Ты мой мир

Дождь. Он стучал по стеклу старой квартиры в Сеуле, монотонно, как отсчет времени, которого у Хёнджина уже не было. Время потеряло смысл. Оно текло сквозь пальцы, как песок, оставляя лишь тяжелую, липкую пустоту. Он сидел на холодном линолеуме кухни, спиной к шкафчикам, и смотрел на экран телефона. Черный. Мертвый. Как и его надежда. Я месяц жду от тебя звонка вечером в пятницу. Сегодня была пятница. Седьмая подряд. И снова – тишина. Глухая, звенящая тишина, заглушавшая даже стук дождя. Хван сжал телефон так, что костяшки пальцев побелели. Ему казалось, если он сожмет достаточно сильно, аппарат оживет, завибрирует, и на экране вспыхнет то самое имя. Феликс. Его солнце. Его яд. Ты мой мир, который рухнул. Он помнил тот момент. Не ссору. Ссоры были их своеобразным кислородом. Яростные, жаркие, заканчивающиеся примирением в мягкой кровати и громкими стонами. Помнил взгляд. Взгляд Феликса, когда Хёнджин перешел последнюю черту. Сказал то, что нельзя было простить. Не злобу. Не гнев. Разочарование. Глубокое, бездонное, как колодец. И усталость. Такую усталость, что она сломала Хёнджину хребет. Ты моя мечта, которая вскрылась на кухне. Именно здесь, на этой самой кухне, Ликс когда-то сказал, что любит его. Шепотом, боязливо, словно признаваясь в преступлении. Его глаза сияли тогда, как нечтно внеземное, и Хёнджин почувствовал, что весь мир сжался до размеров этой жалкой комнатки с потертым линолеумом. До размеров Феликса. Ты мой мир. И он поверил. Выстроил свою вселенную вокруг этого хрупкого, невероятного существа. Теперь вселенная лежала в руинах. А мечта вскрылась, обнажив всю свою больную, некрасивую изнанку. Ты моя радость, которая приносит лишь слёзы. Ты моя теплота, но почему-то меня разрушили грозы. Хёнджин провел рукой по лицу. Она была влажной. Снова. Он не плакал громко. Слезы текли тихо, сами собой, как дождь за окном. Каждая память о нём – его смех, его глупые шутки, его прикосновения – приносила невыносимую боль. Радость превратилась в нож. Теплота – в ледяной ожог. А грозы? Грозы были внутри него. Ураган ярости, направленной на себя, на свою глупость, на свою неспособность быть достаточно хорошим, чтобы Феликс остался. Ты моя улыбка, которая приносит истерики. Он закрыл глаза. Перед ним всплыл Ликс. Улыбающийся. Тот самый, солнечный, с открытой улыбкой, которая раньше заставляла его сердце биться чаще. Теперь эта улыбка вызывала только спазм в груди и дикое желание закричать, разбить что-нибудь, вырвать эту картинку из головы. Потому что она была недоступна. Потому что он знал – сейчас Феликс улыбается кому-то другому. Или не улыбается вовсе, но уж точно не ему. Ты моя вечная любовь, но меня так сильно калечит время. Время. Оно не лечило. Оно калечило. Каждый день без Феликса был ампутацией части его самого. Каждый час – напоминанием о потере. Каждая минута ожидания звонка – пыткой. «Вечная любовь»? Да. Это было навсегда. Как шрам. Как приговор. Ты мой личный сорт спайса, но после приходов я полностью трезвый. Лучезарный мальчик был его наркотиком. Его самой сильной, самой разрушительной дозой. В его присутствии Хёнджин летал, горел, чувствовал себя богом. Его мир сужался до точек соприкосновения их тел, до шепота имен, до взглядов, прожигающих насквозь. А потом, после, наступала жуткая, беспощадная трезвость. Осознание своей зависимости. Своего бессилия. Своей полной принадлежности этому человеку, который мог в любой момент уйти. И ушел. Ты моя петля, которая окутывает шею, я знал куда лезу. Он поднялся, шатаясь. Подошел к окну. В темном стекле отражалось его лицо – изможденное, осунувшееся за этот месяц, с тенями под глазами. Петля. Он чувствовал ее на шее каждый день. Тугую, холодную. Он знал, во что ввязывался. Феликс был стихией, огнем, который нельзя было приручить. Он знал о своей собственной токсичности, о своей ревности, о своей потребности обладать безраздельно. И все равно полез. С распахнутой душой. Прямо в петлю. И теперь она затянулась. Ты моя бритва, ты мои вены, ты моя бутылка, ты мои осколки. Взгляд упал на стол. Там стояла полупустая бутылка дешевого виски. Рядом – осколок стекла от разбитой неделю назад чашки. Он не убирал. Как трофей. Как напоминание. Хван поднял осколок. Кромка была острой. Он провел подушечкой большого пальца по лезвию. Легкая боль, тонкая красная полоска. Искушение было знакомым. Углубить порез. Выпустить ту боль, что клокотала внутри, наружу. Физическая боль была проще. Понятнее. Чем эта дыра в груди. Ты мои крики, ты мои приступы, ты моя боль, ты мои потери. Ты моё несчастье, ты моя простуда, ты моё… Он швырнул осколок в мойку. Звон был оглушительным в тишине. Несчастье. Простуда. Да. Феликс был его болезнью. Незаживающей раной. Постоянной лихорадкой. И он не хотел выздоравливать. Потому что выздороветь – значило забыть. А забыть Феликса – значило умереть окончательно. Ты-ты, ты мой мир. Он схватил бутылку. Открутил крышку. Не наливая в стакан, поднес к губам. Жидкость обожгла горло, но шла большими глотками. Пытаясь затопить огонь внутри другим огнем. Пытаясь хоть на минуту заглушить этот бесконечный, изматывающий вопль в душе: Ты мой мир. Ты мой мир. Ты мой мир. Мне не нужен весь мир — ты мой мир. Он допил бутылку до дна. Грохнул ее в мойку, рядом с осколками. Весь мир? К черту весь мир. Весь мир был серым, плоским, безжизненным пустырем без его мальчика. Без его света, без его смеха, без его «Джинни, иди сюда!», без его гнева, без его слез. Без него. Я твой картёжник и пьяница. Хёнджин сполз по шкафчику обратно на пол. Голова гудела. Сознание затуманивалось. Вот оно, долгожданное забытье. Он проигрался в пух и прах. Поставил на Феликса все – и проиграл. Теперь оставалось только пить. Чтобы не чувствовать. Чтобы не помнить. Чтобы не видеть этого разочарования в его глазах. Я так хотел бы перед тобой расплакаться. Так хотел бы перед тобой покаяться. «Ликси…» – имя сорвалось с губ хриплым шепотом. – «Прости… Пожалуйста…» Но в пустой квартире звучал только стук дождя. Никто не слышал его слез. Никто не видел его раскаяния. Он загнал себя в ловушку собственного эгоизма и боли. И выхода не было. Я загнал себя в себя же, мне некуда спрятаться. Он обхватил голову руками. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и упал на пол. Тихий стук. Последний гвоздь в крышку гроба его надежды. Хёнджин сжался в комок на холодном линолеуме кухни, среди осколков своего разбитого мира. Мира, который когда-то целиком помещался в лисьих глазах уже не его родного Феликса. Мира, который теперь был лишь болью, виски и бесконечным, ненавистным стуком дождя. Я не твой мир, я всего лишь любимый знакомый. Я не твой мир, я всего лишь любимый подонок. В пьяном забытьи ему мерещился Феликс. Стоял в дверях кухни. Смотрел на него с тем самым выражением – смесью жалости, отвращения и… усталости. Окончательной усталости. Я не твой мир, Хёнджин, – казалось, шептали его губы. – Я просто твоя старая ошибка. Твоя вечная боль. И Хван, зарываясь лицом в колени, лишь глубже проваливался в темноту, повторяя про себя, как проклятие, как мантру, как единственную правду, которая у него осталась: Ты мой мир.