The Bearer of Worlds

Он почти мгновенно ощущает тот момент, когда взгляд Фаенона останавливается на нём. Их мальчик-спаситель изменился после своего восхождения к божественности, хотя, если бы Мидей должен был объяснить, в чём именно, ему было бы непросто подобрать слова. С виду и в поведении Фаенон остался прежним — до тошноты сияющий, благородный, таким же, каким он был до своего ухода. И всё же нечто в нём стало иным: его аура спасителя, казалось, удвоилась в силе. Раньше он выделялся в любой толпе, теперь же — ослепительно сиял, будто без усилий притягивая к себе всех, кто чувствовал свет, исходящий от него. Мидей полагает, что это естественное следствие того, что он унаследовал Ядро пламени Титана, и ему не стоит находить это странным. В конце концов, даже он сам изменился, когда стал новым богом Раздора. Возможно, он просто бессознательно сравнивает человеческого Фаенона с тем, кем тот теперь становится — с божеством. И всё же. Эта мысль зудит в глубине сознания, особенно в моменты, когда вокруг слишком тихо, чтобы заглушить её делами. В присутствии Фаенона есть ощутимая тяжесть, нечто, от чего волосы на затылке встают дыбом, как будто навстречу ему движется что-то, с чем предстоит сразиться, — и он должен быть настороже. Но это чувство должно бы рождаться на поле битвы, направляться на врагов человечества, а не на того, кто стоял с ним плечом к плечу с самого изгнания и с кем он прошёл почти весь путь Преследующих пламя. Рационального повода для настороженности нет. Он повторяет это себе, отгоняя сомнения прочь и встречая взгляд Фаенона с той же невозмутимостью, что и всегда. Ему не нравится ощущение неуверенности, и потому он отвечает на своё внутреннее беспокойство с той прямолинейной откровенностью, которая и сделала его знаменитым, когда другой подходит ближе. — Чего ты хочешь? Этот вопрос вызывает на лице Фаенона улыбку, превращающую его глаза в обаятельные полумесяцы. Было бы приятно, не будь всё это таким наигранным. Герой Элизии Эйдес любит разыгрывать совершенство, но Мидей слишком хорошо его знает, чтобы не замечать, где эта маска тонка и вот-вот треснет. Он хмурится, не впечатлённый этой игрой. — Разве мне не позволено навестить друга в часы досуга? Мидей фыркает. — У тебя нет никаких «часов досуга». У Вечного города проблем больше, чем их могли бы решить даже пятеро полубогов. Если тебе что-то от меня нужно — говори сразу. Не трать ни моё, ни своё время. Смех разносится по Саду жизни, как колокольный звон — и если раньше на них ещё не обратили внимания, то теперь уж точно все обернулись, привлечённые звучанием веселья живого бога. — Последний наследник Кремноса, оказывается, славится не только силой, но и проницательностью, — говорит он, спокойно дожидаясь, пока Мидей подойдёт ближе, а затем жестом предлагает ему прогуляться вместе в сторону тренировочных площадок. — На самом деле, есть дело, в котором твоё присутствие может оказаться весьма полезным.

* * * * *

Фаенон знает о его настороженности. Принц каструм Кремноса никогда не был глупцом — вопреки тому, что могли думать о нём горожане, считавшие его грубым и неотёсанным. Его чутьё на опасность куда тоньше, чем у большинства, и это чутьё не раз спасало ему жизнь. Сейчас оно тоже вполне уместно, особенно учитывая, что внимание Фаенона в последнее время нельзя назвать ни совершенно безобидным, ни полностью… дружеским. Если бы всё это произошло несколькими неделями раньше, прежний он, возможно, переживал бы куда сильнее. Заперся бы в своей комнате, терзаясь вопросами морали, размышляя, праведны ли его желания, чисты ли они, достойны ли. Но есть нечто в том, чтобы нести пламя Подпирающего мир титана, что заставляет стыд казаться чем-то второстепенным. Теперь его мысли затуманивает жажда — всепоглощающий голод, не похожий ни на один другой. Он греет кровь, разгорается внутри, и как бы он ни старался, полностью избавиться от него не выходит. Сон и отдых больше не нужны, как и изнуряющие тренировки, которыми раньше он гасил внутренний жар. С каждым днём чувство только усиливается, и ему становится всё труднее прятать его от окружающих, когда оно пульсирует под кожей, не находя выхода. Иногда даже одного взгляда на обнажённую шею бывает достаточно, чтобы безумие вспыхнуло с новой силой, заставляя жаждать — прикоснуться, подчинить, овладеть, оставить след— И никогда этот инстинкт не бывает таким диким, как в присутствии носителя Раздора. Его друг держится как воин, но одет бесстыдно, как шлюха. Стоит случайно задеть его — и хитон тут же соскользнёт с плеча, обнажая всё больше кожи, белизну с алыми акцентами, румянец сосков, проступающих сквозь ткань, и— Он глубоко вдыхает через нос, пытаясь взять себя в руки. Безусловно, Аглая заметила. От её взгляда мало что ускользает, а поскольку она вознеслась раньше него, то и представление о том, через что он сейчас проходит, у неё уже есть. В конце концов, она находит его в Вихре сотворения и говорит об этом прямо. — Ядра пламени меняют нас всех — каждого по-своему. Нельзя отрицать, что твоя природа изменилась. И что теперь она… требует своего. Он склоняет голову, задумавшись над её словами — и над тем, что именно она хочет сказать, скрываясь за вежливой дипломатией. — И что ты предлагаешь мне делать, Золотой ткач? Она не смотрит на него, когда отвечает — её взгляд устремлён в небо Бытия, где мерцают созвездия. — Из всех Златиусов именно Мидеймос носит прозвище Неведомый смерти. Он способен вынести больше, чем все прочие полубоги вместе взятые, и эта невообразимая выносливость лишь усиливается его бессмертием. Это и проклятие, и дар — но, более того, разве это не удивительно уместно? На этот раз она поворачивается к нему лицом, будто желая прочесть реакцию на следующие слова. — Твои желания не убьют его, Фаенон. Мягко, почти задумчиво, она проводит пальцами по краю чаши. — Возможно, именно поэтому он — наилучший из всех, кто мог бы подойти тебе. Почти как будто его предназначение — быть объектом твоих стремлений, не так ли? Он молчит, но слова Аглаи вызывают бурю образов, вспыхивающих в его сознании. Мидей — связанный, лишённый возможности сбежать, распахнутый навстречу вниманию Фаенона, но не готовый сдаться. Он — упрямый, яростный, сражающийся с тем, что разрывает его между болью и наслаждением. Его тело — арена, на которой снова и снова побеждает только один. Побеждает красиво, неотвратимо, с торжеством, которое оставляет след внутри и снаружи — метку, которую невозможно не признать. Он представляет, как Мидей стоит перед другими, едва дышит, когда его касается избранный бог Охемы — гордый, прекрасный, но теряющий самообладание на глазах у всех. Фаенон хотел бы посадить его к себе на колени, широко раскрыв перед всеми, показать миру, кому принадлежит этот человек, и делать это вновь и вновь — в купальнях героев, в зале Судов Времени, где бы ни взыграло желание. Сможет ли он довести принца-львёнка до слёз? До предела, который сам Мидей даже не знал в себе? Ни один смертный не осмелился бы и попытаться. Ни один — и не выдержал бы. Но бог — может. Ядро пламени в нём пылает, кипятит кровь при одной только мысли о подобной власти, о подобном обладании. Сделай так, чтобы он выносил твоего ребёнка. Эта мысль обрушивается на него, как видение — почти с яростью. Он видит Мидея в сиянии плоти: грудь налитая, соски тугие и тёмные, как зрелые плоды, живот — округлый, тяжёлый, исполненный новой жизнью. Жизнью, которую он, Фаенон, вложил в него — тепло и надёжно, под защитой самого выносливого тела на всём Амфореусе. Он видит, как пьёт из этого щедрого источника, впитывая амброзию капля за каплей с особым вниманием. Это не невозможно, нашёптывает его разум. Это может стать реальностью. Он ведь Титан Творения. Подобное — в пределах его власти. Остаётся лишь сделать первый шаг — и всё остальное придёт само собой. — Леди Аглая, как всегда, дала мне много пищи для размышлений, — произносит он вслух, уже покидая Вихрь. Он действительно продолжает думать, но было бы ложью сказать, что он рассматривает хоть один вариант, кроме полного подчинения.

* * * * *

После недель поисков среди уцелевших древних текстов, спасённых из Рощи, ответ наконец открылся Фаенону — в неожиданной форме скромной истории алхимии. В почти неразборчивой сноске говорилось о чуме, что некогда пронеслась по маленькому городу еще на заре времен. Алхимики пытались найти способ восстановить почти полностью уничтоженное население, а историк описывал всевозможные эксперименты, проведённые в поисках решения. Одним из методов, как ни странно, оказалась модификация тела — с помощью небольшого камня, который постепенно изменял физический облик носителя, заставляя проявляться более… женственные черты. Как только грудь начинала вырабатывать молоко, за этим, по их наблюдениям, почти всегда следовало зачатие. Однако алхимики сетовали на трудности в получении нужного ресурса: камень можно было добыть только на дне самой глубокой реки в Стиксии — место, в которое любой смертный, осмелившийся нырнуть, погиб бы мгновенно. В итоге от плана модификации отказались в пользу целебной сыворотки, но Фаенона это не интересовало. В конце концов, он был не смертным. И ему не нужно было менять тела половины населения. Ему нужен был только один человек. А реки Стиксии — не то, что могло его испугать. Он отправился почти сразу. Найти камни оказалось несложно. В самой тьме речного дна они светились приглушённым молочным светом, поблёскивая среди костей рыб и зверей, будто в родной стихии. Камней было много, и собирать их было легко, так что, когда он вернулся в Охему, у него было больше чем достаточно, чтобы изменить тело Мидея — хоть на целую эпоху вперёд. Но это была самая лёгкая часть плана. Сложная заключалась в другом — разместить камни рядом с телом Мидея на достаточно долгое время.

* * * * *

— Что скажешь насчёт того, чтобы немного изменить правила наших спаррингов? Мидей без труда ловит перчатки, которые Фаенон бросает ему, и лишь пожимает плечами в ответ. Изменение правил его мало волновало. Победа есть победа — и пока бой остаётся честным, ему незачем вникать в такие мелочи. — Что ты задумал? Спаситель легко вращает свой клеймор над головой, словно это игрушка. Ещё одна перемена в Фаеноне, которую невозможно было не заметить, — та небрежная сила, с которой он теперь делал даже то, что раньше требовало усилий. Там, где раньше он напрягался, теперь всё давалось ему почти играючи — и Мидей всё чаще ловил себя на том, что замечает это. Это было… странно. Но опять же — не настолько, чтобы зацикливаться. — Начнём счёт заново. Но после каждой победы проигравший должен будет исполнить одно желание победителя. Мидей прищурился. — Какие именно желания? Я не стану делать ничего унизительного или постыдного, Спаситель. Фаенон мягко смеётся в ответ: — Хочешь установить границы для желаний победителя? — Никаких заданий, требующих присутствия публики. Ничего, что могло бы опозорить одну из сторон. И уж точно — ничего, за что нас потом отчитает Аглая. Мидей перебирает в уме возможные лазейки, которые следовало бы предусмотреть — особенно учитывая, что именно может взбрести Фаенону в голову. Странным образом, ничего конкретного не приходит. И всё же в глубине души тлеет сомнение — едва уловимое, но неприятное. Теоретически, не было поражения, которое Мидей не смог бы обратить в победу — рано или поздно. Но опыт подсказывал: как только даёшь Фаенону волю в его затеях, беды не заставят себя ждать. — Я слышу нотку страха в твоем голосе? Хотя сказано это было в шутку, слова Фаенона моментально развеивают все сомнения. Он громко фыркает: — Не дождёшься. Я принимаю твои новые условия, Спаситель, при соблюдении моих оговорок. Когда Фаенон кивает в знак согласия, Мидей выхватывает копьё и направляет его в сторону противника — готовый выплеснуть накопившуюся энергию. — Готов проиграть? На другом конце тренировочной площадки его встречает широкая, искренняя улыбка, но в выражении Фаенона есть нечто, что заставляет Мидея почти нахмуриться. Мелькнувшее на мгновение ощущение, будто из-за глаз друга на него смотрит кто-то другой — древний и выжидающе-холодный. В следующее же мгновение это исчезает, когда Фаенон склоняет голову набок и смеётся. — Готов, когда ты скажешь. Мидей выигрывает тот поединок. Но вскоре — проигрывает. И это не удивительно. Сейчас Фаенон, по сути, равный ему соперник — насколько это вообще возможно. Но вот что странно: вместо привычных просьб — книг, любимых фруктов, еды или нелепых трофеев, с которыми Мидей давно уже ассоциирует своего друга, — Спаситель вдруг начинает просить его… носить украшения. Безделушки — большие и маленькие, но все с одинаковыми вставками: перламутровый камень, заключённый в золотой полумесяц. Сначала это были серьги, затем ожерелье, заменившее его прежнее — и точно соответствующее первому. Потом — лёгкие браслеты на лодыжку, затем запястные, кольца всех форм и размеров. К своему десятому проигрышу Мидей уже был увешан дарами с головы до пят, словно опутан сетью из бледного жемчужного света и тончайшего золота. Никто ничего не сказал — украшения выглядели весьма схоже с теми, что он носил и прежде. Но всё же... — Спаситель, что это за одержимость — обвешивать меня этими побрякушками? — почти с досадой выдыхает он, когда Фаенон накануне своей двенадцатой победы надевает очередное кольцо ему на левую руку. Его снова встречает невинная улыбка — но рука, скользящая вверх по пальцу, не ослабляет хватки. Напротив, она сжимается крепче, как пасть волка, вцепившаяся в жертву. — Я нашёл их на рынке и подумал, что тебе будет к лицу. Разве тебе не нравятся? Выглядят они неплохо, но Мидей вряд ли это имел в виду. Чем больше украшений он носит, тем ощутимее становится внимание Фаенона. Сейчас он почти не отходит от Мидея — всегда рядом, всегда на расстоянии вытянутой руки, всегда на шаг ближе, чем прежде. Но Мидей понимает, что ему это не совсем... безразлично. Жар Спасителя стал чем-то привычным, почти ожидаемым, и за те недели, что они провели рядом, он даже начал искать этот жар сам, словно огонь, подогревающий неугасающее желание в животе — такое, которое всё труднее игнорировать с каждой новой, неизбежной потерей. Фаенон касается его случайно, мимоходом: плеч, талии, предплечий — любых мест, к которым приближается слишком близко. Постепенно даже мельчайшее прикосновение отзывается в теле Мидея, как удар по тонкому колоколу. И ему приходится сдерживать себя изо всех сил, чтобы не отреагировать слишком явно. С каждым днём жар только нарастает, сжигая его изнутри. Это тоже перемена, принесённая божественностью? Эти безжалостные желания? Он пытается взять себя в руки. Пытается найти облегчение по ночам — пальцами, игрушками, чем угодно, что попадается под руку, но всё без толку. Он остаётся без сна, задыхаясь в темноте, ворочаясь, раздетый догола — лишь дары Фаенона всё ещё касаются его кожи, целуя каждый её дюйм. И именно так, в шестнадцатую победу Фаенона из их двадцать пятого поединка, Мидей обнаруживает себя едва стоящим на ногах, в то время как Спаситель, опустившись перед ним на колени, снимает с него набедренные доспехи и расстёгивает перчатки. — Вот, — шепчет он, доставая из кармана тонкую золотую цепочку, украшенную теми самыми молочно-белыми камнями. — Я хочу надеть это вот здесь, — произносит он, указывая на самую широкую часть обнажённого бедра. Ещё чуть выше — и его лицо окажется почти у паха Мидея. Мидей сжимает кулаки, сдерживая себя из последних сил. Он напоминает себе, что он — человек слова. Никогда не отказывался от того, что обещал, даже если это оборачивалось болью для него самого. — Просто сделай это... хкс, — выдавливает он сквозь зубы. И Спаситель подчиняется. Он медленно поднимает цепочку вдоль его голени, выше и выше, по мощному бедру, пока она не затягивается туго, как подвязка на новобрачной. Мидей содрогается всем телом, когда Фаенон целует кожу поверх украшения. Этот жест становится переломным моментом — будто прорвало плотину. Фаенону больше не нужны разрешения. Его губы поднимаются выше, навстречу запретному, и Мидея накрывает, словно огонь, от которого уже не спастись. После этого их спарринги становятся все более развратными. В некоторые дни они так и не добираются до тренировочной площадки. Они стали испытывать друг друга в постели — это новый вид спарринга, в котором оба борются друг с другом по-новому. Мидей позволяет себя разрушать. Иногда — даже просит об этом. И каждый раз, когда Фаенон доводит его до оргазма больше, чем он — Фаенона, к телу Мидея добавляется новое украшение. Новый знак подчинения. Новый отпечаток Спасителя на его плоти. Он всё ещё содрогается от чувствительности, когда Фаенон защёлкивает на нём новую пару колец — на этот раз на сосках. Всё те же белые камни, но теперь в форме крошечных капель, покачивающихся с каждым его вдохом. Когда Мидей смотрит в зеркало, у него чуть не отвисает челюсть. Он выглядит так, будто с него капает — как будто… — Ты полный идиот, что это, чёрт возьми, такое…?! Его протест обрывается — он встречается взглядом с Фаеноном. Тот не отрывает взгляда от его груди. Словно заворожённый. Глаза мёртвенно-серьёзные, внимание полностью сосредоточено на одном. Он, кажется, даже не слышит, что Мидей ему кричит. Мидей уже собирается врезать ему в плечо, как вдруг Фаенон резко набрасывается на него, перекатываясь сверху, сбивая его с ног, как гигантская собака. Из груди вырывается хриплый выдох, когда горячие губы обхватывают один из сосков — прямо вместе с новым украшением. Грудь Мидея жадно высасывается и пожирается, словно спелый плод, которым наслаждается голодный бог, чей аппетит так же безмерен, как мир, который он, как говорят, носит на плечах. Он пытается оттолкнуть его, вырваться, хотя бы немного вдохнуть — но Фаенон, ставший теперь сильнее любого смертного, с лёгкостью перехватывает его запястья и прижимает их к подушке. Мидей пытается вывернуться, отбиться, но всё, чего он добивается, — только ещё теснее вжимающиеся горячие губы, что не знают пощады. К тому моменту, как Фаенон отпускает его, оба соска набухли, вспыхнув розовой спелостью, и даже лёгкое дуновение воздуха заставляет всё тело Мидея вздрагивать от избытка чувств. — Не снимай их, — бормочет Фаенон, уткнувшись лицом в его грудь перед тем, как уснуть, продолжая прижиматься к телу, которое буквально служило ему пиром последние несколько часов. На следующий день Мидею приходится надеть хитон с более высоким вырезом. Его тело после Фаеноновых прикосновений — сплошная непристойность, красноречиво говорящая о том, что с ним происходило ночью. Что кольца всё ещё на месте — даже перед самим собой он отказывается это объяснять. Но перемена в одежде совсем не охлаждает пыл Спасителя. Напротив — это будто только разжигает его ещё сильнее. Сам факт, что Мидею пришлось изменить свой внешний вид из-за него, пробуждает в Фаеноне какой-то дикий, торжествующий голод. Теперь он не ждёт, пока они окажутся в чьей-то спальне. Прямо перед важной встречей, а то и просто случайно столкнувшись с Мидеем в коридоре, он может резко утянуть его за ширму или в тень ближайшего коридора, чтобы устроить извращённую игру в прятки с его телом. Хоть ворот теперь и выше, требуется всего лёгкое движение, чтобы сорвать с груди ткань, и Фаенон с наслаждением отводит её в сторону, обнажая округлость, не снимая самого хитона. Он использует любую возможность, чтобы вновь коснуться его, поиграть с новыми уязвимыми точками, склоняя голову, чтобы с жадностью припасть к соскам, будто только это может утолить жажду, которая сжигает его изнутри. А потом — как ни в чём не бывало — аккуратно приводит одежду в порядок и отпускает, оставляя принца в томительном возбуждении на весь оставшийся день. Это сводит Мидеймоса с ума. Он не может найти ни мгновения покоя. Его грудь становится всё тяжелее с каждым днём — мягкость и полнота медленно вырисовываются поверх его прежней мускулатуры. Если раньше его соски были размером с зёрна граната, то теперь они похожи на спелые вишни — налитые, вызывающе яркие, распухшие от бесконечного внимания любовника. Фаенон взял себе за правило трахать его на спине, чтобы ему было легче до них добраться, терзая их, даже когда он пронзает тело Мидея своим членом. Бывает, он тянет зубами за чувствительные кончики до тех пор, пока Мидей не задохнется от стона, прикусывая кулаки, чтобы не закричать слишком громко. И делает это снова и снова — пока его голос не срывается в хрип, а тело не начинает дрожать от переизбытка ощущений. Он извиняется, кончая в тело Мидея и окрашивая его внутренности в белый цвет, как камни его подаренных украшений. На сорок пятой победе Фаенона, почти год спустя после изменения правил их спаррингов, у Мидея начинает выделяться молоко. В теле появляется новый вход, созданный стараниями Фаенона — пусть сам Мидей и не осознаёт, чьих именно рук это дело. Но оно становится частью его сущности, новой частью его божественной природы, укореняясь глубже с каждым днём.

* * * * *

А когда грудь начинает давать молоко — зачатие уже не за горами. Фраза из древней книги раз за разом звучит у него в голове, пока Мидей извивается на нём — сияющий от возбуждения, увитый дарами Фаенона с головы до пят, словно живая мозаика из золота, сливок и вспыхивающего алого. Между его бёдер, стыдливо приоткрывшись, поблескивают новые складки половых губ — тёплые, влажные, скользящие по члену, с каждым движением оставляя на нем следы своего желания. Этот блеск размывает даже самую последнюю крупицу самообладания Фаенона, оставляя лишь чистое, необузданное стремление. Он великолепен. Носитель будущего дитя Фаенона. Его грудь теперь выросла настолько, что свободно ложится в ладони — мягкая, живая, нежная. Кончики, чуть побелевшие от капель молока, выглядят как ягоды, обмакнутые в сладкие сливки. Когда Мидей, медленно и безвозвратно, оседает на его коленях, впуская его в себя — Фаенон не спешит. Он прижимает ладони к этой груди, вылелеянной собственными стараниями, сжимает её чуть крепче, чтобы вытянуть наружу ещё немного нектара. Тело Мидея подчиняется безупречно — уже привыкло отвечать на каждое его касание — и тонкие струйки молока стекают по его пальцам. Каждое движение создаёт упругий отклик — живой ритм, в котором звучит победа, утверждение, принадлежность. — Что ты со мной сделал, Спаситель… — стонет Мидей, запрокидывая голову, даже когда по телу его проходят волны сладостной дрожи. Фаенон не отвечает — слишком занят, чтобы отрываться от груди своего избранного, в то время как под ним его новое, нежное лоно жадно вбирает его глубже с каждым толчком. Бог Раздора двигается лениво, погружённый в незнакомое, ошеломляющее ощущение. Потом наклоняется вперёд, и одна полная грудь, тяжёлая, наполненная, оказывается совсем рядом с губами Фаенона. Он не отказывает своему возлюбленному. Зачем ему это делать, когда всё, что происходит сейчас, — плод более чем годичных усилий? Он принимает поднесённый дар, заключает в губах не только сосок, но и окрестную мягкость — и пьёт амброзию, к созданию которой сам так усердно приложил руку. Она сладка, густая, как десерт, и с каждым глотком в нём вспыхивает новое пламя, разгорающееся внутри Мидея, заставляя его тело сжиматься ещё сильнее. Посей в нём семя, — нашёптывает голос, хищный и нетерпеливый. Сейчас. Сейчас — и оно примется. Влагалище Мидея жаждет этого, откликаясь на каждое движение, пульсируя, мягкое, тёплое, готовое к зачатию. И Фаенон отвечает: он проникает глубже, сильнее, как человек, ведомый неукротимой силой, вспахивая каждый чувствительный уголок, пока Мидей не превращается в дрожащий, потерянный от чувств комок. Когда тот пытается отодвинуться, сбежать — Фаенон не позволяет, а лишь усиливает натиск, захватывая его полностью, пока от принца не остаётся ничего, кроме тела, принимающего всё до последней капли. Когда Фаенон достигает разрядки — это как летняя буря, внезапная и полноводная. Он остаётся внутри, не позволяя ни капле уйти впустую, будто сам становится вратами, удерживающими силу жизни внутри своего избранного. Он представляет, как сияющее тепло проникает глубже, всё ближе к сердцевине, где вскоре пробудится нечто новое. Снова и снова он возвращается к нему — пока Мидей не переполняется, несмотря на собственные намерения. Каждая поверхность, каждый угол, каждое положение — всё подчинено одной цели, и их божественные тела исследуют границы возможного. Фаенон верит: вместе они сотворят жизнь. Он уже послал Аглае весть, что они с Мидеем будут недоступны на протяжении всей недели. Через семь дней Мидей покинет эту комнату с растущим в его чреве наследником Фаенона, но Фаенон не из тех, кто оставляет что-то на волю случая. Он вложит всё, чтобы исполнить своё желание до конца. Он хочет создать новое поколение Златиусов — с этим мужчиной. И судя по тому, как Мидей встречает каждый его толчок, Бог Раздора более чем охотно участвует в собственном оплодотворении. Даже уставший, с тяжёлыми веками, Мидей вращает бёдрами массируя член, не давая Фаенону ни малейшего повода остановиться. Его украшения покачиваются в такт, как прозрачная вуаль, ничего не скрывающая от божественного взгляда. Фаенон шепчет обещания, тёплые и сладкие, на ухо Мидею, заливая в него новую порцию божественной спермы — и так, снова и снова. До конца следующих дней он продолжает наполнять своего принца, насколько это возможно. Жизнь прорастет.