Сердце моря

Се Лянь просыпается от страха и холода, что сковал его тело. Он снова дрожит и снова не знает, что с этим делать.           Секунду назад то, о чем он долгое время пытается забыть, снова настигло его во сне.           Это не просто кошмар – воспоминание.           Память таит в себе многое. Он помнит любовь морского народа и родителей: всеобъемлющую, но требовательную. Помнит улыбку отца и ласковые поглаживания по голове, которые дарила мама. Помнит главный завет правителя: "Никогда не спасай людей" и помнит, как был с ним не согласен.           Тогда это все казалось глупостью - паранойей старого Морского Царя. Тогда казалось очень правильным завет нарушать и помогать случайным жертвам морской стихии добраться до твердой земли. Казалось, что благое дело никогда не приведет ни к чему плохому.           Люди говорят: "Благими намерениями выстлана дорога в Ад". Как бы ни хотелось это признавать, но они, как и отец, оказались правы. Ведь благие цели, которые преследовал Его Высочество Наследный Принц, единственный и горячо любимый сын Владыки Всех морей, завели Се Ляня прямиком в его личную преисподнюю.           Кто бы мог подумать, что очередной спасённый им во время шторма утопающий, окажется наследником огромной страны? Кто бы мог предположить, что его угасающее сознание запомнит, как выглядит морской принц? Кто бы мог предугадать, что тот, едва отойдя от шока после случившегося, загорится желанием найти своего спасителя? Кто бы знал, что конечная цель его поисков – не выражение благодарности? Далеко не оно.           Русалкам нужна вода. Без нее они высыхают, как тина, выброшенная на берег. Благо, что в темном подвале дворца достаточно сыро. Ещё русалкам нужно тепло. Пусть на морском дне недостаточно солнца, но это легко восполняется подземными источниками, дающими тепло недр земли. Русалки издревле считали такие источники священными. В саду матушки Се Ляня был один из таких. В детстве его, ещё малька, было не оттащить от него: малыш недостойно кружился вокруг клубов горячего пара и наслаждался тем, как горячая на грани допустимого вода ласкает его тело, пока нянечки сходили с ума от беспокойства, не рискуя приближаться к природному явлению. Мысли о тех светлых днях – то, что согревало его, униженного и запертого в четырех стенах.           Се Ляня выловили из его родного дома, как унылую кильку. Сеть, предназначенная для охоты на мелкую рыбёшку, плотно опутала его хвост и руки, не позволяя вырваться. Впервые за всю свою жизнь Его Высочество чувствовал себя беспомощным. Сам он не мог сделать ничего, а на помощь никто не придет: принц только что рассорился со своим отцом и отослал верных телохранителя и слугу, чтобы побыть в одиночестве. Как же он был глуп, наговорив Царю столько обидных слов, не зная своего будущего. Меньше чем за секунду принца сковало сожаление. Страх смерти от рук рыбаков сменился на радость встречи со спасённым: наивный принц верил, что стал лишь случайной жертвой чьего-то промысла, что юноша освободит его в благодарность.           Юноша оказался мужчиной, и не простым. А благодарность его обернулась пленом. Для него Се Лянь был не случайным уловом, а морским сокровищем, поймать которое стало целью всей жизни молодого короля. Место желанной драгоценности – подвалы дворца Владыки Неба.           Русалкам принадлежит бескрайний океан. Для них, бесконечно свободных, нет ничего хуже заключения. Не имеет значения, сколько золота, жемчуга и цветных камушков будет набито в помещении, сокровищница Владыки Неба была не более, чем золотой клеткой, в которой Се Лянь был обречён на смерть.           Доля злата в закромах правителей проста, понятна и, к сожалению, оказалась более завидной для Се Ляня. Монетки и камни влачили свое существование в покое. Принцу оставалось об этом только мечтать, ведь Владыка приходил каждый день.           Селянь не помнил каждый визит: большую часть времени он проводил в бреду, инстинктивно продолжая попытки защитить оставшееся достоинство. Его, Наследного Принца, неизбежно обездвиживали и использовали, как бездушную вещь. Для тирана, запершего его, стало настоящим открытием, что спустя какое-то время на суше русалки обретают ноги, и что их можно брать, как обычного человека.           Се Лянь помнил раздирающую изнутри боль, чужие влажные губы, исследующие и помечающие его тело, язык, слизывающий его слезы, зубы, кусающие так, словно их обладатель хотел принца сожрать – кусок за куском.    В начале была злоба и ненависть. Се Лянь помнит, как хотел вырваться и линчевать своего мучителя. Помнит, как мечтал об окровавленном теле Владыки, его вырванным языке в своей руке и его выбитых зубах, рассыпанных по полу наравне с драгоценными камнями и жемчугом. Помнит провальные попытки побега. После первой веревки сменились на цепи, после второй из сокровищницы изъяли оружие, после третьей – алмазы... За ними последовали и столовые приборы, и стекло: всё, что послужило бы Се Ляню союзником в побеге в иной мир. В конечном итоге не осталось почти ничего, кроме бесполезных и противно звенящих монет из золота и серебра, вечно царапающих его во время очередного посещения.           — Ты смиришься, — Владыка Неба в ответ на сопротивление и пристальный взгляд лишь улыбался и терпеливо продолжал ломать свою любимую игрушку. — Ты примешь свое место в моей Коллекции и займешь его с гордостью. Я обязательно тебя воспитаю, мой дорогой Принц.           И Се Лянь ломался.           Гордый и прекрасный Принц Моря был раздавлен чужим непомерным эго. Его предали его собственные убеждения, его предавало его собственное тело. Его уверенность и спесь покрывались трещинами от бесполезности и безуспешности любых планов. Мечты о кровавой мести оставались мечтами и однажды злость и желание вырвать чужой язык сменились на паническое желание спрятаться, уйти, убежать, все, что угодно, лишь бы эти пытки прекратились. Он изменится, он станет послушным. Сделает все, что угодно Владыке. Все, что угодно его Господину. Все, что он... Нет.           Нет.           Нет.           Нет!           Нет!           Се Лянь помнит, как гнал взашей мысли о смирении и покорности, как терпел надругательства, отчаянно цепляясь за тень прежнего себя.           — Гэгэ? Ты в порядке?           Тишину ночного моря прорезал чужой хриплый от сна голос.           Точно. Все закончилось.           Се Лянь предпочел бы забыть, как его выставляли напоказ во время бесконечных балов в гигантском аквариуме. Как в конце мероприятия одна из стенок стеклянной тюрьмы поднималась, и он оказывался на мраморном полу, окружённый зеваками высшего общества, тыкающими в него пальцами, кидающими в него монетки. Но не касающимися – такое каралось казнью. Он предпочел бы забыть, как Цзюнь У дотрагивался до него публично, собственнически сжимал его плечи, как демонстрировал, что даже Это диковинное существо принадлежит ему.           Кто бы мог подумать, что один из таких балов станет для него спасением.           Когда пьяные гости вновь подобрались поближе к выброшенному к их ногам Се Ляню, начали тыкать в него пальцами и подобострастно улюлюкать, восторгаясь собственностью своего правителя, когда шум и гвалт, вызванный унижением измученного пленника, достиг апогея, в душный бальный зал проник свежий морской ветер. Хрустальные стекла дворца оказались выбиты, а помещение заполонили люди в старых, но крепко сшитых, верно служивших своим владельцам одеждах.           — Зададим жару этим жирным сухопутным крысам! — пираты, проникнувшие во дворец, действовали четко по плану, вторая часть которого не обязывала быть тихими.           Се Лянь помнит, замешательство всегда уверенного Цзюнь У, который не смог дозваться охраны. Слава Морям, именно оно и застыло вечной маской на его лице, когда предводитель пиратов обезглавил его.           Жизнь в четырех стенах научила, что из огня всегда можно попасть в полымя. Поэтому, когда незнакомец с повязкой на одном глазу приблизился с русалу, тот вопреки своим надеждам на лучшее сжался и попытался отползти подальше, насколько позволяли цепи. Подсобили в этом ноги, сменившие хвост. Одноглазый застыл. Из оцепенения его вырвал распевный крик:           — Господи-ин Градонача-альник, я все понимаю, но к ним идёт подкрепление. Хватай уже свою принцессу и вперёд! Потом будешь расшаркиваться!           В ответ на это названный Градоначальником резко сорвал с себя красный камзол и... Накинул его на обнаженного принца, закрывая его тело от лишних глаз. Мягкая и теплая ткань пахла солнцем и специями. Мягкий и теплый голос прошептал на ухо:           — Не бойтесь, Ваше Высочество. Сейчас все закончится.           Оставшийся в белой рубашке пират саблей перерубил цепи, сковывающие принца, и нежно подхватил ослабевшее от недостатка движения и свежей еды тело. Се Лянь до сих пор не может объяснить причину, по которой он решил вновь доверить свою жизнь человеку, но в этот раз игра определенно стоила свеч. Потому что Его Высочество, убаюканный чужим теплом, силой и позвякиванием, серебристых цепочек, которыми был увешен камзол спасителя, уснул прямо на руках у пирата, а проснулся...           — Фэн Синь! Вставай, олух! Он открывает глаза!           ...на корабле, ничем не прикованный, окружённый агрессивной заботой ворчливого Му Цина, по-домашнему гоняющего Фэн Синя по различным поручениям.           — Не смейте закрывать глаза! Только не закрывайте глаза! Фэн Синь! Где нюхательная соль?! Давай ее сюда.           Резкий запах аммиака забился Се Ляню в ноздри и заставил чихнуть. И ещё раз.           Глаза тогда пришлось открыть окончательно. Он помнит неверие и радость, охватившую его от вида его верных товарищей.           — Ваше Высочество! — Фэн Синь, со щенячьей радостью бросился к своему подопечному, чуть не плача от того, что Его Высочество наконец рядом. Снова под его защитой. — Мы так беспокоились! Все полгода мы искали вас. Пустили патрульных во все концы моря. Благо наткнулись на этого гада одноглазого... Ай! Му Цин! За что?           — Тише будь, идиот! Он только очнулся, ему нужен покой, а ты орёшь, так, что тебя слышно даже на морском дне! — прошипел Му Цин.           Пока те двое перебрасывались любезностями, Се Лянь смог осмотреться. Он лежал на мягкой, просторной кровати в капитанской каюте. На стенах были развешаны карты с различными пометками, на массивном деревянном столе, стоящем в углу, были свалены в кучу какие-то бумаги, чудом не опрокинувшие своим весом аккуратную чернильницу, у противоположной стены стояли шкафы, забитые алкоголем и всякой всячиной, тут же стоял и платяной шкаф, предполагающий хранение в нем одежды. Огромные окна, сквозь которые виднелось море, были открыты и наполовину завешены тяжёлыми бордовыми шторами.           Раздался стук в дверь.           — Никаких посещений! — откликнулся Му Цин, отвлекшись на секунду от перепалки с Фэн Синем.           — Заходи! — крикнул одновременно с ним Фэн Синь.           Дверь распахнулась, и в каюту зашёл ее владелец.           В солнечном свете незнакомец был прекрасен. Ярко-красный плащ красиво оттенял светлую, лишь слегка загорелую кожу, а лицо обрамляли черные, как смоль, волосы. Правый глаз закрывала повязка. На сапогах блестели серебряные подвески, звенящие при каждом шаге.           — Г-господин Градоначальник? — Се Лянь с усилием выхватил из воспоминаний чужое прозвище и произнес его непослушным голосом.           Облаченный в красное рассмеялся, а Фэн Синь снял со своей шеи руки Му Цина, душившие его, и крикнул:           — Какой он Вам "господин"? Этот...           — Это капитан корабля, на котором мы сейчас плывём, Кровавый Дождь Хуа Чэн, — Му Цин не дал телохранителю закончить, пнув его под коленкой. — Он помог нам, имей уважение в конце концов!..           Се Лянь помнит перепалку Му Цина и Фэн Синя, когда он очнулся в капитанской каюте. Помнит, как впервые увидел освещённое солнцем лицо Хуа Чэна. Помнит, как того представил Му Цин.           Помнит чужую улыбку, помнит, как покраснел в ответ на чужое приветствие.           Помнит свою робость и чужую тактичность.           Помнит ласку и ненавязчивую заботу.           Помнит тепло чужого тела и свое желание доверять, бившееся в груди запертой птицей.           Помнит нежность прощального поцелуя и обещание скорой встречи.           Помнит радость возвращения в чужие крепкие руки, обещающие покой и свободу.           — Снова кошмар, — тихим ото сна голосом говорит принц. — Не бери в голову.           — Я не могу не брать в голову то, что касается тебя, гэгэ, — он чувствует сильные руки, окольцовывающие его талию и заветренные губы, целующие его в лоб. — Я обещаю тебе, что кошмар останется лишь кошмаром. Но я бы хотел защитить тебя и от него тоже.           Се Лянь замирает в нежных руках и чувствует, как в груди растворяется ком страха. Он прижимается ближе и млеет от чужих слов и нежных прикосновений.           Все хорошо.           Теперь все хорошо.           Он больше не там. Он здесь. Рядом с морем.           Рядом с ним всегда его Кровавый дождь. Его Сань Лан.           Желание забыться в чужих теплых, согретых морем и солнцем сильных руках кажется недостойной слабостью. Сегодня он себе её позволит.           — С-сань Лан? — голос предательски дрогнул, ослабленный тихими слезами.           — Да, гэгэ? — Объятия стали ещё крепче.           — Сделай меня своим.           Его Высочество отстранился и заглянул в любимые глаза. Алый клён и дерево, из которого был создан его корабль. Ни намека на желание подчинить – лишь обещание вечной защиты и поддержки. Неуверенность. Страх причинить боль.           — Мое Высочество, ты уверен? Я... Не настаиваю, никогда бы не... — Приходится прервать чужие мысли быстрым поцелуем в губы.           Любовь. Сань Лан – это всегда любовь.           — Пожалуйста, я хочу. Очень хочу, — он смотрел прямо в глаза своему пирату. — Помоги мне, Сань Лан. Я прошу тебя, помоги мне все забыть.           — Хорошо, — нежно улыбнулся русалу пират. — Все, что пожелает мой гэгэ.           И он вновь подарил ему тепло. Сгорая от желания, переполнявшего его долгие годы подле возлюбленного: запретного, недоступного огня, которым боялся ранить, обжечь своего Принца.           Это не было похоже на то липкое, холодное и порабощающее, выворачивающее кости и нутро наизнанку, заставляющее инстинкты вопить об опасности. Это напоминало принцу жар подземных вулканов, ласкающих кожу, тепло закатного солнца, окрашивающего в золото мир вокруг и саму душу где-то внутри. Это было правильно, как дышать, легко, словно плыть, отдавшись течению, и приятно до дрожи в разведенных ногах, до запрокинутой назад головы и призывно открытой поцелуям шее.           Он млел и таял, словно морская пена.           Он принимал и отдавался без остатка.           Впервые, после времени, проведенного в плену, он вновь кому-то принадлежал, и в этот раз сбегать и прятаться ему не хотелось.           Воспоминания о требовательных касаниях заменялись, вытеснялись из недр памяти чужими тёплыми и бесконечно осторожными пальцами, разминающими и боготворящими.           Он льнул навстречу, отвечал на каждую ласку и чувствовал себя бесконечно живым и счастливым.           В один момент наслаждения стало слишком много. Оно затопило все внутри него, вышло из берегов. Им хотелось поделиться, но слова, способные выразить его, не находились, либо ещё не были придуманы вовсе.           Губы нашли чужие губы и закрепили обещанную вечность поцелуем. В груди обоих парней, прижавшихся друг к другу в охватившей их неге, калачиком свернулось истинное счастье.           Рыбаки говорят, что поцелуй русалки дарит спасение от смерти в пучинах морских вод. Что ж, это правда. Но не только от этого спасает дар стихии. Поцелованный любящим и любимым порождением моря обречён на долгую и счастливую жизнь. На вечность, проведенную вместе. На счастье, разделенное на двоих.