пока ты носишь его лицо

всё напоминает о тебе, отныне мне остался мир, который вместе видел нас в последний раз.

— в последний раз (ВИА "Весёлые Ребята")

утренний туман медленно таял под первыми лучами солнца, укрывая горную деревню легкой дымкой, будто тонкой вуалью, которую не хотелось снимать. воздух здесь пах чем-то влажным и тёплым — смесью земли, дерева и далёких костров. где-то в стороне застрекотал мопед, у дороги пролетела цапля. мир просыпался лениво, без спешки, как это бывает только в местах, где время не торопится идти вперёд. на перекрёстке, где сходились две асфальтовые дороги, изогнутые и узкие, стоял Хикару. его белые волосы чуть взъерошил ветер, унося с собой шелест травы. он держал велосипед одной рукой, а в другой — пластиковую бутылку с водой, которую совсем недавно достал из автомата у старого храма. смотрел в сторону подножия горы, где дорога из деревни плавно сворачивала за поворот. там должен был появиться Йошики. сегодняшнее утро казалось Хикару особенно тихим. он стоял, покачиваясь на пятках, и ощущал, как мягко давит на грудь что-то неопределённое — не печаль, не тревога, просто... пустота. — Йошики снова опаздывает, — сказал он вслух, почти шепотом, будто пробуя эти слова на вкус. они звучали обыденно. даже весело. почти по-человечески. как раньше, когда «Хикару» был жив. он коснулся пальцами подбородка, провёл рукой по щеке — привычка, оставшаяся от другого. теперь это тело было его, как одежда, к которой он привык. в нём всё было знакомо: голос, движения, даже небольшая кривизна верхнего левого клыка. люди, наверное, не заметили бы разницы. кроме Йошики. он всегда смотрел пристально, как будто пытался рассмотреть что-то, скрытое за улыбкой и словами. а Хикару улыбался — потому что знал, как надо. потому что в памяти этого тела хранились сотни таких улыбок. он почувствовал, как что-то щёлкнуло внутри — нет, не воспоминание. привычка. надо было махнуть рукой. он поднял руку — и в тот же момент за поворотом появился силуэт. Йошики. чёрные волосы торчали в разные стороны, как после поспешной сушки полотенцем. чёлка почти скрывала глаза. он ехал размеренно, даже немного медленно, будто каждая секунда дороги была ему нужна, чтобы собраться с мыслями. на лице — никакой эмоции. ни радости, ни раздражения, ни удивления. лишь усталое «как обычно», натянутое, как школьная рубашка после дождя. — йо! — выкрикнул Хикару, будто не прошло и дня с тех пор, как они в последний раз смеялись над старым учителем математики. — ты опять встал за десять минут до выхода? Йошики не ответил. только слегка кивнул и подъехал ближе, остановившись рядом. они молчали несколько секунд. и этого хватило, чтобы ветер прошёл между ними, как напоминание — здесь всё не так, как было. — поехали, а то опоздаем. — бросил Йошики, не глядя. и они поехали. два силуэта на велосипедах, будто зеркала друг другу, скользящие по узкой сельской дороге между рисовыми полями. за ними — горы. Хикару поворачивает голову, чтобы убедиться, что друг гонится за ним — и ему нравится это: чёрные волосы, развевающиеся на ветру, сжатые в напряжении пальцы. живой. — тогда не отставай, Йошики! — кричит он, хотя знает, что тот и так будет рядом. всегда. и даже если этот мир для Хикару — просто любопытная игра, то Йошики... Йошики в ней — единственное, что имеет значение.

***

комната с балконом и окном светла сейчас, чиста как день, который вместе видел нас в последний раз.

урок биологии тянулся, как застывший мёд в холодной чашке. в классе было душно, хотя за окнами шелестела прохладная зелень — деревья на склоне горы покачивались в безветренном воздухе, как будто только для вида. учительница у доски чертила внутреннее строение лягушки, её голос был глухим и вязким. кому-то казалось забавно, кому-то — мерзко. Хикару сидел, подперев подбородок рукой, и, кажется, искренне интересовался тем, как устроены сухожилия и органы. он наклонялся ближе к тетради, будто хотел рассмотреть, как связаны между собой системы внутри чего-то живого. Йошики, сидящий за партой рядом, краем глаза наблюдал за ним. он не моргал. почти совсем. Йошики начал замечать это давно. и ещё — то, как Хикару никогда не ерзает на стуле, не чешет нос, не подносит руку к виску, если заболит голова. потому что у него не болит. потому что у него никогда ничего не болит. Йошики оторвал взгляд и уставился в окно. на стекле, почти невидимая, осталась тонкая царапина. может, от ветки, может, от того, кто здесь учился до них. он вдруг подумал: а если бы Хикару порезался стеклом — потекла бы кровь? наверное, да. у этого тела ведь осталась кровь. кровь Хикару. но что в ней от Хикару, кроме формы? он сжал ручку, будто хотел сломать её. Йошики так много знал о нём… и теперь знает почти ничего. и всё же — он здесь. он сидит рядом. смотрит, слушает, улыбается. иногда так же, как раньше. но за этим — пустота. какая-то неведомая бесконечная тишина, от которой хочется выть.

***

время пройдёт, и ты забудешь всё, что было с тобой у нас, с тобой у нас.

после звонка на физкультуру они вышли на школьный двор. июльское солнце уже начинало припекать, но воздух был терпимым. резиновое покрытие площадки блестело после вчерашнего дождя. Хикару снял куртку и остался в белой футболке — слегка прозрачной от влажности. его движения были точными, лёгкими. он бегал, прыгал, отбивал мяч — и всё казалось правильным. слишком правильным. как будто собака, выучившая трюки. как будто что-то наблюдало за людьми и повторяло их, но не жило этим. Йошики снова поймал себя на том, что смотрит. — Цудзинака, ты в игре или как? — крикнул кто-то из ребят. — а? да, иду. он встал на место, сосредоточился. играл, двигался, смеялся — делал всё, чтобы не думать. но всё равно думал. думал о том, как тело Хикару не потеет. или почти не потеет. как он не задыхается после бега. как не жалуется. никогда.

***

нет, я не жду тебя, но знай, что я любила

в последний раз, в последний раз,

в последний раз, в последний раз.

последний урок был — хор. старый, как сама школа, кабинет с деревянными полами и запахом плесени, где над доской висели пожелтевшие ноты и портрет Бетховена. Хикару никогда не пел. раньше — потому что не хотел. теперь — потому что не знал зачем. вместо этого он просто открывал рот, читая слова, без звука. иногда он спрашивал у Йошики: — а что значит «печаль в звезде»? — почему «сердце трепещет, как крыло»? Йошики не отвечал. потому что не знал. или потому что не мог говорить. горло сжималось, будто кто-то незримый сдавливал его изнутри. каждый раз, когда он слышал голос Хикару, особенно в тишине — этот голос будто бы… чуть-чуть промахивался. чуть-чуть не совпадал с тем, который был в памяти. словно пластинка, играющая с микроскопическим искажением. и именно это было страшнее всего. Йошики смотрел на него — на тонкую шею, на белые волосы, на чуть кривой клык, который всегда вызывал у него лёгкую нежность. но теперь — он вызывал боль. «ты не он, — подумал он. — но если я скажу это вслух, ты исчезнешь. а я не хочу, чтобы ты исчезал. я просто хочу… чтобы ты остался. пусть даже ты — не Хикару. пусть ты — просто тело, которое умеет улыбаться». и он отвернулся к нотной тетради, пытаясь сосредоточиться на песне. но слова расплывались. потому что он больше не знал, кого оплакивает. того, кого потерял — или того, кто теперь сидел рядом.

***

дни пройдут, не знаю, сколько зим и сколько лет. быть может, я смогу быть счастлива с другим, а может, нет.

дом Йошики стоял в конце тихой улицы, где фонари редко мигали, а тень от горы наступала быстрее, чем приходил вечер. велосипеды мягко клацнули цепями, когда парни поставили их у веранды. воздух уже был прохладным, влажным — вечернее дыхание деревни, в котором слышались цикады и где-то вдалеке — лай чужой собаки. Йошики вытащил ключ из кармана и открыл дверь. она скрипнула, как всегда. — заходи, — бросил он через плечо. Хикару молча вошёл, не снимая кроссовки сразу. он прошёл в прихожую, внимательно осматривая стены, как будто за те полгода что-то могло измениться. на крючке всё так же висела куртка Йошики, тёмная, почти бесформенная от долгой носки. в углу — школьная сумка, перевешенная через стул. запах дома был прежним: немного древесный, немного мятный, и где-то в глубине — запах стиранного белья. — Каору нет? — спросил Хикару, немного позже, будто знал ответ, но хотел услышать его. — у тёти. мама на работе до позднего. отец в ночной. сегодня только мы. Йошики скинул куртку, прошёл на кухню, открыл кладовку. движения были автоматическими — как будто всё внутри него выучило эти шаги назубок. разрезал спресованные пакеты, достал лапшу, яйца, ветчину, зелёный лук. на плите загорелся огонь. Хикару не садился. он остался стоять у двери, прислонившись плечом к косяку. смотрел, как Йошики разбивает яйца, выливает их на сковороду, как шинкует лук, быстро, почти яростно. как заливает кипятком лапшу в кастрюле. тишина в комнате была густая, как пар над кастрюлей. Хикару подошёл ближе. Йошики чувствовал, как он стоит за спиной. это было как напряжение в воздухе перед грозой — едва уловимое, но осязаемое. — ты всё ещё любишь острый? — вдруг спросил Йошики, не оборачиваясь. — думаю, да, — ответил Хикару после паузы. он сам не знал. просто знал, что должен любить острое. так было записано где-то в его памяти — не чувством, а фактом. пара клубилась над кастрюлей, взлетала тонкими дымными лентами. Хикару вытянул руку и провёл пальцами сквозь пар. медленно, словно касаясь чего-то невидимого. он не обжёгся. пальцы прошли сквозь горячий воздух. но он всё равно сморщился, как будто ждал боли. как будто так было правильно — чувствовать её. — ты не моргаешь, — тихо сказал Йошики, всё ещё не оборачиваясь. — я забываю. — голос Хикару был ровный. — иногда я забываю делать то, что делает человек. Йошики замер. яйца на сковороде начали подгорать, он торопливо дёрнул сковороду, выключил огонь. лапша уже была готова, он снял кастрюлю и начал раскладывать всё по двум мискам. всё делал молча. Хикару не отступал. — я не хочу тебя пугать, — сказал он, чуть ближе. — просто хочу быть рядом. Йошики поставил миски на стол. взял палочки. сел. посмотрел прямо на него. и не знал, что сказать. не знал, кого он видит перед собой. это было лицо Хикару. это был голос Хикару. но это не был Хикару. и всё же — его тянуло к нему. до боли в груди. до дрожи в пальцах. — я не хочу быть один, — вдруг выдохнул Йошики. — лучше ты, чем никого. Хикару кивнул. сел напротив. и начал есть, как человек. как когда-то. но Йошики видел — он ест, потому что так надо. не потому что голоден. он улыбается, потому что так было раньше. не потому что чувствует радость. он смотрел на него. долго. слишком долго. и вдруг всё в нём закричало беззвучно: «вернись. пожалуйста, вернись. я не знаю, кто ты. но ты носишь его голос. его запах. его дыхание. и я боюсь. но если ты уйдёшь — я умру.»

***

пусть ничто не вечно под луной, но ни на час, я не забуду дня, когда ты был со мной в последний раз.

ночь в деревне наступала небыстро, но неотвратимо — как вода, подступающая к щиколоткам. тень горы ложилась на улицы, затем на дома, затем на стекла окон. в доме было тихо. за окнами стрекотали цикады, и отдалённо слышалось, как поезда далеко внизу, у подножия, уезжали в сторону города. они лежали в комнате Йошики, на его кровати. окно было приоткрыто. занавеска дрожала от тёплого ветра, в комнате пахло деревом, летом и чужим телом. Йошики не спал. и он знал, что Хикару — тоже. тот дышал ровно, будто учился дышать как человек, подстраиваясь под ритм Йошики. порой с запозданием, порой слишком в такт — от чего становилось невыносимо жутко. тело рядом с ним было знакомым — он помнил изгиб плеча, тень под ключицей, родинку на лопатке. но теперь оно казалось каким-то вычищенным, гладким, как копия, которая слишком старается быть похожей на оригинал. — тебе не холодно? — спросил Йошики, не глядя на него. — нет, — пауза. — мне никогда не холодно. Йошики хотел сказать: «это не нормально». но не сказал. — я помню, ты всегда засовывал ноги под одеяло, даже летом, — выдохнул он чуть тише. — говорил, что тебе страшно, будто кто-то тронет за пятку. Хикару не ответил сразу. затем — медленно: — я это помню. но теперь я не боюсь. именно в этот момент Йошики захотел закричать. тихо, в подушку, как это делают дети. от бессилия, от этой простой фразы — «я не боюсь». потому что тот Хикару боялся. смеялся. просил воды ночью. засыпал, обняв подушку. тот Хикару был жив. он сжал зубы, чтобы не дрогнуть голосом. — а ты хоть что-нибудь боишься? — спросил он, не узнавая свой голос. молчание. цикады, будто громче. и вдруг: — да. Йошики повернул голову. в полутьме было видно только белую прядь на подушке. — я боюсь, что ты уйдёшь. — …почему? — потому что я не знаю, кем я стану, если тебя не будет. Йошики замер. он чувствовал, как дрожит у него внутри всё. ладони, грудь, язык, которым он не может сказать самое главное. слёзы — горели где-то в носу, как всегда, когда он терпел слишком долго. — я скучаю по тебе, — прошептал он наконец. — не по тебе-сейчас. а по тебе-тогда. Хикару кивнул. — я знаю. — ты не он. — нет. и тут — пауза. та, что ломает воздух. — но ты всё ещё держишь меня рядом. — потому что ты всё, что у меня осталось. Йошики закрыл глаза. горло горело. — иногда я хочу тебя ударить, — сказал он. — за то, что ты не он. за то, что ты притворяешься. за то, что ты остался. Хикару вытянул руку и осторожно дотронулся до его плеча. пальцы были лёгкие, почти невесомые. — я не притворяюсь. — тогда кто ты? тишина. легкое движение занавески. — я — то, что он любил, и что он оставил, и всё, что могло остаться от него. Йошики развернулся к нему. лицо Хикару было близко. так близко, как было в детстве, когда они играли под одним одеялом, смеялись, щекотали друг друга, делились леденцами и страхами. но теперь между ними была бездна. и всё же — он потянулся. не чтобы обнять. а просто — коснуться. проверить. убедиться. кожа была тёплая. но не чувствовалась живой. — я не знаю, люблю ли я тебя, — прошептал он, — но мне страшно быть без тебя. — мне тоже, — ответил Хикару. — пусть я не знаю, что значит «любить». но я знаю, что значит «хотеть остаться». Йошики вздохнул. вдруг наклонился ближе. лоб к лбу. прикосновение. он чувствовал тепло. но это было, как касаться надгробия под солнцем — камень, разогретый снаружи, но внутри холоден. он чувствовал, что это всё разрушит его. медленно, но верно. и всё же… он не отодвинулся. и не прогнал его. потому что в этом страшном, сломанном существе всё ещё звучал голос того, кого он когда-то любил. и, может быть, любил до сих пор.

время пройдёт, и ты забудешь всё, что было с тобой у нас, с тобой у нас. нет, я не жду тебя, но знай, что я любила в последний раз, в последний раз, в последний раз, в последний раз.