Дальше, чем кончится западный ветер

      I'm not half the man I used to be

      There's a shadow hangin' over me

      Oh, yesterday came suddenly

      

      The Beatles — Yesterday

      Настоящее так уязвимо. Так кратко. Фаенон почти видит, как оно утекает по пальцам, растворяется в пустоте, прикрытой лживыми лоскутками реальности.       Мир, который он любил. Мир, который любит больше с каждой секундой, приближающей к неизбежному концу.       Смерти, с которыми он смирился (но крошечная его часть, последняя, бессильная часть, ещё борется).       Его ресницы слишком дрожат. Слишком мокрые, чтобы выдать бессилие за удовольствие.       — Тш, — шепчет Мидей ему в шею. Он всё ещё внутри, так глубоко, что Фаенон чувствует гладкость золотого кольца на основании его члена. Он хотел бы ещё глубже. Он хотел бы впитать Мидея целиком, забрать его с собой, взять взаймы его силу, его гордость, его ярость, его бешеную решимость прогибать под себя, а если не гнётся — ломать.       Мидей бы смог. Кто угодно бы смог, кто угодно бы оказался сильнее, но в клетке бесконечных циклов заперт только Фаенон. Самый трусливый, самый отчаявшийся, самый слабый. Жестокий только к себе. Прикрывающий беспомощность стремлением к совершенству.       С каждым разом он становится слабее. Его ловушка остаётся такой же. Когда-то он собирался победить. Теперь он цепляется только за упрямое желание не проиграть.       — Эй, — Мидей приподнимается на локте, и Фаенон сразу отворачивается, прикрывает глаза предплечья. Кожа становится мокрой, и ему так за себя стыдно. — Опять плачешь.       Фаенон сжимается, боясь чуть насмешливого «Спаситель», но Мидей, со стоном уткнувшись ему под подбородок, прижимается губами к кадыку и выдыхает:       — Всё такой же мальчишка.       За его грубоватыми насмешками Фаенон давно научился читать чувство, большее чем любовь. И если бы он мог сказать, как много чувствует в ответ. Этого всё равно не хватит. Его всего не хватит, чтобы отплатить Мидею за преданность.       Подростком Фаенон бесился и снова бросался в драку, даже если ноги его уже не держали. Юношей он насмехался в ответ. Мужчиной…       …он так и не стал мужчиной. Он раздался в плечах, он догнал Мидея в росте, но его сердце не стало сердцем льва. Оно осталось сердцем труса. Он может только плакать. Ему так больно плакать, будто каждая слеза сжигает его дотла — чтобы следующая оказалась ещё мучительнее.       Если он начнёт клясться в любви, Мидей прямо из купален потащит его к лекарю.       Мидей и так знает, как сильно Фаенон его любит. Фаенон уверен, что его отражение в глазах Мидея умеет любить сильнее и отдаваться слаще, чем он сам.       В тающих зеркалах лживой реальности его отражение вместо золота подёрнуто чернёным серебром.       Как бы он хотел вернуть назад эту жизнь. Эту, где его осталось чуть больше. Эту, где он шаг за шагом снова учился любить. Эту, где Мидей впервые поцеловал его в алькове за цветущими вьюнками, где поил его изо рта гранатовым соком, и им же, как кровью, омывал его руки и ноги, произнося клятву. Фаенон и тогда не чувствовал себя достойным. И ещё меньше он достоин сейчас, когда грань между ним и мечником в чёрном почти стёрлась.       Где его клинок скоро вонзится Мидею под десятый грудной позвонок. Предательство, которое не смыть ни водой, ни гранатовым соком, ни своей золотой (ржавой, гнилой) кровью.       — Каждая твоя слеза превращается в цветок, — шепчет Мидей в ямку между его ключиц. Когда-то она казалась Фаенону такой красивой. Созданной для поцелуев, созданной, чтобы Мидей вкладывал в неё большой палец, когда поднимает голову Фаенона под затылок для самого глубокого поцелуя. — И я поцеловал бы каждый, а потом сорвал, потому что никто не имеет права заставлять тебя плакать.       Перед оргазмом он становится поэтом, и когда-то Фаенону это казалось смешным. Мидей на него не обижался. Никогда не обижался всерьёз. Его львиное сердце, яростное, жаждущее крови, прощало Фаенону всё.       Всё, что Фаенон никогда не простил себе сам.       Никогда не простит, ни в этой, ни в следующих жизнях, пока ещё способен сражаться, пока от него осталось хоть что-то, пока воспоминание о Мидее толкает его вперёд, пока шаг за шагом он будет чертить золотой кровью историю их любви.       Стоит ли Фаенон того, чтобы Мидей так сильно, так преданно его любил, чтобы миллионы и миллионы его жизней Фаенон забирал, не чувствуя ни раскаяния, ни скорби?       Умеет ли Фаенон чувствовать?       Он широко открывает глаза, потому что стоит моргнуть — и под веками разверзается будущее.       Кожа Мидея такая тёплая. Такая гладкая. Фаенон старается сосредоточиться на этом, прижимает к губам его волосы, целует каждый завиток косы, играет языком с тяжёлой бусиной на косе.       — Фаенон, — тихо-тихо говорит Мидей ему на ухо, так, чтобы не услышал никто, кроме Фаенона, чтобы даже западный ветер не коснулся его слов, — пока будущее не наступило, бери всё от настоящего.       Он не может помнить. Просто знает Фаенона слишком хорошо, вот и всё.       Он так прав. Реальность тает, но её достаточно, чтобы попрощаться.       Может, не в этот раз. Может, в этот раз они не успеют толком проститься. Может…       Подняв под бёдра, Мидей насаживает его на себя. Фаенон охает от неожиданности, упирается ладонями в стену за головой, чтобы двинуться навстречу, обхватывает Мидея ногами. Весело скалясь, Мидей пытается закинуть его ноги себе на плечи, но Фаенон только стискивает его сильнее. Они снова возятся как мальчишки, распаляясь всё сильнее, пока Мидей не распластывает Фаенона на подогретом полу, чтобы прижать к его лицу горсть цветочных лепестков из большого блюда.       — Нечестно! — возмущается Фаенон, тряся головой и отплёвываясь.       — В бою нет честных приёмов, а любовь это бой, — охотно сообщает Мидей.       — С тобой — да! — Фаенон цепляется за его плечи, тянется поцеловать, и Мидей трахает его рот языком, а его самого придавливает всем весом — и двигается так плавно, так сильно, так близко, что будущее отступает.       Он прав. Он так прав. Фаенон хочет унести это воспоминание с собой, во все следующие жизни. Ничто не повторится. Миллионы жизней спустя каждый поцелуй останется особенным.       Может, это придаст Фаенону решимости. Может, у него хватит сил.       Мидей зажимает его член под головкой, несколько раз с силой двигает по стволу кулаком, и Фаенон забрызгивает себе живот, грудь и даже подбородок.       — Эй, — слабо смеётся он. — Ты опять побеждаешь нечестно!       — Отыграешься, — ухмыляется Мидей, снова показывая зубы, и слизывает мерцающие светлые капли.       Оргазм встряхивает его, когда он выцеловывает Фаенону грудь. С долгим рычащим стоном Мидей прижимается к Фаенону щекой, прикрывает глаза и так сладко расслабляется.       Фаенон никогда бы не поверил, что он может быть настолько нежным.       Несколько минут они молчат, слушая журчание фонтана и тихий плеск воды. Фаенон вытаскивает из-за щеки последний белый лепесток. Скомканный, мокрый, уродливый… всё, чего Фаенон коснётся, теряет свою красоту.       Но ему так хочется ещё раз приласкать Мидея.       — М-м… — Мидей сам подставляет голову под его ладонь. Его волосы чуть влажные после купания, и на плече поверх татуировки тоже прилип лепесток, блестящий капельками воды, свежий, багровый как кровь из перерезанного горла.       Ещё красивее, чем был, прежде чем его сорвали с цветка, только вошедшего в пору зрелости.       — Отыгрываться будешь? — Мидей лениво поднимает взгляд.       Фаенон подцепляет его под челюсть, грубовато тянет к себе, целует, пытается завалить на спину. Мидей вяло сопротивляется — он любит брать Фаенона лицом к лицу, но сам предпочитает подставлять спину. Фаенон долго думал, это потому что Мидей не хочет показывать, как ему хорошо, но…       Он уступает.       — Тебе же лучше, полежишь на мягком, — поддразнивает Мидей, с довольным стоном растянувшись на полу. Фаенон перекидывает через него ногу, вкладывает член между ягодиц, льёт смазку, пока она не растекается по пояснице и бёдрам. Ему нужно много.       Ему нужно всё. Что, как не эти моменты, разгорячит его усталое сердце?       — Мидей, — тихо зовёт он, прежде чем вставить, и тянет Мидея зубами за косу, заставляя повернуться. Мидей складывает руки под головой, косится ему в лицо. — Вредина.       — Вредина? Тебе что, двенадцать?       — И жадина. Разожмись.       — Возьми меня в бою.       Фаенон давится смехом, снова давит головкой на вход, но Мидей только хмыкает.       — Эй! Ты сам просил!       — Взять меня в бою? Да.       — Мы не дерёмся!       — В Кремносе нет слова…       — Вы в своём Кремносе вообще не разговариваете!       — Конечно. К чему лишняя болтовня?       — Да ты себя послушай!       Мидей смеётся — и поднимается на вытянутых руках, выгибает спину. Мышцы на плечах и спине наливаются силой, татуировка оживает. Фаенон так много раз видел Мидея в бою, но до сих пор не насмотрелся. Никогда не насмотрится.       Он обнимает Мидея за талию, скользит поцелуями вверх по его спине — и, когда целует десятый грудной позвонок, Мидей впускает его, сам подаётся навстречу.       Невероятно, каким он умеет быть мягким.       Невероятно, насколько он настоящий.       — Мидей, мой Мидей, — шепчет Фаенон, — самый сильный, самый храбрый, самый красивый…       — Не забудь добавить про самого свирепого, — пытается пошутить Мидей, и то, каким хриплым стал его голос, утягивает Фаенона в настоящее. Без сожалений, без страха, без презрения к своей слабости. Есть только они двое, нежная прядь вьюнков на полу, багровые и белые лепестки, рассыпанные вокруг, их стоны, бьющиеся в ловушке алькова.       Прежде чем шагнуть в никуда, Фаенон хочет подарить Мидею всё удовольствие исчезающего мира. Сейчас. Всегда. Сколько бы раз они ни встретились.       — Люблю тебя, — говорит он так громко, чтобы западный ветер унёс его слова за край, чтобы западный ветер кончился, а его слова летели дальше, дальше, чем он сам, чем все его жизни. — Будешь меня ждать?       — Всегда, — серьёзно отвечает Мидей.       Может, он всё-таки помнит. Но лучше бы нет.       То, как Мидей сжимается под ним, доверяя целовать уязвимую спину, позволяя зажимать пальцами соски (слишком чувствительные, чем подобает воину), не пряча звуки блаженства, стоит того, чтобы вернуться. Стоит всего. Всего, через Фаенону пришлось и ещё придётся пройти.       Потом Фаенон позволяет себе быть слабым. Он утыкается Мидею в плечо и плачет. Совсем как мальчишка.       Он почти ничего не помнит о себе. Он не знает, сколько от него осталось. Не помнит себя настоящего. Не знает даже, настоящий ли он.       Мидей держит его в объятиях, пока он не успокаивается, а потом снова сцеловывает его слёзы.       — Сегодня все цветы мои. Я заслужил.       — Конечно, ты заслужил, — сквозь слёзы улыбается Фаенон. — Принц Мидеймос знает только слово «победа», а победителей засыпают цветами.       — И заливают гранатовым соком. — Мидей тянется к кувшину и проливает немного Фаенону на живот и грудь, прежде чем напиться.       — Я разве не проиграл?       — Сегодня, так и быть, ничья.       Как же сильно Фаенон будет по нему скучать.       Ещё одна причина попробовать заново.       Он будет пробовать столько раз, сколько сможет. Пока от него хоть что-то осталось, он продолжит подниматься. Может, он не выиграет, но и не проиграет.       Мидей поит его изо рта, и это ещё одно счастливое мгновение. Прощание или нет, Фаенон берёт его до конца, впитывает в себя, чтобы никогда не забыть.       Он заслужил.       

13.07.2025