цель на лето — подружиться с лешим

      Минхо заебался.       Нет ну вы только представьте анализировать каждого, вошедшего в лес человека, прям вот тщательно, со всеми рисками???? Их надо отсортировывать, чтобы те, кто лесу навредить пришёл — живыми еле выбрались. А те, кто по грибы по ягоды, ушли с миром. Надо следить за чистотой, порядком, чтобы белочки да ёжики жили в гармонии. Чтобы зимовки были сытыми, чтобы летом всем досталась прохладная тень и родниковая вода. Надо оберегать духов от чужих глаз; надо защищать потерянных до их упокоения.              Работы у лешего достаточно.              И вот так на протяжении уже лет двадцати???       Вот как десять лет ему стукнуло, так и перешли в его бразды правления полянки, лесочки да чащи непроходимые. Сменилась власть; вырос новый хозяин.              Минхо устал. Он словно делал что-то не то, потому что на его плечи постоянно что-то давило. Спокойствие никак не находило его, как бы не старался отвлечься любимыми делами. Готовкой пирогов из свежих ягод; уборкой маленькой хижины в самой глубокой части леса; прогулками бок о бок с рассветами и пением птиц.              Он больше не хочет заниматься лешничеством. Минхо хочет побыть свободным от обязанностей, может быть тогда бы он понял, чего ему не хватает?       А пока что уныло это всё, отягощающе.              Для лесной души, поросшей от рутины мхом.              — АУУУУУ.              Ёб за пенёк. Кто так разорался.              — АУУУУУ, АУУ.              У Минхо болят уши. Этот парень, видимо, потерялся.              — Я ПОТЕРЯЛСЯ.              Да, Минхо уже понял. Несложно догадаться. Только вот что странно, этот кретин топографический не прошёл и километра, да даже пятисот метров, двухсот, кажется тоже, а уже звал на помощь.              Реально кретин.              — ПОМОГИТЕ, Я ПОТЕРЯЛСЯ. АУУУУУ. МОЖЕТ БЫТЬ ЕСТЬ ЗДЕСЬ КАКОЙ-НИБУДЬ ПРЕКРАСНЫЙ МХОВЫЙ ПАРЕНЬ????              Чё.       Кто есть.       Нет, ну Минхо не идиот, чтобы на такое вестись. За ним пришёл странный чудик, который как-то прознал о том, что лесная хтонь существует. Или же просто ебнутый? Может, у него последняя стадия рака, и он так отводит душу?              В любом случае он мешает самому тихому и никого не трогающему лешему. Мешает своими воплями; городской, неподходящей под даже малый лесок, одеждой; и неуважением к личной жизни той самой лесной хтони.              Минхо нашёл его благодаря дубам. Рассмотрел, с помощью белки, живущей в дупле. И пометил бабочкой, что летела за пареньком следом.              — МНЕ ТААААК СТРАШНО, ВОТ БЫ КТО ПОМОГ.              Минхо не хочет помогать, но и слышать его тоже не хочет. Поэтому нужно срочно выпроваживать балбеса из леса, чтобы не нарушал покой местных жителей. Всех перепугал уже. Такому здесь не место. Пускай он и ступает так, чтобы не сломать и крохотной веточки. Аккуратно отводит от лица ветви и паутинки, а также подозрительно трепетно поглаживает деревья. Ебанутый? Так только Минхо может делать.              План был простой.       Следами и ветром указать путь. Кустами-деревьями загородить запутанные тропы, что уходят дальше в глубь. Вмешиваться больше — было не в правилах лешего.              Ладно. Такой день сегодня просто. Ничего. Зато потом Минхо спокойненько пойдёт малинку собирать. Сделает из неё вкусный пирог в печи из кирпича и запьёт травяным чаем.              Ляпота.              — О, следы. ЛЕШИЙ, ТЫ ЗДЕСЬ????              Минхо ебал это всё в дупло.       Это были не его следы, но как уж это объяснишь человеку, который явно хочет верить в его существование?              Может завести его в болото... Ну, утопить там, по тихому. Никто и не узнает. Ляляля. Настроение даже как-то поднялось от этой мысли.              — Вот бы леший показался.(((( Так хочется его увидеть. ((              Ну вроде милый. По внешности для Минхо все одинаково блеклые и априори — нормальные. А вот что-то сердечное и на подсознательном уровне — да, определенно что-то есть. Леший такое чувствует.              — Как же было бы здорово, если бы замечательный древесный чудо-юдо показался хотя бы плечиком. (( Из-за вон той сосенки можно было бы, я был бы совсем не против.              А Минхо против. Он уже и так слишком долго находится в столь шумном обществе.              Всё это нарушает его порядок. Ужасно. Начинает раздражать. Поэтому Минхо настойчивей шуршит сухой листвой ольхи в нужном направлении. Сгущает кусты шиповника, чтобы этот беспредельщик не прошёл. И специально подгоняет поближе белок, чтобы те сновали туда-сюда, пугая быстрым и непонятным шевелением.              — Пошурши листвой, если любишь, когда поют.              Минхо не успел отозвать команды, поэтому ольха шевельнулась отрывочным — шурх-шу-              — Любишь?? Тогда я спою!       ТАМ ТАМ, ГДЕ ТЕБЯ НЕТ, ТАМ ТАМ, ЛЕТОМ ИДЕТ СНЕГ-              О всевышний дух, за что ему это.              Минхо упрямо продолжает склонять ветви ближе к телу в льняной рубахе, скрывающей — ухты — широкие плечи. Такой загорелый.              О нет. Фу.       На людей у него не встаёт.       Нет. В плане интерес. О духи, кому он это объясняет, надо срочно разобраться с этим проходимцем и идти заниматься любимыми делами.              — Может быть ты не умеешь разговаривать? Я не подумал. Гугл об этом ничего не говорил. Хмммм. ХММММ.              Остановился. Развернулся. Сделал три круга вокруг себя в глубокой задумчивости.              Вот почему Минхо не контактирует с людьми. Они странные. На все четыре ветра их посылать надо.              — Может, ты общаешься через мох?              О лесной господь, он сел на корточки. Весь важный и надутый.              — И вот короче я сюда пришёл, потому что захотел познакомиться, сечешь? Типа сначала васильки-лютики, жёлуди??? Не знаю просто, может, ты их вместо конфет ешь. Ну и там дальше уже знаки зодиака, мбти, нравлюсь ли твоим родителям.              Минхо смотрит из-за кустов на этого городского сумасшедшего и диву даётся. Потрясающий долбаёб. С ним точно не будет скучно.              Белка на задании пробежала совсем близко, от чего парнишка неуклюже шлёпнулся на задницу, но не растерявшись, продолжил нести свою околесицу.              — А, понял. Ты так через землю решил узнать, какая моя попа на ощупь. Она классная.              Он сам как чудо-юдо, потому что ёрзает своими бежевыми шортами по влажной от росы траве.              — Так, ладно. Попу мою ты думаю запомнил. Надеюсь ещё меня самого услышал.              Да хватит говорить в этот сраный мох. Минхо прекрасно слышит, отсиживаясь в белых зарослях купыря, слившись с помощью травяной накидки. Рога-ветви стали такими же тонкими, как и растение, чтобы его не заметили, а жёлтые глаза стали чёрными.              — А еще ты преграждаешь мне путь, я заметил. (((              Недолго длилась тишина. Парня эта озвученная — правильная — мысль кажется подбила стать ещё более напористым.              — Значит пойду напролом!              Минхо осуждает такие безрассудство и глупость. Ну сколько можно. Где уважение к личным границам?!!?!              А парень-то реально пошёл вперёд, обдирая руки колючками шиповника. Путаясь ногами в том самом купыре и, ГОСПОДИ. Минхо еле успевает спрятаться в тени дуба, потому что его почти смогли обнаружить.              — Видел-видел-видел!!! ТЫ СУЩЕСТВУЕШЬ, Я НЕ ЕБАНУТЫЙ!!              Минхо пытается отдышаться, правда. Какой кошмар. Люди его ещё так не выматывали. Непонятно, что человек успел увидеть, это нехорошо.              — Тогда я приду к тебе завтра! О, меня кстати Хан Джисон зовут, запомни обязательно!!              Минхо добирался до дома в тумане. Густом, непроходимом. Чтобы в этот лес сегодня больше никто не зашёл, ни одна человечья душа.              Малина собиралась под ливнем, умываясь крупными каплями. Минхо прятался под накидкой из древесной коры, поэтому дождь обходил его тело стороной, не мочил.              Чай грел, и дом оберегал от чужаков.              Сегодня было тяжёлым. Шумным и невозможно тревожным.              Хан Джисон.              Минхо хотел бы не запоминать это имя, но на следующий день он снова услышал тот звонкий голос.              — ЭТО Я, ХАН ДЖИСОН!!! ПОМНИШЬ МЕНЯ???              Конечно помнил. Как бы ни пытался забыть. Не то чтобы Минхо использовал какие-то техники для того, чтобы вычеркнуть из головы Джисона, но он правда очень и очень СТАРАЛСЯ.              — Чудо-о, я тебя найду!! Мы с тобой познакомимся и оформим первое свидание!! Я ОЧЕНЬ РОМАНТИЧНЫЙ, ХОЧЕШЬ, МХА НАРВУ САМОГО МЯГКОГО????              Духи Минхо явно проигнорировали, когда не закрыли вход в лес колючим барбарисом; когда не развергли десятиметровый ров; когда не утопили в непроходимом болоте все владения.              Джисон был громким, любопытным и навязчивым.              — А что ты любишь? Грибы, траву, а может быть — меня?              Идиот. Минхо бьется лбом о дерево, желая так сильно тишины, как не делал этого никогда. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. СВАЛИ В ГОРОД.              Минхо думал о том, что не так плохо он жил до этого. Даже если рутина съедала его, даже если жить так, больше не хотелось.              — Я чё подумал. Может, мне нужно больше слиться с природой, чтобы тебе было не так неловко? Если я лягу под листья, ты появишься? Или мне надо попытаться залезть в дупло? ПОПЛАВАТЬ В БОЛОТЕ?????              НИЧЕГО НЕ НАДО ДЕЛАТЬ.       Минхо вымаливает у леса прощения за все грехи; за все оставленные обязанности, переданные жителям норок и ручьёв. Минхо склоняет голову к влажной земле и кланяется. Он уже не знает во что верить, потому что Джисон продолжает разговаривать.              — Но я боюсь жучков... И в дупло не помещусь. Да и плавать не умею.... Но зато пою!!! И яичницу могу приготовить!! И на гитаре сыграть, ПРИНЕСУ В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ.              АААААААА.       Леший хочет убежать, скрыться в своём милом деревянном домике и вязать шарфики из крапивы на зиму. Хочет слушать лишь пение птиц и воды, что стекает по коре, листьям и крыше.              Надо выпроваживать непрошенного гостя, срочно. Мешать ему продвигаться дальше, однако тупой упрямец, прознав об этом, идёт ровно туда, где непроходимей.              — Видишь какой я, уже тебя выучил!! Я очень внимательный парень.              Минхо уже понял.       А ещё слабоумный.              — Надеюсь, ты меня подлечишь, когда я тебя найду. ((              Минхо ненадолго выглядывает из тени клёна, чтобы посмотреть на то, что успели сделать с парнишкой его друзья-растения. Ничего хорошего, если честно. Джисона действительно ранило. Лицо исполосано, руки и ноги.              Леший не жесток. Леший выдыхает так тяжело, что гнутся к земле ландыши.              Мягкий и большой лопух повинуется просьбе, смягчая путь глупого человека. Проводя бархатными листьями по рукам, ногам, чтобы исцелить.              — Вау... Ты добрый чудо-юдо. Спасибо.              Джисон останавливается, чтобы погладить вылечивший его лопух. На лицо тоже опускаются широкие листья и кожа на щеках и лбу приходит в целый вид.              Минхо рассматривает с помощью того самого лопуха Джисона ближе. Запоминает ощущение тепла и мягкости. И откладывает в сундучок памяти, где уже есть воспоминания о шумном появлении, песне и упругой заднице.              Последнее было настолько ошеломляющем, что невозможно было забыть. Как собственно и весь Джисон — ошеломлял.              — Ну ты это, если правда очень очень стесняешься, то можешь не показываться, — Джисон водит пальцем по мокрому от росы мху. И почему приходит так рано, неужели не хочет поспать? — Может быть ты даже не разговариваешь. Может, не понимаешь меня. Но я буду приходить. Не гони меня, леший. Я глупый, да. Но не гони, хозяин леса.              Минхо замер. Минхо слушал, так тихо засев в тени дуба, что боялся дышать. Боялся сделать шаг назад, вперёд и прочь отсюда. Минхо не понимал эмоций человека.              Только что был раздражающим и звонким, что хотелось прибить парой сотен шишек. А сейчас. Сейчас происходило что-то странное, хрупкое и тайное.              Джисон назвал его хозяином леса. Джисон обращался бережно с тем, что этому хозяину принадлежит.              — Уходи.              Это первое, что произнёс Минхо спустя столько лет собственной заточенной тишины. Первое, чего действительно — захотел. Потому что Джисон — чужой.              И чувства, которые он вызывает — чужие.              — Угу. Уйду.              Джисон отряхивает свои запачканные шорты, вытаскивает из волос маленькие листочки и укладывает их на подушку мха.              — Спасибо, что появился, — странно слышать благодарность. Странно слышать её от того, кто был настолько беспокойно неказистым. Минхо продолжает бояться сделать даже один единственный шаг.              — Я вернусь, чудо!!              На самом деле Минхо рад тому, что под конец Джисон снова обрёл свой шум. Можно спокойно разозлиться на него, шлёпнуть веткой клёна по той самой заднице. Можно проводить его до самой границы следами и расступившимися деревьями.              Лишь бы ушёл.       Потому что Минхо зол и напуган.              

*

      — Я ВЕРНУЛСЯ.              Опять. Снова.       И так уже неделю. Джисон приходит почти сразу после рассвета, крутится на полюбившейся ему опушке с белым мхом и маленькими сосенками, разговаривает вслух обо всем, что видит. Поёт иногда.              И Минхо не знает, что делать.       Белки ему все уши проклацали, что Джисон хороший, играет с ними. Ежи тоже на подхвате своим фырчанием.              Джисон то, Джисон сё. Подружись с ним.              А Минхо не хочет. Минхо наблюдает с деревьев за ним. Прогоняет ветром и ветками.              Чужой. Чужой. Чужое.              — Чудо, до встречи!! Я ПРИНЕСУ ТЕБЕ ПАНАМКУ!!              Зачем лешему панамка...              На следующий день, когда Джисон ушёл, Минхо пошёл смотреть в ручей идёт ли ему новый элемент одежды.              Белая панама с большими полями, скрывающими лесную хтонь от солнца. Пришлось правда сделать отверстия для рогов. И глаза в отражении воды сверкнули приветливым лютиком.              Второе произнесенное слово было — спасибо.              Лешие не дикари. Они обучены манерам. Ну, их частью. Поэтому Минхо благодарит, перенося свои слова колосками цветущей травы.              Джисон искал глазами то, откуда же донесся голос. Конечно не нашёл. И Минхо следил за каждой его эмоцией, находя каждую необычной и новой.              За последнюю неделю он вообще пополнил свой запас знаний по поводу людей. Это было увлекательно. Но только стоило проскочить мысли — выйти из укрытия — как Минхо жался к деревьям сильнее. Сгущал те, чтобы свет не проходил на опушку.              — Понял-понял, ухожу, — говорил понимающий и внимательный Джисон (с его же слов).              Нет, Джисон, ничего ты не понял. Тебя тут не ждут. Не приходи.              А Минхо сам того не зная выполнял единственную просьбу человека — не прогонял. По-настоящему.              Всё, что делал Минхо было успешным обманом себя. Он устал, это правда, от привычного, закостенелого существования. Но он боялся нарушать выстроенный порядок; законы леса. Хотел поменять свою жизнь? Но сделать это — страшно.              И что. Кто его осудит за это. Дуб?              Некому его осудить. Он в этом лесу один.       Один его хозяин. Один его отшельник. И даже если бы кто-то и был, Минхо бы не послушал и пропустил это осуждение мимо, ведь никто не может указывать ему.              — Я ПРИШЁЛ, ВСТРЕЧАЙ СВОЕГО ЛЮБИМОГО!!!              Минхо оказывается за спиной Джисона раньше, чем тот успевает закончить фразу. Леший уже готов провожать до любимой опушки.              — Покажешь, где здесь ручеёк, хочу умыться. С утра не успел. М? Чудо, покажешь?              Минхо вздыхает ветром, что треплет отросшие тёмные волосы на лохматом затылке.              — Не сердись, я не буду тревожить рыб. И водяного.              Водяных не существует, глупый. Как можно не знать? Это же так очевидно.              Всем лесом заправляет леший. И ручьями, и деревьями и погодой. Здесь всё во власти — Минхо.              (Водяной на самом деле существует, просто Минхо с ним в абьюзивно-игнорирующе-родных отношениях, поэтому предпочитает делать вид, что его нет. Чан постоянно бурчит на него за это, прося приходить чаще, чем раз в полгода).              Минхо след в след идёт за человеком, гипнотизируя спину. Сколько можно его навещать? С самого начала лета — продыху нет. А прошло кажется уже больше двух недель.              — Ты за моей спиной, да?              Джисон резко поворачивается, от чего Минхо еле успевает среагировать, падая в скрывающую его траву. Слава духам, кожа хамелеоном сливается с иван-чаем.              — Прости. Я не хотел пугать.(( Помочь встать????              Не надо. Минхо справится сам, поэтому подгоняет того цветами-ромашками вперёд, чтобы шёл. Покажет ручей, так и быть. Проведёт.              Джисон аккуратно зачёрпывает ладонями родниковую воду и умывает заспанное лицо. Оно нейтральное, без улыбки и грусти. Джисон просто выполняет действие, такое обычное и будничное, что Минхо не понимает, почему так засматривается.              Почему он в принципе ловит себя на том, что смотрит на Джисона — дольше. Внимательней.              Лешему не нравятся люди. Они его злят своим безрассудством, неуважением к природе и шумом, что всегда следует за ними. Джисон тоже такой человек.              Безрассудный кретин, что отправился в лес на поиски нечисти, не зная, существует ли она на самом деле. Про шум и напоминать не стоит, Джисон олицетворение этого слова. И Минхо бьет себя по лбу веткой клёна, потому что вспоминает и о тишине, что следует за этим парнем. О спокойствии и печали.              И, к сожалению, Джисон природу уважал, поэтому нельзя было его вышвырнуть так просто.              То, что Минхо этого на самом деле не хотел — ложь и провокация. Всё он хотел.              Хотел избавиться от чужого. Другого. От того, кто тащит из него чувства. Минхо делает пирог с малиной с мыслями о том, как сильно бы испачкался в нём Джисон. Минхо вяжет крапивные варежки, представляя, как бы громко визжал от радости странный человек, зашедший к нему в лес с началом лета.              Дни шли.       Шли палящим солнцем, проливным дождем, туманами и шли они бок о бок с человеком.              — Я надел футболку с грибами! Я стал тебе нравится больше???              Джисон красовался перед ним — точнее перед дубом, потому что думал, что леший скрывается именно за ним, (он правда за ним был) — распевал глупо сочинённые песни и играл с выбежавшими к нему белками да ежами.              — А вам как, родные мои, нравится?              Животные в восторге. Минхо, надо признать, тоже.              — Может тебе больше понравится, если у меня будут чулки с грибами… — Джисон сосредоточенно, нашептывая под нос, размышлял.              Господи, только не надо чулок. Минхо достаточно футболки. Чтобы этот дурик не вытворил ничего странного, приходится донести до него шелестом листьев — футболка… нравится.              — Я рад, — в улыбке блеск. Тепло. Минхо смотрит и запоминает.              Ему нравится запоминать, как бы не хотел этого признавать. Ведь вся эта информация о Джисоне почему-то так легко укладывалась в голове, будто ей было там самое место, и она так давно хотела попасть к Минхо в мысли.              Там улыбки, песни, разговоры. Привычка прокручивать тонкую фенечку на запястье, когда о чём-то задумывается. Там поселился странный человек, желающий, даже немного отчаянно, подружиться с лешим. Почему. Почему так сильно рвался, приходя упрямо и настойчиво, вызывая этим одновременно и страх, и интерес.              Минхо злился.       Минхо каждый раз шёл на зов, цепляя по неосторожности своими сплетёнными рогами-ветками паутинки и иголки елей. Минхо был в облике нечисти большую часть времени, потому что это не отнимало сил. Он мог быть человеком, мог показаться таким и Джисону. Но не хотел.              Потому что леший — это из другого мира.       И с людьми пересекаться больше он не намерен.              Люди — чужие.       Страшные, непонятные.              — Чудо, сегодня я с гитарой! В прошлый раз ты так и не сказал, понравилось ли тебе или нет. Но теперь ты стал разговорчивей!              И когда это он таким стал? Разве?       Минхо сказал ему всего пару слов, а этот чудак уже надумал себе всякого. Ну что за глупец, который снова притащился в лес с рассветом со своей гитарой.              Джисон, не прекращая попыток, приходил к Минхо уже месяц.       Не устал пытаться? Минхо хотел бы чтобы уже да, потому что он не чувствует в себе былой решимости противостоять. С каждым днём он всё больше хотел выйти, напугать как следует своим видом и больше никогда не услышать, как его зовут чудом. Как ему пытаются угодить; как с ним столь глупо стараются подружиться.              — Начинаю, — Джисон прокрутил свою оранжевую фенечку; перевернул кепку козырьком назад; и провёл осторожно по струнам.              Минхо расползся по опушке свежей травой, чтобы улавливать каждый звук. Спрятался, слился, потому что ему, стоило уже признать, — нравилось. Музыка была чудесной. Уже знакомой и изученной, поэтому Минхо наслаждался. Каждой достающей до ног человека травинкой; каждой божьей коровкой и бабочкой, что закружили над Джисоном. Лес пел вместе с ним птицами и ветром.              Лес жил эту песню вместе с человеком.       Потому что его хозяин этого по-настоящему — хотел.              

*

      Минхо планировал никогда не выходить из укрытия. Никогда не показываться, никогда-никогда-никогда. Не было правил или законов этого леса, запрещающих этого; были лишь страх и собственное желание безопасности.              И как бы он не стал близок к Джисону; человеку, никогда не выманить его из тени.       Но, как говорится, никогда не говори — никогда.              Потому что в один из первых жарких дней июля в лесу раздался плач.       Джисон, до этого рассказывающий о том, что думает о сочинении новой песни, затих. Замер и, кажется, побледнел.              Стало так тихо вокруг, потому что Минхо неосознанно напрягся и замер вместе с человеком. Ему был знаком этот плач, потому что последние три лета леший шёл на него и успокаивал. В этот раз рядом с ним Джисон, и Минхо должен сделать так, чтобы он убрался как можно скорей.              — Уходи.              Ольха зашуршала листьями, белки и зайцы беспокойно забегали.       Хозяин леса пока что лишь огромной тенью навис над ним, скрывая солнце.       Страх проник холодом в сердце.              — Уходи, Джисон.              Джисон его не слышал, поднимаясь на дрожащих ногах и делая шаг вперёд. Его взгляд не старался отыскать обладателя тени, он словно отчаянно хотел добежать до источника плача. Так сильно, что не видел ничего перед собой.              Почему человек молчит.       Джисон, не молчи.              Лес темнеет, окутывается туманом и морозом. Плач в глубине зовёт своей болью.       И эта боль страшна для человека.              — Убегай. Не оглядывайся, уходи.              Минхо не понимал того, что происходит с Джисоном. Почему так бел и хрупок. Почему так сильно сжал свой маленький оберег: свою оранжевую фенечку. Неужели он- Нет, не может такого быть.              — Не могу, — ещё один шаг. — Я не могу, чудо. Я должен увидеть того, кто так плачет.              Джисон побежал. Минхо побежал за ним.              Ветки кусали Джисона за щёки, оставляя полосы начинающих кровоточить ран. За открытую шею кусали, за икры. Царапали и причиняли боль, потому что дальше было нельзя.              Хозяин леса был зол.       Зол за то, что боялся.              Джисону нельзя.       Его нужно остановить, пока не стало слишком поздно. Но этот грёбаный упрямец не обращал внимания на кровь, на собственный ужас, который опоясал сердце. Минхо его слышал и чувствовал, словно сам жил этим безумием.              Плач громче, Джисон ближе.       Ребёнок. Это была маленькая девочка.              И Минхо защищал её от людей так же яростно, как и их от неё. Потому что девочка была навкой, и она была тревожна. Ей было не найти покоя на этой земле. В этом лесу. И Минхо чувствовал за неё ответственность. Чувствовал её и за Джисона, который пугал своим безрассудством и глупостью, граничащей с отвагой.              Леший не прогнал, значит, это его вина, что человек вот-вот может расстаться с жизнью.              — Джисон, остановись, прошу.              Сумасшедший блеск, который окутал Джисона, спал. Он замедлился, закрыл глаза и сел посреди глубокой чащи. В морозном тумане; в темноте густых елей. Дышал так загнанно, так поверхностно, словно в груди не было места. Джисон жался к земле, приковывая себя собственными руками к влажной почве.              Хозяин леса стоял на его пути. Великан, покрытый мхом и корой деревьев, смотрел на него ядовито жёлтым. Рога, обвитые паутиной и листвой, загораживали свет.              — Там моя сестра, — Джисону было страшно, но Минхо знал, — это не из-за него. — Я должен, понимаешь? Это моя вина.              — Ты умрёшь.              — Я должен, чудо. Она же плачет, слышишь? — Джисон поднял глаза полные слёз, он возможно и не видел его ясно из-за этой пелены. Ему было плохо.              Минхо было тоже.              — Она зовёт. Могу ли я, хотя бы из-за деревьев взглянуть. Хотя бы малость, — лопухи опускаются к его ногам, желая исцелить; осока нежно проводит по лодыжкам. Птицы затихли, уберегая чужую боль. — Могу ли я?              — Опасно, Джисон. Она больше не человек.              Минхо делает к нему широкий шаг, делаясь меньше. Рога больше не так величественны; тело больше не гнёт к земле размером. Минхо кутается в мховую шубу, прячет глаза в чёрный и протягивает ветви, что служили ему руками. Деревянные пальцы скрипят и аккуратно забирают с одежды оборванные листки. Леший ждёт.              Леший думает о том, что он может сделать.       Пока плач продолжал нарастать. Громкий и просящий помочь. Маленькая девочка забрела к нему в лес три лета назад, и он не мог управлять её судьбой.              Потому что духи пришли забрать её невинную заболевшую душу.       И даже хозяин леса им не преграда.              — Ты не должен с ней говорить. Слышишь? Не должен, — в глазах до этого полных страха, сверкнула надежда, — повтори.              — Я не пророню и слова, обещаю. Только отведи меня к ней, пожалуйста. Молю. Я так долго не мог простить себе её смерть.              Минхо не хочет знать о том, что произошло. О том, что случилось в их семье, потому что это чужое горе, и оно его не касается. Он для их скорби — никто.              Ребёнку было на вид всего шесть. Хрупкая девочка в выцветшем, покрывшимся чёрными пятнами, оранжевом платье: его испортила смерть. Стопила вода все краски. И кожа изуродована мертвенной бледностью.              Холодом.              Минхо видел её не в первый раз, но сейчас — всё было по другому. Рядом с ним дрожал Джисон, клонился к земле, потому что в нём не было сил.              Ветки обернулись вокруг талии, к спине. Руки Минхо держали его, лишь бы не упал. Потому что Джисон попросил.              — Я должен быть перед ней сильным. За всё, что она пережила. Я выстою её боль.              Он не плакал.       Но хотел.       Минхо тоже был на грани.              — Кроха, я привёл к тебе друга.              Пора.       Минхо вышел с Джисоном к реке, рядом с которой кружилось маленькое дитя. Растрёпанные каштановые волосы прикрывали спину, на которой было доказательство её смерти. Ведь на спине была лишь тина и плесень. Лишь торчащие рёбра и внутренности.              Плач затих.       Девочка полностью повернулась к ним лицом.       Сначала она помахала рукой старому знакомому, а потом заметила того самого друга.              И всё словно в медленной съёмке.       Минхо чувствовал, как каменеет Джисон. Как выпрямляет спину и улыбается. Он так хочет позвать её, по имени, по ласковому. Минхо видит это в его глазах.              Смех.       Звонкий и детский.       Девочка указывает пальчиком на то, как его обнимает за плечи леший. С рогами и в мху.              — Чудо, ты можешь передать ей мои слова? — Джисон повернул к нему голову и прошептал это. Он боялся, что мог нарушить запрет, но всё хорошо.              Леший кивнул, разрешая.              — Пожалуйста, — голос соскочил. Джисон сжал губы так сильно, до бледноты, лишь бы не сорваться. — Скажи ей, что я верю. Скажи, что каждому слову. Леший существует, духи, водяной. Она была во всём права, а я дурак, — Джисон сделал короткий вдох и сжался, — скажешь?              Леший кивнул снова.       Кажется, он понял, почему Джисон был так отчаян. Так по глупому отважен, приходя к нему в лес с рассветами.              — Кроха.              Девочка радостно покружилась, видимо, ей очень нравился её лесной друг. Джисон не мог перестать смотреть и сжимать свои губы. Потому что не выдержать было очень просто. Выстоять — почти невозможно. Но на его стороне нечистая сила, он сможет.              — Твой брат дурак. Но он сказал, что верит.              Джисон будто и не дышал вовсе, словно воздух ему был врагом, способным отпугнуть маленькое мёртвое счастье. Не моргал, впитывал каждую секунду. А девочка заулыбалась, пролилась лучистым смехом, подзывая ближе к себе.              Она была такой лёгкой, что маленькие прыжки поднимали её в воздух. Так завораживающе.              Опасно.              Душа была неупокоена.       Навка хотела забрать чужую жизнь.              — Кроха, — его голос разнёсся речной рябью. Всколыхнул листья клёна, иголки елей. Минхо пронёс своё обращение так глубоко по лесу, чтобы настоящее, давно не бьющееся сердце, — услышало его. — Твой брат подружился с лешим, как ты и хотела.              Минхо позволяет себе улыбку, что не видно из-за огромной тени на его лице. Но, возможно, Джисон смог почувствовать её, потому что всхлипнул. Быстро, боязно и честно.              — Ты знал?              — Иногда она говорила о ком-то близком и добром. Теперь я смог понять про кого, — нежные цветы могли доносить слова навки, а леший мог их различать. — Ты хочешь- Конечно ты да.              Джисон ждал его. Ждал, боясь снова взглянуть на сестру. Потому что та была мертва и новый взгляд лишь бы напомнил об этом, но Минхо видел его борьбу со страхом и желанием.              Он обещал себе.       Обещал быть сильным.              Поэтому Джисон, смотря на сестру, говорит.              — Так что там, чудо. Чего я могу хотеть.              — Упокоить.              Конечно Джисон хотел, это видно по поднятым бровям и не верящим глазам. По его рукам, что крепче хватаются за нечисть. Джисон копит в себе боль и грусть, надежду не выливает в слова.              — Мне нужна любая вещь, которая может напомнить о её прошлом. У тебя есть? Подойдет что угод-              — Есть. Да, есть. Возьми, пожалуйста, — Джисон торопливо снимает с запястья потрёпанную фенечку. Оранжевую. Ту, что видимо была с ним уже давно.              — Хорошо.              Минхо бережно берёт ветками-пальцами оберег. Маленький знак того, что когда-то рядом было тепло. Когда-то было счастье и смех, а после осталась лишь затёртая ниточка защиты.              — Всё будет хорошо.              Слова дались просто. Потому что Минхо верил в свои силы сейчас, как никогда верил. Духи были на его стороне, крепили плечи ветром и солнцем. Минхо оберегал лес, своего хозяина. И в его власти подарить покой крохе, чью жизнь забрали одним рассветным утром. Болезнь была на её хрупких плечах, горе семьи, ужас — это всё, что было позволено знать лешему в тот день.              — Обязательно будет, — Джисон криво подмигивает одним глазом, из которого тут же полилась слеза. Неуместно весел, но это его боль, и он проживает её как может. Минхо чувствует, что он хочет показать сестре свободу и радость. — Ведь мой друг самый настоящий леший.              Минхо смотрит. Запоминает этот момент и кладёт в сундучок памяти. Медленно и словно лист, кружащий к самой земле, приближается к ребёнку.              Ветви мягко кутают тоненькое, словно самый хлипкий прутик бузины, запястье, чтобы закрепить фенечку. Девочка улыбается и смеётся. Дарит им двоим счастливое и беззвучное — спасибо.              Джисон не шевелится. Он держит спину и слёзы льются из его глаз, потому что больше останавливать их не в силах. Позвать по имени, по ласковому, нельзя. Он это понимает. Всё, что остаётся — смотреть. Быть самым сильным. Хотя бы так, хотя бы в движениях и позе.              Ручей приветливо журчит, заманивая к себе во владения. И девочка звонко убегает в самую светлую и спокойную глубь, потому что наконец смогла обрести покой. Её брат ей верит. И дружба с лешим тому доказательство.              Теперь близкий человек не одинок.       И девочка может закрыть глаза навсегда, жмурясь от прохлады воды и счастья.              Джисон упал на землю стоило только сестре скрыться за волной. Его рыдания разнеслись воем и горем, касаясь каждого жителя леса. И Минхо не подходил к нему, ждал и трясся вместе с ним, потому что чувствовал его потерю. Понимал.              — Спасибо, — хлюпающее и тихое. — Спасибо тебе, чудо.              Более громкое и с попыткой посмотреть в скрытые тенью глаза. Чёрные и беспокойные. Леший прятал себя в коре и мху, выглядя комочком не больше Джисона.              — Она будет спокойна.              Наверное, люди обнимают друг друга в такие моменты. Говорят о том, что всё будет хорошо. Но Минхо — леший. Поэтому кутает тело Джисона в высокую траву по колено и выращивает кустик малины. Чтобы поел немного.              Леший — не человек.       Поэтому садится рядом. Не глаза в глаза, лишь боком. Даёт возможность лечь на своё плечо и плакать.              Джисон молчит и мочит мох в своей скопленной соли. Воет и жует кисло-сладкую малину, не в силах её глотать из-за непрекращающихся всхлипов.       Ему плохо.              Минхо плохо тоже.       Поэтому он остаётся рядом.       Как может.              Час сидят, второй и третий.       Джисон постепенно затихал и сползал к коленям, что были твёрдыми бревнами, но Минхо укрыл их лопухом и подушкой кукушкиного льна, чтобы было удобно и мягко. Он убирал с лица тёмные пряди волос, что прилипли к мокрым щекам.              Это было странно.       Но не было чужим.              Минхо не был напуган и зол.       Он был встревожен тем, что переживал человек. И был грустен от того, что только что пережил вместе с ним.              

*

      Джисон тогда молча ушёл, коснувшись на прощание веточки-руки. В глазах было всё, и Минхо это всё счёл и принял.              На следующий день не пришёл. Не пришёл и через три дня, появляясь на четвёртый. Не так бодро как раньше, но Джисон был не таким побитым и усталым, каким был, когда- Тогда. Минхо не хотел снова проживать такой сложный день, он не привык столько чувствовать.              И вот теперь он отвёл его к себе домой, молча прося следовать за ним. Джисон кивнул, не сказал и слова, потому что это было лишним. Сейчас не нужно пытаться поддержать диалог, шутить и быть шумным. Всё это теперь можно было на время спрятать в сердце, чтобы не тревожило.              Тишина.       Джисон без хлопка закрыл деревянную дверь и бесшумно присел на плетеное кресло, пока Минхо прошуршал листвой к печке, чтобы приготовить им чай.              Под потолком множество венков, источающих совершенно разные ароматы. Тмин, мята, пижма и малютки ромашки. Леший берёг каждый собранный букет, чтобы после угощать себя вкусным чаем или блюдом. Цветы и растения были ему помощью.              Теперь он поможет Джисону.       Хозяин леса должен быть добрым к хорошим людям.       И Минхо будет таким для друга.              — Она говорила, что ты с солнцем выходишь из маленького домика и гуляешь по своим владениям. Что именно в это время можно встретить хозяина леса. Говорила, что любишь пение, сладости. Она верила в тебя. А я, — Джисон сломанно улыбнулся, уголками губ опускаясь в сжатости. Потому что он вспоминает. — А я нет.              Так неожиданно, но необходимо. Джисон начал свою исповедь, сделав первый глоток горячего чая. А Минхо сидел напротив, слабо покачиваясь в таком же плетёном кресле.              — В ней было много добра, несмотря на всё, что происходило в нашей семье. В этом была её сила, а я не хотел понимать, — Джисон смотрит, как кружатся травы в глиняной кружке. Гипнотизирует медленно опускающиеся ко дну листки и снова поднимает их мягким круговым движением кисти. — Моя сестра сбежала с рассветом, когда все спали после тяжёлой ночи. Тогда была особенно громкая ссора.              Джисон тёр запястье, на котором больше не было оберега.       Молчал, иногда приоткрывая рот, чтобы продолжить рассказывать, но не мог. Всегда умевший находить слова Джисон, не произносил ни одного.              И Минхо подумал о том, что быть с ним человеком сейчас важнее.       Чтобы поддержать не ветками, не мхом.              А теплом.       Кожа к коже. Так будет честно.       И так он думал — правильно.              Минхо закрывает глаза и просит духов отдать ему облик человека. Дерево трещит, становясь костями. Листва и сучки комкаются в свитер и грубую штанину.              Чёрные глаза не спрятаны тенью, они под тёмной чёлкой, которую пальцы небрежно отбрасывают назад.       И голос. Да, он больше не доносится с помощью растений, а самостоятельно звучит в маленьком домике в глубине леса.              — Кроха была здесь в безопасности.              Джисон промаргивается, не сразу переводя взгляд на друга. Минхо не знает почему его человеческий образ привёл в больший ступор, чем настоящий. Лесной.              — Она умерла в этом лесу, — это не обвинение. Не попытка окунуть в вину, потому что Джисон сам её чувствует и живёт в ней, варится. Джисон сам давит на себя сожалением, борясь с ним так сильно, что глаза начинают слезить от горечи.              — Мы не можем вмешиваться в судьбы людей. Не тогда, когда им уготована смерть, она знает, за кем приходить, — и это было не оправдание. Минхо не винил себя за чью-то оборванную жизнь. Но он считал важным раскрыть этот момент. И Джисон снова молчал. Пристально смотрел и словно останавливал себя от слов, что наконец нашли его. — Злишься?              — Спасибо, что был рядом с ней всё это время.              Минхо выдохнул. Кивнул.       Протянул руку и мягко коснулся растрепанных волос. Джисон выдохнул тоже, одними губами произнеся — спасибо.              Минхо чувствовал свою усталость и беспомощность. Но его сердце бережно обняло спокойствие. А ведь он всего лишь был рядом с человеком, просто сидел, даже не говорил. Однако те тревоги и беспокойства, что прилипали к нему противной тиной — отступили.              Одиночество перестало быть одиноким.              Неужели ему так сильно нужен был человек?       Или один шумный и искренний — Джисон?              Минхо не знал, но позволял новому, когда-то страшному чужому, приходить к нему в дом по его же следам.       Всё стало непривычным, потому что рассвет теперь не был одиноким и птицы пели для них двоих. Джисон говорил, что у него теперь такой режим, и он приносит ему спокойствие.              А Минхо находит в этом больше.       Вдвоём не так страшно.              И смысла словно стало намного больше.              Пирог на двоих. Варежки на будущую зиму из крапивы. Рассказы про маленький город за лесом и попытку донести музыку до всех нуждающихся в ней. Джисон делился с лешим жизнью за лесом, а Минхо открывал больше тайн про свой дом, свою обитель.              Про зайцев в норках, лисичек. Про лучшие опушки с ягодами. Про то, как правильно заваривать чай и собирать травы.       Минхо никогда не говорил так много и словно в этом была его новая свобода. Не в тишине и покровительстве над всеми жителями леса.              А во взаимности и искренности, которая появилась рядом с Джисоном.              Не чужой. Не чужое.       Боль, разделённая в тот день, стала их тайной. Опорой для веры.              Джисон был открыт для него.       Минхо старался тоже, понимая, что пустота внутри его сердца заполняется.              В августе Джисон так и не выучил дорогу к дому, всё-таки Минхо очень хорошо его спрятал. Поэтому иногда человеку приходилось звать лешего, как раньше, только тише.              — Любимый!!! Чудо!! Я потерялся, — Джисон просто любил отвлекаться на новые теперь открытые для него тропинки. Любил собирать чернику или бруснику, играть с белками и ежами. Поэтому Минхо частенько приходилось за руку отводить его к себе, по пути тоже лакомясь ягодами и передавая благодарности за веселье от животных.              Джисон знает его имя, но предпочитает называть ласково. Ему так нравится, Минхо если честно тоже. Почему-то становилось тепло, когда к нему обращались не просто — Минхо.              — Подожди, сколько тебе лет? — прохладный и дождливый август, поэтому они прячутся под крышей. Джисон перестал раскатывать тесто и уставился на Минхо. — У наших отношений будет метка разница в возрасте, да?              — Ты о чём.              — Ну точно. Ты наверняка старик… Но я не против, ты мне всё равно будешь нравиться.              — Мне тридцать, — Минхо смотрит на него с поднятой в недоумении бровью. Балбес такой. Минхо тыкает его в бок, чтобы продолжил заниматься тестом.              — А мне двадцать восемь…Но ты уверен, что тебе не сто тридцать? Не тридцать умноженное на пять? Не тридцать в квадрате??? А прям вот просто — тридцать? — глаза распахиваются, глупо хлопая опущенными ресницами. Розовые губы в идеальной — о. Минхо смотрит.              — Да.              — Ух ты. А наши отношения не так обречены, как я думал.              — Что ещё ты думал о наших отношениях? — начавшее стягиваться тесто Джисон всё же продолжает раскатывать, пока его щёку настойчиво гипнотизируют.              — Ну, особо старался не мечтать, если честно. Типа дружить, а дальше как пойдёт, если бы разрешили.              — То есть я должен озвучить своё разрешение, чтобы ты начал что-то делать? — щека конечно ну очень гипнотическая. — А когда ты чуть ли не в первый день орал о свидании со мной, это что было? А когда чулки хотел надеть с грибами? Говорил, что хочу те-              — Почему ты помнишь такие глупости, — Джисон красный. Тёплый. Минхо смотрит на него такого и запоминает. Каждую секунду, когда его рот заткнули мучной рукой. Когда подошли на шаг ближе. — И не говорил я последнего, — надутый такой, смущенный.              Минхо запоминает и то, когда Джисон, возвращаясь к делу, бурчит — ну так что там насчёт разрешения.              Минхо его дал.       И он не знает точных причин. Правда. Потому что всё, что происходит с ним сейчас — новое. Он раньше не испытывал такого.              Но узнавать себя интересно.       Но то, что сердце отданное лесу хочет поменять хозяина, немного пугает.       Неужели Джисон подобрался к нему так близко?              И точно ли правильно было влюбляться в человека и то, что человек влюбился в нечисть? Точно ли это влюблённость?              — Знаешь, даже если ты всё это делал только ради сестры-              — Не только, — Джисон перебивает его пугливо, словно не желая того, чтобы неправильная мысль закрепилась у Минхо в голове. — Точнее я хотел и сам. Ну, поверить. И подружиться. Да, малышка помогла и стала очень сильным толчком, но понимаешь.              Минхо не понимал.       Ничего страшного, если всё благодаря сестре. Джисон же до сих пор с ним, даже после того, как желание исполнилось, а душа упокоилась.              — В общем потом, когда я узнавал тебя, во мне было больше моего собственного хотения, вот. Ты замечательный хозяин леса. И ты меня не прогонял, я много размышлял. И ну, типа я рад, что ты показался мне по-настоящему, — его щёки цвета малины.              Минхо гипнотизирует и забивает свою память каждым моментом с ним. И там словно так много места для этого, что грешно не использовать. Минхо только и рад оставлять в сундучке столько всего про Джисона.              — Ты признаёшься?              — Пытаюсь, да, — неловкий смех и такое же неловкое потирание запястья. Джисон сидит с ним на их любимой солнечной опушке и говорит.              Не просто с лешим.       С Минхо, что чаще появляется перед ним в человеческом обличии. Потому что оказывается, когда этого искренне хочешь, то тратится не так много сил.              — Но я ещё не до конца решил, что именно чувствую. Я просто хочу быть рядом. С тобой.              — Я тоже, — Минхо сравнивает Джисона с чистой родниковой водой. Его голос с песнями птиц. И щёки с ягодами, его всего с чем-то вкусным и приятным. — Но я не знаю могут ли лешие влюбляться. Дружить? Я не знаю, Джисон.              — Могу я быть рядом, пока не узнаешь?              — Да, можешь.              Джисон кладёт свою большую загорелую ладонь на его. Улыбается.       И ведь действительно — как самая сладкая ягода.              И Джисон остаётся верным своим словам.              — ЧУДО!!! ВСТРЕЧАЙ, Я ПРИНЁС ТЕБЕ ВАСИЛЬКИ!!              Минхо кусает свои губы, боясь быть настолько очевидным в своей улыбке и радости. Ничего не может с собой поделать, потому что в груди столько места для воздуха и чувств. Он никогда такого не испытывал, столько лет находясь во власти рутины и обязанностей.              — Спасибо, — провожает до дома в обличье лешего. Лешего с панамкой и проделанными отверстиями в ней для рогов. Это его любимый элемент одежды.              Белки бегут с ними рядом. Зайцы шуршат в листве, играя в догонялки с дятлами.              Лес поёт им листвой и мелодией соловьёв.              — Кстати.              Джисон чуть замялся. Переступил с ноги на ногу в белых носках. В домике не грязно, потому что Минхо тщательно прибирается каждые три дня. Правда он сам предпочитает быть босиком.              — М?              — Такой вопрос. В общем. Лешие же выглядят не так, ну то есть, — Минхо не смотрит на него странно, не торопит. Хоть и понимает куда может зайти диалог. В данный момент он человек. — Ты можешь быть древесным великаном с вывернутыми стопами. И спрятанным в мох и кору созданием. Я видел, знаю, но- Но как так вышло, что ты можешь быть и таким? Человеческим? Это ещё одна ваша способность? — Джисон всегда проявлял интерес, и Минхо на этот интерес отвечал.              Только в этот раз менее охотно. Менее радостно. Потому что тема тревожит давно забытое. Давно спрятанное у сердца, тщательно оберегающееся.              Минхо всё ещё не смотрит странно, но сам не торопится с ответом.              — Да, способность. Мы можем перенимать образ человека, которого видели однажды.              Этого недостаточно.       Недостаточно честно, прямо и открыто.       Не так, как заслуживает знать Джисон, и Минхо борется со своим сомнением и оставленным в прошлом горем. Был юн. Да и нет же ничего такого в том, что произошло, правда? На самом деле да. Он отпустил те дни и один конкретный рассвет.              — Это образ моего старого друга. Он как-то зашел в этот лес. И мы начали общаться.              Джисон ждёт. Не просит продолжить, смотрит, как леший нарезает морковку для супа. Как умелые руки держат нож и более резко отрубают новые кусочки овоща.       Джисон не спрашивает главного. Того, что очевидно волнует. Кажется, все те вопли про то, какой он внимательный были правдой, поэтому Минхо отвечает сам. Без тихой и неловкой попытки узнать.              — Он уехал. Далеко. Говорил, что в большом городе такие же большие возможности.              — Давно? — Джисон позволил себе маленькое и по-настоящему осторожное. Вопрос сорвался шепотом.              — Почти двенадцать лет назад.              И Джисон молчит.       Минхо благодарен за эту тишину.              В домике лишь звук кипения на сильном огне бульона. Треск дров и половиц под босыми ногами, что ходят туда-сюда, чтобы приготовить им обед.              Джисон подошёл к нему со спины, когда Минхо завис над недорезанными петрушкой и укропом. Подошёл и обвил осторожно руками. Обнял и приложился лбом к напряженным лопаткам.              — Я не уеду, чудо, — шепчет ему мокро своими самыми мягкими губами. Шепчет обещанием. — Так что не прогоняй меня, никогда-никогда.              Минхо никогда такого не сделает, только если сам Джисон не захочет уйти. Но тот всё продолжает приходить к нему. И осенью, и зимой. Джисон приходит к нему так часто, отдавая всё своё время.              — С тобой я могу петь. Ты моя муза, любимое чудо, — слащаво посылает воздушный поцелуй. Криво подмигивает и продолжает записывать в исписанный блокнот новые строчки.              Джисон может прийти к нему разозлённым и встревоженным, потому что мир за лесом полон других людей и не всегда те улыбаются в ответ. Не всегда просты. Это нормально. Потому что у Джисона есть Минхо и его домик в глубине леса.              Джисон сочиняет песни и зарабатывает этим на жизнь. И он показывает каждую свою новую композицию сначала Минхо, потом белкам и ежам, и уже после несёт на одобрение начальству.              — За окном уже темно, сегодня спишь здесь, — Минхо не пускает за порог, когда лес накрывает ночь. Потому что опасно и нечего Джисону шастать, выискивая место, куда бы так поставить ногу, чтобы не попасть в болото; чтобы не споткнуться о корягу или не наступить в лосиную кучу.              Иногда Джисон остается на несколько дней, когда у него выходные. Иногда пропадает на неделю, потому что завал или необходимость съездить в столицу для подписания нужных бумаг.              А Минхо в лесу.       И он всё больше думает о том, чтобы выйти из него. Не потому что хочет понять что там. Какие дома, люди, воздух или же небо.              Он просто хочет увидеть мир Джисона.       Его интересы и жизнь вне стены из тысячи деревьев.              — Я отведу тебя. Как будешь готов, не торопись. У нас много времени, — поделившись этими мыслями с Джисоном, Минхо выдохнул. Его поцеловали в щёку и согрели кружкой чая с печи. С мятой и земляникой.              Это было их второе лето.              И Минхо, делая глоток, чувствовал себя как никогда — на своём месте.       Нет былой усталости. Всё было как надо. И дела приносили удовольствие, даже рутина. Хотя наверное, она перестала быть таковой с постоянным любопытством Джисона. Его по глупому отважными идеями.              Спокойствие нашло его в начале прошлого лета крикливым: АУ.       Шумным и наивным: Может быть есть здесь какой-нибудь прекрасный мховый парень??              Минхо каждый раз улыбается, вспоминая это.       И Джисон каждый раз тыкает его в бок, чтобы поделился с ним тем, что вызывает у него такой поплывший взгляд. Кажется, прекрасно догадываясь сам.              — Сходим?              Минхо не спрашивает, видя в руке Джисона крохотный букет из календулы и ромашек.       Они идут к ручью. Всё такому же чистому и укатанному зарослями рогоза.              — Спокойна, — аккуратно сложив у самого берега цветы, Джисон не спешит вставать с колен.       И Минхо сел рядом с ним, разделяя тишину и боль.              И наверное он хочет так и дальше.       Быть рядом.       Разделять и тишину, и боль. Увидеть мир с Джисоном за руку.              Минхо так благодарен за то, что с ним решили подружиться, остаться и даже влюбиться.              И лес дышал счастьем своего хозяина.