно хотел. В ту же секунду, как он произнес это, все исчезло. Он проснулся. Комната была темной. Лишь свет уличного фонаря ложился полосой на стену. Сердце билось так быстро, как только было возможно. Минхо провел рукой по лицу, сел на постели, все еще чувствуя на губах теплый отпечаток — будто по-настоящему целовал. Он поцеловал Джисона. Минхо выдохнул. Это был сон. Только сон. Он обвел взглядом комнату — пустую, тихую, как всегда по утрам. Телефон на тумбочке мигал уведомлением, но прежде, чем проверить, кто это был, он еще несколько секунд смотрел в никуда, будто пытался переосмыслить, прийти в себя. «Все равно поцелую», — подумал он тогда. — «Не во сне, а настоящего Джисона. Когда буду готов». Он не стал засыпать снова. Внутри было слишком много чувств, а в голове слишком много мыслей, чтобы сделать это так просто. На пальцах до сих пор ощущалась дрожь прикосновения к щеке. К его сожалению или к счастью, эмоции от столь живого сна не отпускали его в течение целого дня. Но уже вечером он стоял у входа в знакомый подъезд дома Джисона. Все выглядело абсолютно обычно, как прежде. Те же облупленные стены, потертая кнопка домофона, выглядывающие из окон домов цветы. Минхо нажал цифры, и сердце почему-то застучало чаще. Он не понял, как оказался здесь, но не удивился. — Да? — голос Джисона в динамике прозвучал немного хрипло. — Это я, — просто сказал Минхо. Дверь щелкнула почти сразу, пропуская внутрь темного подъезда. Он поднялся по ступенькам, чувствуя, как с каждой пройденной ступенью внутри нарастает что-то странное. Предвкушение? Легкий страх? Желание снова увидеть и снова быть рядом? Джисон открыл дверь в домашней, мятой футболке и с растрепанными волосами, будто совсем недавно проснулся. Он выглядел таким теплым и уютным, что Минхо сразу же захотелось его обнять. — Ты быстро, — сказал Джисон, отступая вглубь квартиры. — Я только собирался тебе писать. Минхо не знал, что ответить, да и не смог бы — в горле стоял ком. Он просто разулся, прошел внутрь, почти машинально повесил куртку, а когда обернулся, застыл. Джисон стоял слишком близко. — Ты в порядке? — мягко поинтересовался младший. Минхо кивнул, а потом, не думая, не анализируя слишком долго внезапный порыв, взял ладонью Джисона за шею, притянул ближе и поцеловал. Сначала это было аккуратно, почти робко. Ему не хотелось причинить боль или дискомфорт, поэтому он хотел проверить, не оттолкнет ли, не испугается, не скажет «что ты творишь»? Но Джисон не отстранился. Его пальцы дрожащим движением легли Минхо на запястье, и он прижался ближе. Он был слегка растерян, но не в шоке, как будто тоже этого давно хотел. Поцелуй углубился, становясь все медленнее, теплее. Минхо чувствовал пальцами тепло чужой кожи, дыхание, дрожь губ. Все казалось до боли настоящим. Он выдохнул в этот поцелуй все, что хранил в себе последние недели. Все те взгляды, касания, сдержанные желания быть рядом. Все то, что нельзя было объяснить словами. Когда он отстранился, Джисон смотрел на него своим привычно-сверкающим взглядом. Он был удивлен, но счастлив. Тогда Минхо понял, что его не отвергнут. — Я думал, ты никогда… — тихо сказал Хан. Минхо хотел ответить, правда. Хотел сказать: «я сам думал, что никогда не решусь», или «прости, что не сделал этого раньше», или просто «я люблю тебя». Но в этот момент… …он проснулся. Снова. Он лежал, глядя в потолок своей комнаты, в которой до раннего утра царила полутень и тихий шум города за окном. Ему все еще не удалось отделаться от пульсирующей в груди пустоты. Сон во сне. Он не мог понять, как такое возможно: дважды оказаться на грани между сном и явью, дважды поверить, дважды почувствовать тепло губ Джисона, дважды подумать, что теперь все изменится. — Серьезно? — хрипло выдохнул он, закрывая лицо ладонью. — Это уже перебор. Сердце все еще колотилось, словно бешенное. Пальцы дрожали, будто по-настоящему касались чего-то желанного. Он провел подушечками по губам, не найдя там ничего, кроме воспоминания, которое казалось настолько реальным, что почти физическим. И все же… во сне он это сделал. Решился, не отступил. Минхо медленно сел, опуская ноги на пол. В комнате был все тот же прохладный воздух, утренний свет, проникающий через щель между штор, телефон так же мигал на тумбочке. Взяв его в руки, он быстро открыл нужный диалог, но долго не решался написать. Только спустя несколько минут простое, но не типичное «ты дома?» было отправлено. Решимость охватила его, и он, не дожидаясь ответа от Джисона, уже планировал собираться, как вдруг сомнения перегрузили его. «А если меня оттолкнут? Что если все это лишь иллюзия моего воображения?». Но потом он вспомнил ту страсть, тот жгучий огонь, который вспыхивал в нем, когда он видел лицо Джисона во сне. Чистое желание переполнило его энергией, заставив стиснуть губы в решительной улыбке. Сегодня он сделает это. Через несколько минут после того, как он был собран, телефон зазвонил. На дисплее высветилось имя Джисона и сообщение: «да. что-то случилось?» В ту же секунду Минхо схватил свою куртку и выбежал из дома. Он был словно на крыльях, торопясь скорее встретиться с другом, а пока в его голове мысли то и дело возвращались к тому странному сну. Как только дверь квартиры открылась, перед ним предстала знакомая теплая улыбка Джисона. Он был все таким же домашним в футболке с динозавром и спортивных штанах, с легкой дымкой на глазах ото сна, но приветливым взглядом. Минхо не мог больше сдержать себя. Без лишних слов он приблизился, и его губы встретились с губами Джисона. Первый поцелуй был словно вспышка, несущая освобождение от всех внутренних оков. Минхо чувствовал, как его руки осторожно обвивают Джисона, словно пытаясь удержать каждое прикосновение, каждую секунду этого момента. Он не жалел себя, не думал о том, что может быть неправильно. Он целовал Джисона долго и глубоко, словно погружаясь в иные миры, где каждое касание было истиной. Минхо позволял себе забыться полностью. Джисон не сопротивлялся. Его глаза закрылись, а в ответ раздалось тихое, почти неуловимое мычание, как будто он тоже давал волю своим чувствам, хотя на лице все еще оставалась робость. Все казалось таким нереальным, как будто магия сна проникла в эту реальность. Ощущение — так близко, так трепетно — витало в воздухе. Минхо сжался от удовольствия, растворяясь в этом поцелуе, и забывал обо всем, что было до этого момента. Он слышал стук собственного сердца, смешиваясь со звуками тихой музыки, доносящейся из соседней комнаты. Но как только этот поцелуй достиг кульминации, и мир вокруг, казалось, замер на долю секунды, в голове мелькнуло осознание: это случилось во сне, это — лишь продолжение сна, который не дал ему проснуться. И вдруг, словно вмиг, все погрузилось в сумерки. Минхо почувствовал, как его тело содрогается, возвращаясь в холодную реальность. Он опять проснулся. Сколько раз это еще должно повториться? Каждый раз, после поцелуя и очередного пробуждения, приходило чувство паники, как будто его разум не находил пути выбраться из этого сна. Он чувствовал себя застрявшим между мирами: то ли реальность, то ли все еще сон. Душа его переполнялась тревогой, и, не в силах принять это как обычное утро, он пытался проснуться окончательно, но как будто сон все еще держал его в плену. Открыв глаза, Минхо инстинктивно прижался к подушке, как будто искал там спасения. Он обхватил себя руками, чувствуя холодный пот и дрожь. Его мысли кружились: «Как так? Снова во сне? Не могу проснуться полностью…». В голове звучали вопросы, и один за другим рождались решения. И тогда ему пришла странная, почти отчаянная идея: если сон продолжает держать его, если он не может окончательно проснуться и ощутить реальность, то пусть каждый новый сон станет возможностью испытать ту близость, которую он так жаждал. В ту же минуту, словно под управлением внутреннего голоса, Минхо поднял телефон и набрал Джисону: «ты дома? нужно поговорить». Но прежде чем нажать кнопку отправки, он понял, что это вовсе не обычный разговор. Это начало. Он хотел создать ритуал — странный, парадоксальный, но искренний. Каждый раз, если сон берет верх, он все равно будет целовать Джисона, чтобы хотя бы в мире фантазий почувствовать, что рядом с ним действительно есть тот человек, за которого он борется в реальности. В голове его пронеслась мысль: «Каждый раз, как только я во сне встречу тебя, я буду целовать тебя, пока наконец не проснусь окончательно, пока не почувствую, что мы вместе не только в мечтах». Эта идея была настолько абсурдна, но настолько притягательна, что Минхо почувствовал странный прилив уверенности. Он больше не хотел ждать, когда утро станет ясным. Он хотел, чтобы чувства стали явью, пусть даже сначала в мире снов. Он окончательно проснулся, сидя на краю кровати, переполненный эмоциями. Его руки дрожали, а сердце билось, словно пытаясь выбраться из грудной клетки. Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от обрывка сна, но все еще чувствовал тепло губ Джисона и прикосновения. Минхо осознал: то, что ему снится, не просто игра воображения. Это знак, зов, который он не может больше игнорировать. Он понял, что хочет, чтобы его сны постепенно стали реальностью. Что если даже во сне он будет целовать Джисона, если даже там, в лабиринте своей фантазии, он сможет доказать себе, что любовь существует, что ее нужно принимать, защищать и проживать? С чувством странного облегчения и грусти одновременно, он встал, подошел к зеркалу и посмотрел на себя. Его лицо было бледным, в глазах, помимо заметного блеска решимости присутствовала еще и легкая тревога. Он тихо прошептал: — Я смогу сделать это. С этим намерением он написал еще одно сообщение Джисону: «давай встретимся сегодня». Нажав «Отправить», Минхо почувствовал, как его внутренний мир, несмотря на все страхи и неуверенности, наполнился ясным светом. Это было не просто сообщение. Это было обещание самому себе. Обещание, что он не будет больше прятаться за слоями сомнений, даже если сон будет преследовать его. Следующие «дни» сливались в один и тот же паттерн: Джисон, поцелуй, пробуждение и так по кругу. Минхо начинал терять счет. Он целовал его снова, снова и снова. Один раз — на скамейке в парке, где теплый ветер трепал волосы Джисона, и губы его дрожали, будто он тоже хотел этого, но не решался. Второй раз — на кухне в квартире Минхо, под слабым светом лампы, где все было так по-домашнему и знакомо, что сердце Минхо сжималось от боли. Третий — просто на улице, под проливным дождем, где никто не видел, никто не мешал, а он целовал Джисона, как в последний раз, зная, что, скорее всего, это снова не наяву. Каждый раз было одно и то же: он целовал, надеялся, ждал... и просыпался. Сначала это было почти романтично — как загадка, как квест. Потом стало тревожно. Потом — болезненно. С каждым новым сном, в котором он чувствовал губы Джисона, его отчаяние росло. Он не знал, где проходит грань между бессознательным и реальным. Он почти потерял ориентиры. Все, чего он хотел, — это один поцелуй, один настоящий момент, без пробуждения, без игры разума. Минхо опять сел на кровати, прижав ладони к лицу. Все это казалось ловушкой: его собственное подсознание водило его за нос, обещало близость, а в итоге дарило лишь пустоту. Он больше не знал, спит он или проснулся. Звонок в дверь. Такой же, как он слышал прежде во снах. Он будто издевательски смеялся над тем, что Минхо вновь спит. Тот не пошел открывать сразу, пытаясь прислушаться к себе и понять, это опять обман или реальность, хотя сомнений практически не оставалось. Звонок повторился, и тогда он встал, игнорируя холодный пол под босыми ногами. Сердце гремело, тем не менее, он открыл дверь, за которой стоял Джисон, такой же улыбчивый, в своей привычной манере, хоть и немного встревоженный. Минхо знал, что это он. А еще знал, чем это все закончится. Он собирался сделать это как можно быстрее, проснуться и придумать новый план, как покинуть этот бесконечный круг, который теперь приносил лишь тревогу. — Наконец-то ты открыл, — сказал он, переступая порог квартиры. Минхо не ответил. Он просто шагнул вперед, сокращая расстояние до минимума, и поцеловал его. Все было как прежде. Теплые губы, крепкие плечи, манящий запах кожи и одеколона. Джисон выдохнул прямо ему в рот. Не исчез, не расплылся, не растворился в воздухе. Минхо не открыл глаза. Он ждал, что что-то должно случиться, что его выкинет обратно в постель, в одиночество, в холодную тревогу. Но ничего не происходило. Только дыхание Джисона, немного сбившееся, только его пальцы, осторожно касающиеся спальной рубашки Минхо, только сердце, стучащее рядом, в унисон. Минхо отстранился на полшага, все еще не веря. Его взгляд метался по лицу друга, по его удивленным глазам. — Это... Это не сон? Джисон покраснел, опустив взгляд. — Я... не знаю, — прошептал он. — Но если это сон, то я не хочу просыпаться. Минхо тихо усмехнулся, стиснул его руку, все еще не отпуская. Он наконец проснулся. Дверь все еще была открыта, пропуская внутрь прохладный воздух. Он чувствовал холод плитки, чувствовал и тепло оставшееся на губах. Он чувствовал пристальный взгляд на себе, чувствовал бессознательно переплетенные пальцы и шершавые ладони Джисона. Он чувствовал все. Медленно, очень медленно до него стало доходить: он не спит. — Черт… — прошептал Минхо и тут же отступил на шаг. — Черт. Я… Я думал, ты сон. Я думал, я снова… Я не должен был. Прости. Я думал, я сплю. Слова бежали наперебой. Минхо чувствовал, как дыхание сбивается, как в груди поднимается паника — странная, липкая, неуместная, потому что все уже произошло. Он поцеловал Джисона, потому что давно хотел. Но теперь нельзя было проснуться, отменить или спрятаться. Его сердце колотилось, и страх все больше проступал в глазах. Это был страх быть отвергнутым и разрушить все, что строилось между ними годами. Разрушить ту бесценную дружбу, которая не может существовать после столь откровенного, почти отчаянного проявления чувств. Но Джисон просто посмотрел на него, мягко и немного растерянно. Его взгляд был спокойным, как утро, когда ты никуда не спешишь. Он сделал шаг вперед и снова стер ту невидимую границу между ними, а затем очень медленно, почти невесомо коснулся губами его щеки. Потом — уголка рта. И наконец — его губ. Настоящим, теплым, реальным поцелуем. Коротким, но полным уверенности. — Это не сон, — прошептал Джисон, когда отстранился. Минхо смотрел на него в полном безмолвии. Его мысли были перепутанными, но одно чувство в нем было кристально чистым. — Ты... мне нравишься, — тихо выдохнул он, боясь спугнуть реальность. — Ты давно мне нравишься. Я просто... Я так долго притворялся, думал, что что-то путаю, что мне просто одиноко. А на самом деле… Джисон кивнул, прежде чем тот успел закончить. Его глаза были чуть влажными, но в них светилась такая простая, честная нежность, что у Минхо защемило в груди. — Я знаю, — сказал он, — потому что ты мне тоже. Они стояли молча, глядя друг другу в глаза. Ничего больше не нужно было объяснять. Наконец-то все стало на свои места.