воскресный папа

                    

***

             

[the paper kites - bloom]

             — Пап? Мы же пойдём сегодня за мороженым?       — Конечно, Чанёл-я.       — А папе захватим?       — Конечно. Улыбка Сонхуна из широкой превращается в дежурную, а пальцы непроизвольно сжимают маленькую ладошку крепче, пока они идут по парковой дорожке к их любимому кафе. Этим утром Чонвон выглядел иначе, рассеянным взглядом бегая по двору, пока Сонхун обнимал сына, спустя неделю разлуки, говорил как-то заученно про правила, которые все они наизусть знали. Идея Чанёля с мороженым, показалась Сонхуну неплохой. Передать через руки сына что-то, что сможет немного поднять настроение Чонвону, казалось безопасным. И необходимым.       — Куда мы идём сегодня? — деловито рассматривая новые часики, Чанёль протягивает руку вверх, показывая циферблат Сонхуну. — У нас есть целых шесть часов, пап.       — А куда ты хочешь, кроме кафе-мороженого? — Сонхун делает вид, что понимает хоть что-то в утятах и кошечках вместо цифр.       — Кино? Нет, сухой бассейн! Нет, на горку! Нет… — Чанёль хмурится, задумчиво дуя губы и так этим походя на Чонвона, Сонхун вздыхает тяжело. — Пап, а куда мы можем?       — Везде, где ты захочешь и куда успеем. Но можем начать с мороженого, после кино, а после…        А к шести вечера Сонхун буквально несёт четырёхлетку на руках из машины, потому что Чанёль уже засыпал в сухом бассейне, совсем отключился в машине, крепко держа в руках выигранного в автоматах Сонхуном котёнка. На его локте болтается пакет с мороженым, которое он в последний момент успел вытащить из мини-холодильника в машине, а на сердце снова образуется тяжесть. Перед грядущей неделей только лишь с видео-созвонами с Чанёлем, перед грядущей рабочей неделей и перед очередной редкой встречей с Чонвоном, что уже стоял у подъезда, скрестив руки на груди и выглядя, кажется, ещё мрачнее, чем утром.       — Умаялся, бедняга, — кривовато усмехается Сонхун, передавая Чонвону сына и не забывая про пакет с десертом. — Чанёль сказал, что тебе нужно купить мороженое.       — В самом деле? — вздыхает Чонвон, поджимая губы и беря кончиками пальцев пакет за ручки. — Не стоило, Сонхун.       — Желание ребёнка — закон, знаешь же.       — Ребёнка ли?       — Можешь спросить у него, когда он проснётся, если не веришь мне.       — Хорошо. Спасибо, Сонхун.       — Не за что, Чонвон… Сонхун смурнеет на глазах теперь тоже. Они сухо прощаются, а в машине у их дома Сонхун сидит ещё долгих полчаса, обнимая руль и глядя на подъездную дверь. Им было всего шестнадцать, когда их первая любовь и необузданные чувства вылились в неожиданную и раннюю беременность. Когда их первая любовь оказалась под запретом со стороны родителей Чонвона, решивших, что от Сонхуна ничего хорошего ждать не стоит. Они учились, он не работал и не представлял для них совершенно никаких перспектив, к тому же обрюхатив их младшего сына. Сонхун только в школе на переменах мог видеться с Чонвоном и касаться ладонями округлившегося живота. Обнимать двух своих самых близких людей, узнавать о состоянии любимых, пока на шестом месяце Чонвона не посадили на домашнее обучение. Пока даже его контакт не оказался заблокированным везде. Долгих ещё полгода Сонхун и его родители пытались добиться хоть какой-то для них справедливости. Сонхун после школы и до самой ночи нелегально выходил на работу, чтобы откладывать деньги, помогая родителям с адвокатом и покупая что-то для растущего вдали от него сына. Они бились за право хотя бы раз в месяц видеть Чанёля, и однажды, у них получилось. В свои семнадцать, Сонхун, наконец-то, смог по праву называть себя отцом и видеться с сыном каждое воскресенье ровно на шесть часов. Видеть его первые шаги, слышать первое «папа» о себе. Встречаться в эти редкие минуты с Чонвоном, видя, как меняется и он тоже. Сонхун скучал. С каждым днём, с каждым годом всё больше. Но встречи не становились чаще, Чонвон неизменно передавал ему Чанёля вместе с детской сумкой и коляской у подъезда, не пуская в квартиру, в которой его за врага считали родители Чонвона. А сердце Сонхуна засыхало всё сильнее, храня в себе по-прежнему и хороня уже свою первую любовь. Живя лишь любовью к маленькому сыну, ради которого он всё ещё подрабатывал, только теперь уже после университета. Его мама говорила, что нужно пытаться. Отец говорил, что стоит бороться. Сонхун же боялся даже лишний раз взглянуть подольше в любимые кошачьи глаза, чтобы не сделать им обоим больно вновь. Чонвон жил с родителями и слушался их, как и в детстве. Чонвон не пошёл бы за ним в неизвестность съёмных квартир с ребёнком на руках. И Сонхун старался для них каждый день. Теперь им двадцать один. Он работал на двух ставках, едва успевая к первой паре и заканчивая университет, чтобы наконец выйти на полный день в хорошую компанию, где за него замолвила слово тётя. Чонвон занимался сыном и доучивался на дизайнера, о чём и мечтал всегда, о чём не устаёт говорить Сонхуну Чанёль. И Сонхун…он пытался, как мог, как говорила мама. Он боролся по-своему, как говорил отец. Но боялся, что всё ещё недостаточен для Чонвона и их сына. Боялся, что спустя почти пять лет, теперь уже сам Чонвон не захочет вернуть их первую любовь к жизни и стать, наконец-то, семьёй. Сонхун боялся, что Чонвон на самом деле никогда этого не хотел, раз так легко сдался своим родителям.       — Как дела, сынок? — улыбается мама, встречая Сонхуна дома и обнимая крепко. — В следующее воскресенье все вместе погуляем?       — Да, мам, — слабо улыбается он, передавая пакет с продуктами, что купил по дороге домой. — Всё хорошо. Чанёль умеет определять время по часам.       — О…       — Со зверятами, — усмехается он.       — А Чонвон? — поджимает губы мама, с грустью глядя в печальные глаза Сонхуна. — Как он?       — Выглядит так, словно не спит.       — И ты, конечно же, не спрашивал?       — Мам, я… Сонхун не знает, имеет ли право? Сонхун не знает, как? Чонвон всегда выглядит так, словно у него есть горящие десять секунд, чтобы отдать и забрать сына, без лишних разговоров с Сонхуном. Чонвон выглядит так, будто их встреча — не больше, чем обязательство. И будь его воля, он вовсе бы Сонхуна не видел.       — Всё образуется, Хун-а, — хлопает его нежно по плечу мама. — Вот увидишь. Ещё немного, и всё образуется. Только вот упущенных пяти лет из жизни не выкинешь. И, если Сонхун наблюдал за тем, как растёт его сын, он безвозвратно упустил время взросления Чонвона. Его изменившиеся интересы, вкусы, взгляды на этот мир. Нежную припухлость щёк, что в один день словно стала острыми скулами и огрубевшей линией челюсти. Кошачьи глаза, так мило сужающиеся от улыбки, что стали бездонными омутами чёрной печали. Образуется ли всё ещё? Есть ли у Сонхуна, спустя целых пять лет, ещё шанс? Он ведь так старается…              

***

             

[RY X - YaYaYa]

             — Папа! Сонхун приседает, останавливаясь посреди пути, чтобы поймать сына в свои объятия. Жмёт его крепко к груди, ощущая маленькие ладошки на шее. Открывает глаза, с застывшей на губах улыбкой глядя наконец на Чонвона. Но хмурясь тут же, замечая на его плече полный рюкзак, а в руках чемодан.       — Тебе помочь? — поднимаясь с колен, он подхватывает сына на руки, оглядывая с ног до головы снова рассеянного Чонвона, будто мысли его далеко не здесь.       — Нет. Я вызвал такси. Сегодня у твоих родителей?             — Да, — кивает Сонхун, чмокая Чанёля в щёку. — Мама жутко соскучилась по нему.       — Хорошо. Сегодня… — Чонвон осекается, когда взгляд его лишь на секунду пересекается с глазами Сонхуна, и отворачивает голову. — Можешь вернуть его к семи? Я боюсь не успею забрать его в шесть.       — С радостью, ты же знаешь…       — Ура! Больше времени с папой! — радостно вопит Чанёль, вскидывая руки и снова обнимая Сонхуна крепко за шею. И Сонхун уверен, что не у него одного так горестно защемило от этих слов сердце. Даже, если Чонвон всем своим видом этого не покажет.       — Хорошо, — кивает Чонвон, глядя куда-то ему за спину и поправляя рюкзак на плече. — До вечера.       — До вечера… Обходит Сонхуна, устремляясь к такси. Сонхун смотрит ему вслед задумчиво и встревоженно, не сразу даже слыша Чанёля, бормочущего ему на ухо.       — …далеко.       — Что, малыш?       — Папа говорит, что это далеко.       — Что далеко, Чанёль? — хмурится сильнее Сонхун, перехватывая сына удобнее и неся его к задним сидениям, чтобы усадить в детское кресло.       — То, куда они уезжают. Пап, ты меня не слышишь вообще? — недовольно ворчит Чанёль, поднимая руки и позволяя Сонхуну себя пристегнуть.       — Прости, малыш, думаю о том, куда вы с бабулей и дедулей сегодня пойдёте, — вымучивает он улыбку. — Расскажешь с начала?       — Нет. Ты же меня не слушал. Сонхун ласково треплет каштановые волосы. Чонвон всегда делал также, когда Сонхун слишком надолго засматривался в его красивое лицо и не слушал. Обижался, дул губы и отворачивался, пока Сонхун не хватал его за щёки, целуя в розовые губы. Они смеялись после, Чонвон рассказывал всё по-новой. Чанёля же Сонхун просто треплет за пухлые щёки и ласково щёлкает по носу.       — Ну, скажи, Чанёль. Папа умрёт от любопытства. А как ты без папы потом, м?       — Папе нельзя умирать, — тут же спохватывается малыш, распахивая карие глазёнки. — Мы с папой не сможем без тебя. Папа будет ещё больше плакать.       — Что…       — А он итак плачет каждое воскресенье, когда я прихожу домой. Говорит, что скучал по мне так сильно. Но ты же не плачешь, когда мы не видимся, пап? Значит, папа врёт. А врать ведь плохо, да?       — Конечно, малыш, — Сонхун сжимает челюсти, чувствуя, как болеть начинает сердце, и невольно оборачивается на дорогу, по которой уехал Чонвон. — Так кто уезжает?       — Бабушка и дедушка, — вздыхает Чанёль, играясь с ремешками от своего кресла. — Они хотят переехать в Пусан, говорят там море, воздух лучше…       — А вы?! Вы с папой…       — А мы будем тут. Одни. Так что, пап, не умирай, ладно? Нам с папой будет очень одиноко без тебя… Сонхун задыхается. От чувств и эмоций. Смотрит в глаза сына так отчётливо видя в них блеск глаз Чонвона, когда им было всего шестнадцать. Та же глубокая и искренняя печаль. Он обхватывает голову сына ладонями и нежно целует в лоб.       — Вы не будете одни, Чанёль. Я не оставлю вас ни за что на свете.       — Обещаешь?       — Обещаю, малыш. Если… — Сонхун осекается. — Если твой папа этого захочет. Я никогда вас не оставлю.       — Как он может не хотеть?! — охает удивлённо Чанёль, хлопая глазами растерянно. — Ты ведь любишь нас, ты заботишься о нас. Если бы мы только могли видеться чаще…я уверен, папа бы перестал плакать совсем.       — Когда уезжают бабушка и дедушка, Чанёль?       — Уже утром в аэропорт уехали. Папа им вещи повёз. А что? Сонхун не может сдержать улыбки, ползущей по лицу, когда он берёт маленькие ладошки в свои.       — Вот увидишь. Уже сегодня папа перестанет плакать.       — Откуда ты знаешь?             — Я уверен, малыш. И я всё для этого сделаю. Обещаю тебе.       — Ну, ты уж постарайся, пап. Я сам папу утешать уже не могу, я тоже плакать начинаю. А мужчины ведь не плачут, да? Так бабушка говорит. И бабушка безбожно Чанёлю лжёт. Потому, что плакать могут все, кому больно. Потому, что сам Сонхун, садясь за руль и увозя Чанёля к родителям, едва сдерживает слёзы, но плачет, как только отдаёт малыша на весь день. Позволяет себе эти горькие слёзы, закрываясь в машине, но чувствуя бесконечное облегчение после. У него, спустя долгих пять лет, всё же есть крохотный шанс. Если только Чонвон хочет этого тоже. Сонхун очень надеется, что не ошибается, когда чувствует сердцем, что Чонвон хочет. Только обоим им страшно.       

[RY X - Only]

       И Сонхун меняет свой привычный маршрут. Он не едет в спортзал, где обычно по таким воскресеньям выпускал пар, чтобы приехать вечером к родителям и пару часов тоже побыть с сыном. Он заворачивает на улочку к антикварным магазинам, чтобы купить небольшую коробку ручной работы, которую давно уже присмотрел, только не знал, когда всё же купит. Он влетает вихрем в ближайший цветочный, собирая все самые свежие и нежные цветы, что похожи на полевые, как поляна, на которой они с Чонвоном лежали в шестнадцать после долгого купания в озере. Открывает бардачок машины, в который из его кошелька перекочевало мамино фамильное кольцо. На всякий случай, на один возможный шанс, на такое хрупкое и почти невозможное «однажды». Находящееся там в последние пару лет уже больше, как талисман. И едет среди бела дня к дому Чонвона вновь. Выстаивая почти час в пробке на кольце, улыбаясь маминым сообщениям с довольным и сытым Чанёлем, то и дело глядя на время и надеясь, что Чонвон уже дома. Он даже находит расписание самолётов в каждом аэропорту города, чтобы удостовериться, что все они уже отправились в Пусан. И впервые за почти пять лет искренне улыбается, выбегая из машины и замирая перед подъездной дверью. Впервые за почти пять лет, набирая знакомые цифры и застывая в ожидании.       — Кто?       — Откроешь, кошка? Чувствует, как горло душат слёзы, когда он впервые за эти почти пять лет произносит их фразу. Ту, из-за которой Чонвон вечно закатывал глаза, но падал в его объятия неизменно. Ту, из-за которой Чонвон в самом деле по-кошачьи фырчал, но позволял целовать себя. Ту, на которую Чонвон всегда в домофон ему отвечал одинаково…       — У к-кошек лапки… — слышится задушенный голос; Сонхун прикусывает изнутри щёки, сдерживая слёзы. Дверь открывается. А Сонхун, минуя лифт, несётся по лестнице вверх. Окрылённый, как в первый раз, тем самым непозабытым чувством. Горящим в груди так яростно, словно они не расставались так надолго, словно не было всех этих одиноких, пустых и холодных ночей. Словно им снова шестнадцать и они впервые открыли друг другу сердца для светлой, такой сильной и первой любви.       — Сонхун… — по щекам Чонвона катятся слёзы, пропадая за широким воротом домашней футболки.       — Чанёль сказал…       — Болтушка…       — Весь в тебя, — задыхаясь, улыбается Сонхун. В его руках горит букет, а в кармане куртки коробочка из антикварного магазина с фамильным кольцом. На щеках Чонвона горят слёзы, срываясь с ресниц сильнее, когда Сонхун, не мешкая, прямо у порога опускается на колени, вкладывая в дрожащие руки букет. Протягивая на такой же дрожащей ладони коробку с кольцом.       — Ян Чонвон? — срывающимся голосом произносит Сонхун, с любовью и болью глядя на рыдающего Чонвона, закрывающего лицо букетом и оседающего на подломленные колени тоже. — Я люблю тебя с того самого дня, как ты сказал мне «да», соглашаясь на первое свидание. Я полюбил тебя сильнее, когда мы ещё сами были детьми, но узнали, что у нас самих будет ребёнок. Я любил тебя все эти годы, что мы виделись всего раз в неделю, и любил с каждой этой встречей всё сильнее. Глядя на подрастающего Чанёля, видя в каждом его жесте — тебя… Чонвон? Спустя все эти годы…скажи, ты всё ещё любишь меня тоже? Но Чонвон не отвечает. Он утыкается лицом в букет и плачет уже звучно, из-за чего Сонхуну приходится прямо на коленях заползти в квартиру, чтобы закрыть дверь от любопытных соседей. Забрать из ослабших рук цветы и обнять Чонвона, наконец, спустя все эти долгие годы. Почувствовать его мокрый нос в своей шее, западающие за ворот свитера слёзы, и впившиеся, как тогда, в последний раз, тонкие пальцы в спину. Он вдыхает уже ему незнакомый ванильный запах с каштановых волос, когда жмётся губами к макушке Чонвона, запоминает его, впитывает заново. Обнимает так крепко, как кажется никогда раньше и не сдерживает скупых слёз тоже. Ведь Чанёль отчасти прав, и мужчины не плачут.в присутствии тех, кто плачет сильнее. А он Чонвону нужен был сейчас.       — Они уехали, да? — шепчет он в волосы Чонвона, вплетаясь в них на затылке пальцами. — Чанёль сказал, что они уехали в Пусан навсегда.       — Да, — выдыхает лишь Чонвон. — Да.       — Чонвон? Ты…       — Да, — повторяет он, вжимаясь в тело Сонхуна сильнее, словно желая слиться с ним. — Да, Сонхун. Я ведь уже даже перестал в это верить… Но верил Сонхун. Верили его родители и маленький Чанёль, хоть и не знал вовсе о сложностях отношений родителей. Не знал, но чувствовал, что что-то не так, и всем своим маленьким сердцем верил тоже. Что они все должны быть вместе, чтобы папа не плакал. Что все они точно будут вместе, и тогда папа не будет плакать.       — Я обещал Чанёлю, — вдруг нервно усмехается Сонхун, спускаясь губами к виску Чонвона, а после к мокрой от слёз щеке. — Что ты больше не будешь плакать. Уже сегодня не будешь.       — Останься… — шелестит Чонвон, поворачивая голову и ища губы Сонхуна своими. Находя и целуя смазанно и неуверенно, как в первый раз.       — Здесь больше нет никого, кто бы выгнал меня.       — Останься с нами сегодня, — просит Чонвон, утыкаясь носом в щёку Сонхуна. Вспоминая и запоминая его запах тоже.       — И завтра, — напоминает Сонхун, прижимая его к себе крепче. — И всегда теперь, Чонвон. Я больше вас не оставлю.       — Скажи, что это не дурацкий сон… Сонхун не говорит ничего. Он целует Чонвона бережно и нежно, как и пять лет назад. Он целует Чонвона крепко и уверенно, как никогда прежде, точно зная теперь, что больше никому их с сыном не отдаст. И никому не позволит их теперь разлучить. Он ждал столько лет, он старался так долго, не для того, чтобы снова, поджав хвост, как испуганный пёс, отступить. У него теперь точно есть семья. И у него безграничные силы, чтобы за эту семью до конца бороться.