Ceasefire

Иногда самое сложное — поверить в то, что тебе говорят.

      Понедельник никогда не сулил ничего хорошего. Райли выключил первый будильник, проведя пальцами по экрану смартфона, отключив основные и дополнительные, и сел на узкой солдатской кровати, пригладив ладонью короткие пепельно-русые волосы, выдыхая. База за дверьми лейтенантской комнаты уже проснулась, вдалеке слышался лай служебных собак при утреннем кормлении, кто-то из офицеров уже гонял новобранцев на плацу, зычным голосом раздавая приказы, а по коридорам сновали туда-сюда с десяток пар армейских ботинок в сторону столовой. Саймон встал, потягиваясь, — позвоночник хрустнул с каким-то мрачным для Райли удовольствием — прежде чем отключил поток воспоминаний, сновавших после очередного ночного кошмара, чтобы включиться в утреннюю рутину. Тяжёлая чёрная форма привычно закрыла каждую часть тела, балаклава, чёрная краска под глазами — слегка небрежная, день предстоял тихим — перед тем как выйти в коридор и направиться на утренний брифинг с командой. Прийти первым, выслушать Прайса, молчаливо сливаясь со стеной, потом либо вернуться к дурацкому отчету по прошлой миссии — обещал кэпу ещё два дня назад, но это бумагомарательство выбешивало больше остального — либо сходить на полигон, отстрелять пару магазинов, отточить и так вышколенный до идеала снайперский навык. Либо набраться смелости и зайти к Соупу.       Джонни…       С момента той блядски неудачной миссии и побега Макарова прошло больше трёх месяцев. МакТавиш чудом остался жив — экстренная медицинская птичка подхватила стосорокпервых и тяжелораненого, но чертовски везучего и всё ещё живого Соупа буквально за каких-то десять минут, а дальше понеслось. Военные госпиталя, операции, Прайс, орущий на Ласвелл и выбивающий лучших врачей для Джона, Кейт, дважды сообщающая, что у Соупа останавливалось сердце, снова бесконечные операции и так по кругу. Но чёрт, напарник Гоуста был самым удачливым человеком в этом проклятом мире. Спустя пять недель Джонни уже ходил на своих двоих, категорически отказывался сидеть дома в Глазго на заслуженном больничном и какого-то хера припёрся обратно на базу. Исправно посещал врачей, позволял себе лёгкие нагрузки для поддержания формы, тренировал новобранцев и выёбывался повязкой на своей чугунной башке. К миссиям МакТавиша не допускал ни Прайс, ни Ласвелл, да и сам Саймон делал всё, чтобы удержать друга подальше. Лучшего и единственного друга. Главное, что Соуп был жив и почти здоров, хоть и с дыркой в башке, наверное, поэтому фляга явно посвистывала.       Дверь в кабинет Прайса скрипнула под весом плеча Гоуста, лейтенант лениво обвёл взглядом кабинет и удивлённо поднял бровь, в очередной раз радуясь, что маска скрывает все эмоции. В кабинете уже были Кайл и Соуп, последний привычно травил какую-то очередную байку, Прайс, хмурый и беспокойный, настраивал проектор, пока Кейт (какого хера она тут делает?) ходила по кабинету, держа в руках папку с документами. Райли критически не нравилось в текущей обстановке абсолютно всё: ни личное присутствие Ласвелл, ни сосредоточенное больше обычного лицо Прайса, ни наличие МакТавиша, который по факту-то на больничном, но, похоже, случилось что-то из ряда вон, раз он тоже на собрании.       — Отлично, все на месте, я могу начать. — Голос Кейт прорезал воздух, резкий и деловой, женщина оперлась на стол Прайса, осматривая команду, когда Саймон уселся напротив Гэррика и Соупа. Последний по привычке пихнул ботинок Гоуста под столом, мол, привет, и Райли едва кивнул, подтверждая, что заметил, прежде чем сосредоточился на брифинге. — В связи с последними событиями в нашей группе мной после согласования с Прайсом было принято решение о вступлении ещё одного человека в ряды стосорокпервых. — Кейт кинула на стол однотипные папки с личным делом, бумаги с тихим шуршанием проехались по столу, пока каждый из мужчин разбирал себе экземпляр. Прайс лишь сжал переносицу двумя пальцами и скрестил руки на груди, от чего лейтенант понял — кэп давно в курсе.       — Последнее ранение Соупа и ваши периодические травмы на заданиях заставили задуматься меня о необходимости в команде человека, способного в любой ситуации на месте сделать всё, чтобы спасти каждому из вас жизнь. Поэтому знакомьтесь — сержант Лика Рихтарт, наш новый оператор и по совместительству полевой медик в стосорокпервых. — Проектор вспыхнул стерильно-белым экраном включения, прежде чем на нём появилось изображение нового члена опергруппы, и Гоуст физически ощутил охуевание каждого из сидящих членов команды.       — Девчонка? К нам? Кейт, ты серьёзно? — Газ не скрывал удивлённого недоверия, лениво пролистывая копию личного дела полевого медика и глядя на экран. МакТавиш напротив нахально присвиснул, всматриваясь в фото девушки на проекторе под неодобрительным взглядом Прайса, и Райли стало казаться, что всё происходящее больше смахивает на цирк.       Девчонка на фото выглядела молодо. Рыжие кудри рассыпались по плечам, зелёные глаза смотрели прямо в камеру с надменной ленцой. Так смотрят на людей с осознанием своего превосходства, на слишком тупых случайных посетителей бара, сидящих рядом с тобой, на надоедливую, постоянно лающую соседскую собаку. С усталостью, от которой хочется закатить глаза. Веснушки рассыпались нечёткой линией по носу и под глазами, придавая лицу какую-то совершенную невинность, и Гоуст подавил иррациональное желание провести ногтём по фотографии в своей копии документов в попытке стереть их.       Какая херня, Гоуст.       — Я серьёзно, Газ. Это не подлежит обсуждению. Её задача — вытягивать ваши задницы из любой непредвиденной кровавой каши в поле, а также заменить Соупа на время, пока он окончательно не вернётся в строй. Я рассчитываю, — Лассвел уперлась ладонями в стол позади себя, окидывая замолкнувшего Газа серьёзным взглядом, подчёркивая свои слова, тон голоса не оставлял места для спора, — что к тому времени вы все сработаетесь и впятером будете чётко слаженной командой.       — Итак, Лика Фокс Рихтарт — русская немецкого происхождения. Из немецкого только фамилия и знание языка, родилась и выросла в холодной Сибири, прежде чем ушла в армию. Она работала несколько раз с Николаем, я говорил с ним после того, как Кейт предложила мне её кандидатуру, у Ника только положительные эмоции и слова о девушке. — Прайс встал со стула, прикуривая сигару, дым взвился к потолку кабинета, давая возможность команде обдумать слова капитана, осесть пыльным слоем на плечах стосорокпервых. — У неё хороший послужной список в разных точках мира, горячих и не очень. Последнее, в чём Фокс отличилась, — её группа была на последнем теракте в Кабуле, вышла из окружения арабских наёмников через неделю навстречу спасательной группе.       Гоусту кажется, что воздух застыл в кабинете, когда кэп упомянул про Кабул. Теракт прогремел в городе спустя буквально несколько дней после побега Макарова и явно был делом последнего, но вся группа была так погружена в спасение МакТавиша и разбита неудачной миссией, что взрывы в центре города на другой половине мира хоть и ощущались как ещё один военный провал, но прошли по касательной, потерявшись в ворохе новостей о состоянии Соупа и восстановлении сил. Саймон краем уха слышал разговоры группы «Чарли» спустя пару недель после катастрофы в Кабуле — ребята прилетели туда через несколько дней — отрывками вспоминая кровавую баню и адское пекло пожаров после арабских наёмников. Выйти оттуда в одиночку с учётом того, что ты был первым, кто попал под раздачу, было почти нереально.       Райли чуть хмурит брови, внимательнее всматриваясь в зелёные глаза девчонки на фотографии, но там только всё та же ленца в уголках глаз и веснушки россыпью по щекам, ни намёка на горящие от огня пески Востока, и Саймону хочется встряхнуть самого себя.       Будто ты сам не прошёл ад и не вышел из него в одиночку, Райли.       — И когда Лика приедет? — Голос МакТавиша звучит фоном, едва вклиниваясь в мыслительный процесс лейтенанта, и Гоуст ещё раз пролистывает тонкую папку документов Лики, но в деле ничего нет про неделю в Кабуле — ни до, ни после. Он небрежно отодвигает папку в сторону, задумчиво переводя взгляд на Кейт. Пока новый член ОТГ только на бумаге и не стоит лишнего внимания.       — Сегодня после обеда. Я хочу, чтобы вы встретили её, ввели в курс дел. Я улечу раньше в Вашингтон, у меня встреча с нашим человеком в ЦРУ. Поэтому, Джон… — Ласвелл привычно раздаёт приказы, обращаясь к Прайсу, и собирает со стола перед парнями копии документов, стуча бумагой по столу, выравнивая их в одну стопку: — созвонимся позже, доложишь о результатах. Я потратила кучу ресурсов и поговорила с уймой людей разной степени важности, чтобы перевести Рихтарт сюда, и я не хочу жалеть о своём решении. — Кейт цепляет со стола вибрирующий в очередной раз телефон, поднимая один палец вверх, молча прося тишины, прежде чем выйти в коридор, ответить кому-то из высокопоставленных задниц из правительства, оставив команду наедине.       — Ты знал, — Гоуст впервые за утро подаёт голос, чуть хрипящий от долгого молчания, когда он обращается к Прайсу. Вся его фигура — сплошная сосредоточенность, вырезанная в камне мышц, линия плеч напряжена, и тон голоса холодный, как и всегда, не выражающий эмоции. Лишь карие глаза цвета корицы чуть щурятся, выдавая недовольство. Новый человек в команде — всегда тёмная лошадка, неизвестная константа, способная либо разрушить всё с фундаментом, оставив лишь пыль, либо укрепить то, что уже есть, закалить до состояния алмаза. Но стосорокпервые — и так идеально работающий механизм, бесперебойная элитная машина убийств, смерти и насилия, и лишний винтик встанет поперёк. Саймону уже не нравится это странно грызущее чувство внутри.       — Ласвелл права, Гоуст, нам нужен кто-то, кто зашьёт нас посреди битвы, если вдруг что. Ситуация с Соупом была слишком наглядным примером, МакТавишу чудом повезло, поэтому я согласился. — Прайс облокачивается лопатками о спинку кресла, вытягивая ноги, и наклоняется за новой сигаретой, когда удивлённый возглас Джонни прорывает воздух:       — Мне одному показалось, что личное дело девчонки слишком… отредактированное? — МакТавиш озабоченно трёт свой могавк, поправляя бинтованную повязку на голове, и Кайл кивает, молчаливо соглашаясь с высказыванием шотландца.       — Я сам читал то же, что и вы, парни. Пока не увидим лично — говорить не о чём. Поэтому в четыре часа жду всех на вертолётной площадке. — Прайс хлопает себя по бёдрам, выпуская новую порцию дыма в потолок, и кивает головой в сторону двери, заканчивая брифинг.       Когда лейтенант выходит в коридор, в голове лишь спутанные обрывки мыслей и кипящее под кожей холодное недовольство ситуацией, но трезвый расчёт и привычка подчиняться приказам берут верх, поэтому Райли выкидывает из головы все мысли о новичке в группе, сосредотачиваясь на более текущих делах. Лишь когда Газ роняет удивлённое «нихуя», обсуждая с Соупом нового члена команды, Гоуст мысленно соглашается.       Правильно, Газ, нихуя.       Нихуя хорошего. Ёбанный понедельник.                                                                         ***              Вертолётные лопасти разрезали воздух, вертушка зависла в посадочном круге, разогретый за день асфальт привычно хрустнул под ботинками, и Лика обернулась на Николая, вышедшего попрощаться из кабины пилота.       — Необязательно было провожать, Ник. Я уже взрослая девочка. — Рюкзак давит тяжестью на плечо, УЗИ оттягивает набедренную кабуру, и девушка утыкается лбом в плечо Николая, позволяя ему по-отечески потрепать её по волосам. — Но спасибо, что подбросил, не люблю опаздывать, тем более, похоже, меня уже ждут. — Зелёные глаза находят группу из четырёх мужчин в конце взлётно-посадочной полосы, и Рихтарт отстраняется, поправляя рассыпанные от воздушных волн вертолёта кудри.       — Ты сработаешься с ними, я уверен. Они все отличные парни, даже Райли. — Николай смотрит в ту же сторону, куда и Фокс, прежде чем одобряюще сжать плечо девушки напоследок и конкретизировать, поймав непонимающий взгляд Лики. — Лейтенант Райли, ну… ты поймёшь. Его сложно не заметить. — Последние слова Николая пропали в шуме заведённого двигателя вертолёта, и девушка поспешила к своей новой группе, оставляя поднимающуюся вертушку за спиной.       — Капитан Джон Прайс? Сержант Лика Рихтарт, прибыла в ваше распоряжение. — Лика щурится на солнце, приподнимая голову, чтобы смотреть в глаза Прайса, русский акцент в её речи едва уловим. Гоуст внезапно ощущает сладковатый запах вишни в воздухе, ему кажется, будто ёбаный цирк сегодня всё никак не закончится. Девчонка едва достаёт ему до ключиц, и до Райли доносится удивлённое бормотание МакТавиша на фоне.       Вот именно, Соуп, как кому-то настолько… маленькому доверить жизнь в поле, когда времени на принятие нужного решения нет, и единственное, что ты слышишь, — свист пуль противника над головой и бешеный галоп сердца в ушах? Или мы теперь всех в армию берём: детей, инвалидов, убогих…       — Лика? Добро пожаловать! Надеюсь, полёт прошёл без проблем. — Только с годами отточенная привычка быстро ориентироваться в изменяющихся ситуациях помогает Прайсу спрятать удивление в голосе, но Гоуст слишком хорошо знает свою команду, и его глаза тут же находят причину заминки в речи Прайса.       Шрам. Шрам на щеке девчонки, криво тянущийся от уголка губ по левой щеке вверх, резко обрывающийся на середине, ещё слегка розоватый по краям, но уже выцветший, блеклый, заставляющий её губы всегда быть чуть изогнутыми в насмешке. Которого точно не было на фотографии с утра. Шрам не портит лица Рихтарт, но кажется лишним, искусственно приклеенным, чужеродным на молочной коже, усыпанной веснушками. Что, блядь, за херня. Саймон ловит краем глаза вопросительный изгиб брови МакТавиша и вытягивающееся в изумлении лицо Газа и мысленно бьёт себя ладонью по лбу. Вот уж кто точно так и не научился прятать эмоции.       — Это сержанты Кайл Гэррик и Джон МакТавиш, а также лейтенант Райли, твоя новая команда. — Кэп кивает в сторону Соупа и Газа, и Лика дружелюбно улыбается, пока Прайс представляет команду, пожимая руки сержантам.       — Можно просто Газ. Я — Соуп. — МакТавиш — само обаяние — крепко сжимает руку девчонки в приветствии, сканируя Рихтарт глазами, шотландское очарование прёт от мужчины, и Райли недовольно фыркает под маской. Чёртов лабрадор, был бы у Соупа хвост — он бы вертел им, как ополоумевший.       — Как голова? — Фокс заинтересованно рассматривает повязку на голове Джонни, вкратце знакомая с ранением МакТавиша, основной причиной своего перехода к стосорокпервым.       — Звенит.       — Потому что пустая? — Вопрос вырывается сам собой, Соуп довольно смеётся и толкает Газа в бок, когда Лика беззлобно поддразнивает его, и Саймон ощущает: вот оно. Эти трое точно сойдутся. Гоуст закатывает глаза, вся эта торжественная приветственная встреча начинает действовать ему на нервы, и он раздражённо фыркает, желая наконец пойти перекурить и перестать изображать из себя радость от появления нового члена команды.       — Ладно вам, ещё будет время пообщаться. — Прайс обрывает болтовню личного состава и кивает в сторону казарм, прикуривая очередную сигару, раздавая приказы, разделяя команду: — Лика, Гоуст проведёт тебя в твою новую комнату. Газ, тебя всё ещё ждут новобранцы на плацу. Соуп, твою мать, ты всё ещё на больничном. Ты был сегодня у врача? — Кэп строг, направляя работу стосорокпервых, и Лика поднимает глаза на до сих пор молчавшего лейтенанта Райли, сталкиваясь с абсолютно ледяным взглядом в свою сторону.       Гоуст лишь кивает на приказ Прайса и широким шагом уходит в сторону казарм, не оборачиваясь назад, не удосуживаясь проверить, идёт ли за ним кто-то. Последнее, что хочется мужчине, — нянчиться с новобранцем в их команде. Даже если парни положительно отреагировали на появление Фокс в команде.       — Встретимся на ужине! — Доброжелательные слова МакТавиша ударяют Рихтарт в спину, она спешно кивает, пытаясь догнать лейтенанта, покидая наконец вертолётную площадку.       Запах вишни едва ощутимо витает в воздухе.                                                                               ***       Военные ботинки Гоуста глухо стучат по полу в пустом коридоре казарменного блока, линия плеч кажется такой прямой, пока он небрежно вышагивает вперёд, будто мужчина проглотил палку. Лика едва поспевает за ним, заинтересованно оглядываясь по сторонам в попытке запомнить расположение коридоров и важных точек на базе. Несколько минут проходят в гнетущем молчании, прежде чем Рихтарт осторожно интересуется, сверля взглядом затылок мужчины, спрятанный под чёрной балаклавой и накинутым сверху капюшоном такой же чёрной худи.              — Лейтенант Райли? Не мог бы ты… — Фокс даже не успевает договорить, как Саймон моментально останавливается, будто споткнулся, и оборачивается, щуря глаза. Тяжёлый, мёртвый взгляд заставляет девушку невольно сделать шаг назад, прежде чем низкий баритон прорезает воздух.              — Гоуст. Меня зовут Гоуст. Райли… — Голос Саймона угрожающе падает на пару тонов. Мужчина наклоняется к невысокой Фокс, чётко проговаривая каждое слово, впечатывая смысл в голову девушки: — …знает моя команда. Ты — никто. Тот факт, что Ласвелл навязала тебя нам, чёртов полевой медик, нихрена не значит. Место в стосорокпервых выгрызают кровью в бою. — Райли выпрямляется. Запах вишни, вьющийся вокруг девчонки, забивает нос. Глаза на доли секунды опять цепляют рваный шрам на щеке Фокс, и он раздражённо хлопает себя по карманам, вытягивая пачку сигарет, сжимая в руке. — Твоя комната дальше по коридору, не заблудишься. — Райли кивает в сторону тупика, подкидывая в воздухе ключи от комнаты.              Рихтарт ловит ключи за счёт рефлекса, рассеянно глядя за спину лейтенанта в указанном направлении, прежде чем непонимающе нахмуриться, когда холодный тон Гоуста бьёт по лицу, оставляя неприятное покалывание. Слова Николая о том, что все в ОТГ отличные парни, теперь звучат глупо в голове Лики, пока Райли нависает над ней озлобленной грозовой тучей, непреступной крепостью из ненависти и льда в карих глубоких глазах. Девушка кивает, сжимая ключи в ладони, но Саймон уже уходит прочь раньше, чем получает ответ. Пачка сигарет в его руке хрустит от слишком крепкой хватки, превращающей сигареты в труху.              — Идти чуть медленнее… — зачем-то себе под нос проговаривает оборванную фразу Лика, всё ещё не сводя взгляда с широкого размаха напряжённых плеч Гоуста, продолжая стоять на месте, пока мужчина не скрывается за поворотом.              Охуеть поговорили.              Связка ключей на ладони кажется перегретой, сохраняя остаточное тепло перчаток Гоуста, и Лика выдыхает, когда где-то на задворках сознания скользит понимание, что она не дышала с того самого момента, как Райли едва ощутимо наклонился ближе.                                                                   ***       Рассвет едва тронул краешек неба, окрасив его в приглушённо-розовый. Райли дёргается, окончательно просыпаясь от очередного кошмара. Тени по углам съедали очертания комнаты, наручные часы показывали почти четыре утра, и Саймон засунул голову под холодную воду, чувствуя, как мокрый ёжик волос прилипает к затылку, въедливо всматриваясь в изъеденное травмами лицо. Рваный шрам пересекал бровь, ещё один разбивал верхнюю губу — какой-то подонок пару лет назад умудрился порезать ножом его балаклаву в одной из миссий — пара ожогов украшала левую щеку. Почему-то моментально вспоминается кривая и не до конца зажившая полоса на щеке новенькой, и Гоуст трясёт головой, как псина, просушивая волосы и выгоняя странные мысли. Этого точно не должно быть в его голове.              Девчонка была… сносной. Сдала нормативы на высший балл, помогла разобрать Прайсу залежи из стопок документов на столе, нашла общий язык с Газом на почве хрен вообще пойми каких общих музыкальных интересов и, чёрт возьми, сдружилась с Соупом так, что Гоуст не мог теперь вспомнить, видел ли он за последние несколько дней МакТавиша не в компании Рихтарт и наоборот. Джонни был общительный парень, собирал вокруг себя каждого человека на базе, словно пышущая харизмой и эмоциями планета затягивала на свою орбиту все мелкие спутники в округе. Естественно, ему нужны были нормальные люди рядом с собой. Весёлые, которые позволяют закинуть на своё плечо руку, отвечающие на шутки смехом, а не тем мёртвым дерьмом, которое изредка выдаёт лейтенант.              Самокопание — твоё любимое дело, да, Гоуст? Как и разговоры с самим собой в твоей никогда не затихающей голове.              Коридорные лампы мерно гудели, слабо освещая коридоры по пути в спортзал, сонные часовые едва обращали внимание на Райли, привыкшие к его околоночным походам в тренажёрку. Ничего лучше не помогало прочистить голову после привычных за годы кошмаров, выедающих внутренности Райли, заставляющих его сердце биться как у загнанной на убой лошади, а его самого подскакивать в холодном поту несколько раз за ночь, как однотипное движение мышц с увеличенной нагрузкой — до тех пор, пока молочная кислота не разольёт панику по организму, выгоняя вместе с потом на полотенце. Гоуст толкает дверь в раздевалку, готовясь на ощупь в темноте по привычке нашарить выключатель и позаниматься в тишине пару часов, пока солдаты в казармах не завозятся, как сонные мухи, и армейская жизнь вокруг не полетит стремительно вперёд. Но над шкафчиками для одежды уже горит свет, а из зала раздаётся планомерное тихое шух-шух-шух, и Райли недовольно кривит губы, стягивает через голову худи, оставаясь лишь в стандартной армейской спортивной футболке — татуировки на предплечьях чернильными кляксами черепов ползут вверх, оплетают локоть к плечу и шее, теряясь под тканью — дежурным движением проверяет маску на лице. Тихое шух-шух-шух по-прежнему раздаётся за дверью спортзала, и Гоуст уверенно входит в освещённое яркими лампами пространство, замирая в дверном проёме.              Какого блядь хуя?              Фокс методично прыгает на скакалке посреди абсолютно пустого спортзала, рыжие кудри собраны в хвост, пружинят на каждом движении, и девчонка не видит его, пялясь куда-то в противоположную сторону, пока музыка грохочет в её отливающих серебром новеньких огромных Marshall. Судя по практически пустой бутылке с водой на полу и дорожке пота, стекающей по загривку Рихтарт под спортивный топ, она здесь давненько, и Райли недоверчиво сверяет время, щёлкая экраном смартфона.              4.23              Так какого блядь хуя?              Гоуст двигается вперёд, проходит мимо девчонки, оставляет телефон и полотенце на лавке рядом с нужным ему тренажёром, когда начинающее его раздражать шух-шух-шух скакалки о половицы прекращается. Лейтенант оборачивается к остановившейся и даже не запыхавшейся Лике, скрещивая руки на груди. Дог-таги закручивают цепочку на шее Рихтарт, когда та стягивает маршалы на шею, и Гоуст в очередной раз удивляется, как его мозг подмечает всякую ненужную херню.              — Не помню, чтобы на базе уже был подъём. — Голос Райли звучит ровно, это едва ли не самое длинное предложение за последние дни, которое он бросает в сторону Рихтарт.              — Доброе утро, лейтенант. — Фокс кивает, стирает пот со лба тыльной стороной ладони и вопросительно поднимает одну бровь, явно не понимая, в чём проблема.              После того злополучного разговора в коридоре девчонка только так к нему и обращалась. Была вежливой, здоровалась, желала приятного аппетита и плавно поводила плечом, уступая дорогу, если Гоуст шёл навстречу. Хотя сам Райли даже не удостаивал её кивком головы. Посмотрим, как сработаемся в поле, и там решим. Ни голос, ни поведение не выдавало реакции Фокс на безусловно грубые слова Саймона, но последнему не было стыдно, он спрятался под бронёй неприступного мёртвого Гоуста, а девчонка не смотрела Райли в глаза, чтобы он не мог считать её реальную реакцию.              Не то чтобы это сильно его бесило.              — Что ты здесь делаешь? — Саймон сам не знает, почему он вообще задаёт вопросы, чувствует себя ребёнком, которого обманули, обещая конфеты, а подсовывая варёные брокколи на обед. Спортзал всегда был отдушиной по утрам, принадлежавший только ему одному, бегством от кошмаров, но вот покой нарушен, да ещё и кем.              — Прыгаю на скакалке. — Незнакомая мелодия едва слышно звучит из наушников на шее Лики, и Саймон раздражённо фыркает.              — Двадцать от пола. Можешь начинать. — Райли сверлит глазами шрам на щеке Лики, наблюдая, как сержант принимает упор лёжа, упирается носками кроссовок в пол, начиная отжиматься. Но он лишь обходит девушку по кругу, лёгким касанием ноги раздвигая ступни девушки по ширине плеч, и прослеживает мышцы трицепса, толкающие миниатюрное тело Фокс с каждым новым подходом. Неплохо. Но Гоуст даже себе в этом не признаётся, поэтому повторяет, добавляя в голос командирские нотки.              Всё-таки есть свои плюсы в том, чтобы быть старшим офицером. Например, возможность добиваться правды.              — Так что ты здесь делаешь?              — Я выспалась. Решила заняться чем-то полезным. Тренировки бодрят. — Лика поднимается, мокрые от пота кудряшки прилипают к порозовевшей от нагрузок коже на шее, и Райли отводит взгляд.              — Выспалась? — Саймон отворачивается, навешивает на тренажёр для мышц груди блины, подсчитывая в голове вес нагрузки, пока что-то знакомое свербит в груди, оседает пеплом на языке, и Райли пробует ухватить странное чувство за хвост, но кажется, что ловит дым в комнате без света с завязанными глазами.              — Да. Мне не нужно много времени на сон.              Подъёмный механизм тренажёра стучит о валики с весом, звук разносится по пустому залу, и Гоуст недовольно косится на тренажёр, понимая, что отпустил упоры слишком быстро. Вот оно. Фраза Фокс крутится в голове лейтенанта по кругу, разогнанная до скорости частиц в большом адронном коллайдере. Он сам говорил эти же слова Прайсу такое бесконечное количество раз, что начинал в них верить, отказываясь от психологов, помощи, снотворного и отпуска. Когда твой сон — бесконечное сосредоточение ужасов прошлого, смешанного в дикий клубок реальности и вымысла, ты поверишь во что угодно, скажешь какую угодно хуйню, лишь бы другие тоже верили. Особенно старшие по званию.              Лика явно механически трогает шрам на щеке, даже не замечая своего же движения, и Райли давит спонтанно возникшее стремление потрясти хорошенько Фокс за плечи, выбить признание.              Что блядь случилось в Кабуле?              Узнать то, что скрыли в её личном деле, рвано обрезали, оставив Саймона ни с чем, увидевшего в компьютере при попытке вскрыть базу данных SAS кривое «недостаточный уровень доступа».              Вместо этого Гоуст качает головой, ткань балаклавы пропитывается потом на затылке, неприятно прилипая к голове, пока лейтенант выполняет неизвестно какой подход на тренажёре, толкает руки вперёд, качая стальные грудные мышцы. Счёт давно сбился, оставляя за собой лишь противное чувство забивающей мышцы молочной кислоты.              — Иди. — Райли кивает в сторону двери, принимаясь заново считать про себя каждый новый толчок тренажёра вперёд, стараясь сосредоточиться на равномерном движении мышц, не поворачивая голову, когда Лика бесшумно исчезает за дверью в раздевалку.              Дурацкая, неизвестная до этого дня мелодия с наушников Фокс весь день звучит в голове Гоуста.                                                                   ***       Армейская столовая гудит с самого подъёма, от Гоуста привычно шарахаются со смесью страха и восхищения новички, и уважительно здороваются служившие на базе чуть подольше, но Райли не обращает внимания ни на первых, ни на вторых. Репутация мрачного мёртвого офицера летит вперёд гулких шагов лейтенанта, и шёпотки за обеденными столами становятся чуть тише, когда Саймон входит в дверной проём. Стол стосорокпервых давно занят, Соуп активно что-то доказывает Фокс, пока Кайл смеётся, завтрак остывает на полупустых тарелках, слышны лишь эмоциональные всклики МакТавиша и сбивчивые вставки Газа.              — …И тогда нас остаётся трое: я, вражеский танк и пара С4. Считай, бой на кулаках. Но я был уверен в своих силах, скажи, элти? — Джонни не нужны подтверждения, он травит свои байки, и вопрос, скорее, риторический, но Саймон всё равно кивает, пока Газ смеётся, закатывая глаза. Стул натяжно скрипит, когда Райли садится напротив МакТавиша, сгибая одну ногу в колене, а вторую вытягивая вперёд, пересекаясь с взглядом Рихтарт, обращённым на него после вопроса Соупа. Райли впечатывается в зелёные радужки девчонки не по-гоустовски дольше обычного, молчит, пока Соуп звучит на фоне незатыкающимся радио на всю столовую, чёртово утреннее шоу с ведущим Джоном МакТавишем в прямом эфире, который закинул руку на плечи Фокс. Шотландский говор кривит английский, откидывая Соупа в воспоминаниях.              Гоуст давит в себе странное желание кинуть в лоб Джона книжку с уставом и правилами армейского быта, напомнить о корректном понятии «сближение команды», в котором точно нет пункта о панибратском распускании рук на новых членов отряда, но Райли даже мускулом на лице не ведёт. Это же Соуп. Он закидывает руку на плечо Газу, когда травит очередную армейскую историю, здоровается с громким хлопком со всеми морпехами на базе, стучит по спинам новобранцев, подбадривая на учениях, позволяет ударить кулаком и его, Гоуста, в плечо после особо удачных миссий. Это же просто Соуп. Тактильная, весёлая псина, бегающая за своим хвостом. Пускай болтает, даже если его рука покоится на хрупких девичьих плечах.              — Столько шрамов после этого разбитого стекла осталось, жуть просто, — Соуп уже говорит о чём-то другом, и лейтенант пожелал было прервать это всё, загнать команду на брифинг к Прайсу, пока МакТавиш не выдаёт очередное гениальное: — Кстати, Лика, откуда у тебя этот шрам? — Джонни указывает на щёку сержанта, всё ещё улыбаясь, разгорячённый болтовнёй о своих подвигах, эмоциональный и бестактный.              Нихуя это не кстати, Соуп. Кто вообще о таких вещах спрашивает «кстати»?              Лика дёргается, стул противно скрипит по кафелю пола, когда срабатывает безусловная реакция тела в духе «бей или беги», и Райли вообще не видит у девчонки попыток защищаться. Так по инерции дёргаются люди, случайно наступившие на противотанковую спрятанную в траве мину, когда они одни. В чистом, голом поле. Без попыток выбраться.              Не спастись, не спрятаться.              — Джонни, — Гоуст одёргивает МакТавиша, немое предупреждение висит в воздухе, но Рихтарт лишь качает головой, прежде чем сухо ответить, сосредотачиваясь на своём кофе, будто там что-то невероятно интересное.              — Кабул. Задело по касательной.              Лика делает несколько торопливых глотков, прячась за ободком кружки, и Саймону кажется, что глаза девчонки странно блестят в уголках, но когда Лика вновь смотрит на команду, то ничего нет, и Гоусту проще списать всё на игру света, чем позволить себе копаться в этом. Тем более секунды потеряны, а Фокс уже опять погружается в ничего не значащую болтовню между Газом и Соупом.              — Через пятнадцать минут у нас брифинг у кэпа по поводу новой миссии. Газ, Фокс — без опозданий. Джонни, ты всё ещё на больничном, но похоже, третировать новобранцев сегодня опять тебе. — Гоуст встаёт — голос срывается на лающие команды, возвращая стосорокпервых в рабочий строй, — и закатывает глаза, когда Соуп салютует ему двумя пальцами от виска, поправляя повязку. Придурок.                                                                   ****       — Итак, наша новая цель — Насим Кадир, один из крупнейших восточных торговцев оружием. В придачу идут наркотики, пара борделей, нелегальное казино — мелочи, позволяющие спрятать основной бизнес. ЦРУ видит связь между возобновившимися взрывами в разных точках восточного побережья и сбежавшим Макаровым. Кадир сейчас — один из основных звеньев по перепродаже американских ракет и русским, и арабским наёмникам. И нашим, и вашим — вопрос цены. — Прайс выводит изображение цели на экран, обводя маркером для электронной доски особняк Кадира, и Лика замирает на месте, впитывая информацию.              Кабинет Прайса погружён во мрак, Фокс подпирает щёку кулаком, не сводя глаз с экрана. Рядом сидит непривычно серьёзный Газ, девушка вжимается лопатками в неудобный стул, сканируя план-схему особняка на мерцающем проекторе.              — Нам необходимо проникнуть в особняк Кадира, извлечь из его личного ноутбука все данные, касающиеся поставок ракет из России на Восток, и уйти. Кадира и его людей убрать, важен лишь ноутбук и документы. Восток вздохнёт с облегчением, если на одного торговца смертью станет меньше. — Прайс щурится, когда белёсый свет проектора заливает его глаза, раздавая обязанности по грядущей миссии — Газ и Райли идут вперёд, Фокс — прикрываешь тыл, вытаскиваешь парней, если что. По данным разведки ЦРУ, Кадир чувствует себя увереннее после того, как Макаров сумел избежать собственной смерти. Свобода русского развязала руки всему его окружению и новую войну тоже. Всё просто — вошли, вышли, никакой самодеятельности.              — Я справлюсь с Кайлом. Мне не нужен балласт из новичков. — Голос лейтенанта звучит позади девушки разрывает тишину, тело Лики обдаёт холодной дрожью, и сержант прикрывает веки, закатывая глаза на доли секунды.              Райли.              Когда он здесь оказался? Лика хмурит брови, восстанавливая хронологию событий: она вошла в кабинет с Газом, и Прайс точно был один, настраивал проектор и едва поднял голову на стосорокпервых. Свет уже был выключен, комнату освещал лишь едва мерцающий экран, съедая углы кабинета, погружая в полумрак, и Фокс морщится, осознавая, что просто упустила из вида прислонившегося к стене Саймона. Чёртов призрак.              Бесшумный. Скрытный. Оправдывающий свой позывной. Незаметный даже в чёртовски маленьком пространстве, растворяющийся в тенях, скрывающих его фигуру, принимающих его как своего.              Рихтарт выдыхает, считает про себя до пяти, задушив на корню рвущееся на волю желание развернуться, посмотреть в холодные, ничего не выражающие глаза, вытряхнуть всю дурь из Гоуста, доказать, что она не обуза, а полноценный член команды. Но сил хватает лишь на то, чтобы сжать челюсти, ощутить, как крошкой ломается эмаль на зубах.              — Это приказ, Гоуст. Газ и ты — направляющие, Фокс — тыл. Особняк огромный, лучше перестраховаться и быть готовым ко всему. — Прайс не подвергает сомнению свои слова, и кажется, приказы — единственное незыблемое, что не подлежит обсуждению в парадигме мира Гоуста, поэтому в тёмном конце кабинета раздаётся лишь сдавленный короткий вздох и снова гробовое молчание.              Фокс ведёт плечами, пытаясь сбросить сверлящий её хрупкие лопатки пристальный взгляд, но проще остановить несущийся на тебя грузовой поезд, сошедший с рельсов, чем сбросить витающее в воздухе явное недовольство лейтенанта. Прайс возвращается к карте, обрисовывая план будущей миссии, и Рихтарт сосредотачивается на вводных данных, позволяя себе выдохнуть.              Сержант с завидной периодичностью непроизвольно перестаёт дышать рядом с Гоустом, и это не то, что её устраивает.              Когда Газ вытягивает Лику из кабинета, голова гудит от количества новой информации, и руки потряхивает от волнения. Это первая миссия в новой команде, хочется узнать, как работают ребята в поле, хочется показать себя. Под ложечкой свербит нестихаемое желание доказать Райли, что он ошибается насчёт неё и в целом может засунуть своё мнение в задницу.              Хочется выгрызть своё место в стосорокпервых кровью.              Приехали, Фокс, ты начинаешь говорить его словами.              Лика качает головой, трёт ненавистный шрам на щеке и врезается в слоняющегося без дела под кабинетом Прайса МакТавиша, вопросительно подняв одну бровь.              — Новая миссия?              — Слетаем на Восток. Постреляем плохих парней, одолжим важные стратегические данные. — Газ показывает кавычки в воздухе на слове «одолжим», и Фокс косится на МакТавиша, идущего рядом.              В глазах Джонни видна нескрываемая тоска: желание вернуться в строй и быть рядом с командой вибрирует в голосе. Соуп нервно запускает пальцы в могавк и чисто механически поправляет сбившуюся на лбу повязку, не скрывающую розоватую полоску рваного шрама. Лика понимающе сжимает плечо парня, пока они втроём идут в оружейную и тихо произносит:              — Как только поправишься окончательно, Джонни, все миссии будут твоими. И я как медик прослежу, чтобы больше никаких серьёзных ранений. — Улыбка выходит кривая, Соуп лишь дёргает головой, пропуская Рихтарт с Газом первыми на склад, и не сводит голубых глаз с команды, перепроверяющих снаряжение и набивающих разгрузки патронами и ножами.              — Как, кстати, брифинг? Опять старик бубнил о тишине и осторожности? — МакТавиш прислоняется к дверному косяку открытой двери оружейки, выглядывая в коридор на предмет отсутствия Прайса рядом, и Фокс щёлкает ремнями портупеи, проверяя надёжность крепления, когда немногословный Кайл внезапно делится с шотландцем:              — Гоуст считает, что она обуза. — Невесомый кивок в сторону Рихтарт взбалтывает воздух между солдатами, словно колу в бутылке, и девушка замирает, зажимая метательный нож между нагрудным карманом брони и ладонью, впечатываясь невидящим взглядом в серую столешницу перед собой.              Джонни издаёт странный булькающий звук, переглядывается с Газом, прежде чем делает то, в чём МакТавиш лучше других — пробует разрядить обстановку шуткой, улыбаясь своей самой очаровательной улыбкой. Оружие массового поражения на лице специалиста по взрывам, но слова Соупа осторожные, как у истинного подрывника при работе с миной ударного действия.              — Лика, это просто Гоуст. Он такой со всеми, даже с близкими. Не бери близко к сердцу. Уверен, Ласвелл и Прайс знали, что делали, когда приняли тебя к нам. — МакТавиш одобрительно хлопает по плечу Фокс, сверкает белоснежной улыбкой, и Рихтарт кивает, подхватывая походный набор аптечки первого эшелона. Дёргает руками вверх и вниз, проверяя, что ничего не мешает при движении, и выходит первая, не в силах смотреть Соупу в глаза.              Попытки Джонни сгладить ситуацию отходят на второй план, когда Прайс даёт команду загружаться в готовый ко взлёту вертолёт, и птичка разрезает лопастями воздух, заглушая любые мысли.                                                                   ***       Особняк Кадира, напичканный дорогими ненужными безделушками, возвышался над побережьем залива изломанным нагромождением этажей. Гоуст отодвинул прицел снайперской винтовки от маски, закинув М4 за спину.       — Четверо на верхнем этаже, ещё по двое с каждой стороны террасы этажом ниже. Во дворе шестеро возле крыльца. — Маска черепа натягивается на щеках лейтенанта, словно он поджал губы, и Фокс смотрит на охраняемую территорию особняка Кадира, качая головой. Торговец оружием явно не скупился на личную охрану. И охрану своих грязных денег. Летние сумерки сгущаются над заливом, размывают чёткость картинки, с одной стороны, помогают стосорокпервым, скрывая их от чужих взглядов, а с другой — заставляют вглядываться в стремительно темнеющую дорогу перед собой.       — Газ, заходишь с севера, встречаемся на пересечении коридоров возле кабинета Кадира. Воспользуйся пожарной лестницей, слишком рискованно идти через двери. — Саймон проводит пальцем по схеме особняка, получая от Кайла утвердительный кивок головы, и прячет лист бумаги в нагрудный карман, прежде чем тяжело выдыхает, выплёвывая следующие слова, словно они обжигают мужчине гортань, причиняя физическую боль. — Фокс, идёшь за мной. Ничего блядь не трогай, и всё закончится быстро. — Райли бросает на девушку суровый взгляд, впечатываясь приказным тоном в её удивлённое лицо, и не даёт времени на препирания, бесшумно исчезнув в кустах.       Ничего не трогай? Я что, ребенок в магазине, хватающий всё подряд с полок?!       Щёки Лики вспыхивают румянцем от возмущения, но лейтенанта уже нет в поле зрения, и лишь Газ сопереживающее поджимает губы, пихая Фокс в плечо кулаком, бросает короткое «до встречи», уходит в противоположном направлении, огибая особняк Кадира по кривой, сливаясь с тенями низкорослых деревьев.       Фокс догоняет лейтенанта, подтягиваясь на перекладинах высокого забора, переносит вес тела на руки, приземляется на кусты можжевельника, шипя от впивающихся в тактические карго ветки. Сержант не видит, но чувствует, как Саймон закатывает глаза на любое её действие, замирает, поднимая два пальца, безмолвно приказывая остановиться, прежде чем позволяет двинуться вперёд.       Сначала всё идёт хорошо — на удивление Рихтарт быстро подстраивается под динамику действий Гоуста, копирует его движения — нож входит как по маслу в шею одного из охранников нижнего этажа, и Лика оттягивает мёртвое тело вглубь коридора, пока Райли идёт дальше, защищая дальние комнаты первого этажа. Слишком ловкий для своей огромной фигуры, удивительно тихий, чувствующий себя как дома посреди кровавой бойни. Лика переступает через очередной труп, заглядывая на лестницу, когда слышит в канале внутренней связи тихое:              — Браво 2-6 Гоусту. Поднялся по пожарной лестнице, прохожу через гостиную второго этажа. Пятеро мертвы, в поисках кабинета Кадира. — Голос Газа запыхавшийся, на несколько секунд в канале возникает тишина, прежде чем снова слышен голос Кайла. — Шестеро мертвы, продвигаюсь дальше.              — Это Браво 0-7. Принято, Газ. Я… — Райли спотыкается на словах, оборачиваясь назад, тёмные провалы маски тут же находят Лику, аккуратно снимающую последнего охранника этажа. Мужчина поправляет сам себя, словно не верит в то, что собирается сказать, заминка в голосе лейтенанта секундная, едва ощутимая в треске рации. Легко списать на помехи. — Мы зачистили нижний этаж. Двигаемся к тебе. — Лейтенант небрежно вытирает лезвие ножа о штанину одного из мёртвых охранников, приподнимается с одного колена, двигаясь дальше.              А потом миссия идёт в тартары.              Собаки. Чёртовы псины охраны Кадира чуют Газа на подходе к рабочему кабинету оружейного барона, поднимают лай, ставят весь особняк на уши. Прятаться больше нет смысла, и сердце Рихтарт колотится с такой силой, будто планирует пробить грудную клетку, оставляя синяки на изнанке рёбер, сливается со стрекотом автоматического УЗИ в её руках. План «вошли, вышли — никакой самодеятельности» летит в бездну, Лика едва успевает втянуть за воротник отстреливающегося Газа в кабинет, запирая за стосорокпервыми дверь. Гоуст уже сосредоточенно роется в ноутбуке Кадира, лихорадочно клацая мышкой, пока Фокс и Газ перезаряжают оружие, прислушиваясь к шуму и крикам на арабском со всех сторон, топоту ног охраны по коридору.              — Как будем уходить? — Фокс смотрит то на Газа, то на спокойного, как удава, Райли, качая головой, как китайский болванчик, подходит к окну, пытаясь просчитать маршрут отхода.              — Взрываем особняк. Соупа нет, но думаю, несколько связанных между собой гранат в коридоре их задержат. — Саймон даже голову не поднимает от ноутбука, перенося данные на флешку, тон до выбешивания ровный. Как будто они о погоде говорят, блядь. Или о планах на выходные. Но точно не о взрыве здания вокруг них.              — Что?              — Как?              Голоса Газа и Лики звучат почти одновременно, лейтенант хлопает крышкой ноутбука в тот самый момент, когда запертую дверь кабинета впервые толкают, следом — отборная арабская ругань. Пытаются дверь выбить, суки. Гоуст не отвечает ни на один из вопросов, отцепляя от пояса пару С4, а затем всё так же молча вытягивает руку в сторону своих подчинённых, безапелляционно двигая ладонью. Кайл тут же отдаёт свои, и Фокс повторяет за Газом в замедленном действии. Время стремительно утекает сквозь пальцы, Райли выдыхает короткие глухие приказы, и всё вокруг приходит в движение:              — Фокс, открываешь дверь, убираем всех, кого видим, Газ, у тебя секунд пять, может, семь, кинешь так далеко, как сможешь. — Связка тротила кочует из перчаток лейтенанта в руку Гэррика, и следующие несколько минут сливаются в смазанное шумное адреналиновое месиво, растекаясь бензином по организму и молочным туманом в мозгу.              Тело действует само, закалённое за годы службы, инстинкт самосохранения перемешивается с многотысячными тренировками оттачивания стрельбы, рукопашного боя и бега с препятствиями. Сбоку раздаётся очередь автоматных выстрелов, Фокс ощущает мраморную крошку стен спиной, отстреливаясь в ответ, на фоне Райли вскрывает горло очередному наемнику — действие размытое, почти незаметное, лишь короткое движение рукой и фонтан крови из перерезанной артерии — прежде чем уши Лики закладывает, отдаваясь в висках белым противным писком, взрывом ручной гранаты на обратной стороне век до ярких размазанных пятен заревом всполохнувшего огня.              Раз, два, три.       Кажется, всех вытягивает Гоуст: прыгает сам, за шкирку хватает сержанта, словно провинившегося котёнка, после помогает Газу, подставляя плечо.              Чёрный дым взвивается в ночное небо, перекрывая даже самые яркие звезды, всполохи огня танцуют над рухнувшими перегородками каркасного особняка Кадира, становясь общей могилой и для самого торговца оружием, и для его оставшихся в живых людей. Если эту резню в целом можно было пережить, боже. Стосторокпервые лежат на тёплой восточной земле, дыша так тяжело, словно за плечами марафонский забег, Гоуст поднимается на ноги первым, отряхивая тактические карго, кнопка включения рации надрывно пищит, пока лейтенант просит эвакуацию. Лика смотрит на исчезающие в чернильном небе искры от пожара, облегчённо выдыхая, когда Газ издаёт сдавленно-хрипящий звук, так и не двигаясь рядом. Профессиональная чуйка медика работает на уровне инстинктов, Рихтарт переворачивается, падает на колени перед Кайлом, расстёгивая ему воротник, проверяя пульс.              Миссия была отвратной с самого начала, давай признаем.              — Сержант? Что с Газом? — Гоуст хмурится, опускаясь на одно колено с другой стороны Газа, не сводя сосредоточенного взгляда с лица Фокс, подмечая морщинку на лбу от сведённых на переносице бровей, чётко выверенные движения рук, пока на фоне взрывается очередная рухнувшая вниз стена дома. Но Фокс лишь мелко вздрагивает, капля пота стекает по виску, срываясь вниз на перепачканную сажей куртку Газа, заставляя Гоуста проследить весь путь от спутанных кудрей Лики до серого пепла на одежде Гэррика. Дерьмо.              — У него ожог гортани, поэтому асфиксия. — Девушка дышит носом, резким движением открывает походную аптечку, сдирает с себя куртку, скручивая валиком, подкладывает под затылок Газа, наклоняя голову назад, пока шея Кайла не изгибается только под Фокс известным идеальным углом. — Нужно срочно вскрыть трахею. — Глаза Фокс большие, ошарашенные, дикие, как у бешеного зверя в силках, плечи всё ещё мелко дрожат, но голос и руки уверенные, Райли сам не замечает, как перехватывает руку медика, сдавливает тонкое девичье запястье в ладони.              — Что, блядь? Грохнуть его захотела раньше времени? Эвакуация в пути, не трогай его, чёрт возьми. — Холодная ярость затапливает карие глаза, растворяя цвет корицы до чёрной бездны под маской, хватка на руке Рихтарт крепнет, оставляет багровым разливаться синяки на коже, не отпускает, забирая драгоценные секунды на спасение.              — Отпусти, лейтенант. У Газа воздух не попадает ни в лёгкие, ни в мозг, он банально задыхается. Мне нужно провести ему трахеотомию, причём срочно, иначе мы привезём его жене труп. — Фокс злится в ответ, фыркает в лицо Гоуста, сжимая челюсти от бурлящей внутри колючей смеси из раздражения и боязни не успеть. Шипастой, сдирающей тонкую серозную оболочку с лёгких, смешанной с горящим вокруг воздухом и привкусом золы. Лика дёргает рукой, наконец выдирая её из перчатки Саймона. — Ждать слишком долго, не мешай мне делать свою работу.              Что-то щёлкает в голове Гоуста, лейтенант не сдвигается с места, цепляет мёртвыми глазами каждое микродвижение суетящейся Лики над бессознательным Кайлом. Недоверие к новому члену команды ещё теплится в груди Саймона, закручивая тревожный узел под рёбрами пониже солнечного сплетения, лейтенант смотрит на затянутое дымкой небо, но горизонт предательски пуст: ни намёка на вертушку эвакуации, поэтому приглушённо бросает:              — Если с Гэрриком что-то пойдёт не так и я узнаю, что это по твоей вине…              — Отдашь меня под военный трибунал, напишешь рапорт, отстранишь, да что блядь угодно, Райли, дай мне просто спасти человека! — Лика взрывается, как горящие позади доски под высокой температурой, зелёные глаза встречаются с тёмно-карими, полные разочарования, и девчонка требовательно вытягивает в сторону лейтенанта узкую ладонь, второй рукой прощупывая трахею Газа, считая про себя хрящевые кольца. — Дай мне свой самый острый нож.              — Что, блядь? — Второй раз за этот ёбаный разговор выдаёт Райли, как игрушка-повторяшка при нажатии на мягкий плюшевый живот, запрограммированный на закоротившую в мозгу одну фразу. Ладонь рефлекторно обхватывает рукоять любимого метательного ножа, и Гоусту кажется, что всё происходящее больше напоминает бред.              — Быстрее, лейтенант, ну же. — Пальцы сержанта дёргаются в требовательном жесте, прежде чем Лика приподнимается с колен, вырывая из перчаток Гоуста нож, и склоняется над Газом, занося лезвие над выпирающим горлом Кайла.              Мир замирает до сбивающегося хриплого дыхания Газа, Райли делает шаг назад, не в силах смотреть на девчонку, собранную и уверенную. Словно последние несколько лет только и делала, что вскрывала горло посреди пожара и песков восточного побережья. Раздаётся странный щелчок разрывающегося хряща, и Саймон видит одновременно несколько вещей: Лика вставляет пустой стержень от ручки прямо в получившееся отверстие на горле Кайла, Газ впервые за несколько минут делает полноценный вздох, переставая синеть, и на горизонте вырастает точка самолёта эвакуации.              — Хэй, Газ, это я, давай, открывай глаза, приятель. — Фокс осторожно бьёт Гэррика по щекам, возвращая в мир живых, и бинтует его шею, фиксируя импровизированную трубку для дыхания, вытирая остатки крови со щёк сержанта. — Ты нас здорово напугал, Газ, теперь на пару с Соупом будете сидеть на базе, инвалиды. — Рихтарт вымученно смеётся, всё ещё держит пальцы на точке пульса Кайла, контролируя сердечный ритм до прибытия птички.       Газ что-то отвечает, приглушённо, тихо, срываясь на шёпот, в зареве огня позади стосорокпервых Райли не разобрать слова, но это и не нужно, вертолёт с протяжным гулом садится, заставляя Саймона переключиться на более важные задачи. Лающие команды срываются с затянутых маской губ, медики, отправленные Прайсом, склоняются над Газом, заменяя руки Фокс своими, проверяя состояние раненого Газа, и лейтенант видит это.              Благодарность. Уважение за проделанную работу.              Один из членов эвакуационной бригады одобрительно хлопает Рихтарт по плечу, что-то уточняя, указав на горло Кайла, и Лика пускается в чётко выверенные разъяснения, от чего у Гоуста коротит в мозгу. Райли несколько секунд просто смотрит на то, как девчонка жестикулирует, чуть прищуривая глаза от сосредоточенности, поправляет выбившуюся прядь волос, заправляя за ухо, открывая вид на полоску молочной кожи между поднятым воротником армейской куртки и острым углом подбородка. Смотрит, пока Газа не грузят на носилки, занося на борт вертолёта. Лика следует за эвакуационной бригадой, красный росчерк мелькает в оранжево-багровом блеске догорающего позади здания, и Саймон сам не знает, какого чёрта его дёргает:              — Стой. — Голос всё ещё не переключился с коротких утробных приказов, шаги мужчины утопают в песке, маска плавится от раскалённого пожаром воздуха, хочется наконец сесть, вытянуть ноги, засунуть себя под душ, вытряхнуть из пропахшей гарью формы, но пятно алеет на щеке сержанта, магнитом притягивая к себе, и Гоуст нависает над Фокс, сканируя на наличие травм.              — Лейтенант? — Брови Рихтарт изумлённо выгибаются домиком, пока она пытается понять причину заминки.              — У тебя кровь. Вот здесь. — Ткань перчаток невесомо касается щеки Лики, размазывая кровь по нагретой коже, обводя подушечкой пальца краешек шрама. Саймон не уверен, что контролирует свои руки, когда слишком осторожное, почти нежное для такого, как он, прикосновение замирает на щеке медика. Райли хмурится, прокручивает в голове всю операцию, лихорадочно обрабатывает информацию, пытаясь найти ту секунду, в которой девчонка получила травму. Когда она могла её получить.              — А, это… Это Газа. При перерезании гортани кровь под большим давлением устремляется в появившееся отверстие, чтобы снизить нагрузку. — Лика сама не знает, зачем начинает отвечать, как по учебнику в медвузе. Сердце заполошно пропускает удар, мозг не успевает за резкими переменами настроения Райли, всё ещё мечется между укоренившейся обидой за сомнение в её действиях по спасению Газа и неожиданной тревоге за её состояние. Грубые пальцы лейтенанта на доли секунды замирают на её щеке, пока Саймон обрабатывает её ответ и кивает, отстраняясь, убирая руку. Будто сам не ожидал своего внезапного порыва.              — Хорошо, я просто подумал… — Гоуст закрывает глаза, мотая головой в сторону ожидающей вертушки. — Неважно, иди давай. Пора на базу.              Вертолёт взлетает, оставляя за собой полосы от стоек и тлеющие обломки особняка, уносясь в подёргивающееся рассветными бликами над заливом небо.                                                                         ***       Прайс встречает на вертолётной площадке, не дожидаясь дебрифинга, в очередной раз ставит команду на первое вместо вперёд всех мыслимых норм и законов. Сигара тлеет в его руках, и кэп двигается навстречу изнурённых долгим перелётом и стрессовым заданием Рихтарт и Райли, провожая взглядом обогнувших его медиков с Газом на носилках.              — Что случилось? — Кэп такой же вымотанный, как и стосорокпервые, морщины собираются в уголках голубых глаз, выдавая возраст Прайса, голос озабоченно серьёзный, и Гоуст сухо сглатывает, рапортуя об итогах миссии:              — Кадир мёртв, информация извлечена. — Быстрая передача флешки из рук в руки практически незаметна, Райли ощущает стекающий пот между лопатками, противно впитывающийся в футболку, затекающий под резинку пыльных тактических карго. Усталость, недосып, гадкое чувство вины за ранение Кайла крутит живот, перемешивая кишки, заседая где-то внутри желудка, прилипает к спине мерзким комком, не давая расслабиться. Лейтенант сглатывает вязкую слюну — кадык дёргается под тканью балаклавы — впечатывается глазами в растрескавшийся асфальт под ногами. — Это моя вина, кэп. Это я поручил Газу подорвать особняк.              — Все выполняли свою работу. С Газом всё будет нормально. Ставлю пару недель максимум, и ожог гортани пройдёт. Трахеостома заживает столько же, даже швы не понадобятся, к тому же теперь он под присмотром. — Лика врывается в разговор, успокаивая Прайса: слова звучат как оправдание Гоуста и разрядка одновременно — смотрит только на капитана, обнадёживающе улыбаясь. Шрам кривит уголок губы, из-за чего на мгновение появляется ямочка на щеке, исчезая, едва Райли косит глаза, желая рассмотреть детальнее. — Все живы, кэп. Если хотите моё мнение, миссия прошла как стандартный рабочий день в опергруппе.              Кажется, Прайс только этих слов и ждал, усмехается себе в усы, благодарно сжимая хрупкое плечо девчонки, второй рукой хлопая по бицепсу Саймона:              — Молодцы, ребята. Теперь в душ и спать, бегом. — Прайс кивает в сторону двухэтажных вытянутых строений в глубине базы, отпуская свою команду на заслуженный отдых, и Гоуст уже прокладывает маршрут в сторону оружейки — сбросить снарягу, почистить любимую винтовку — как неожиданный вопрос Прайса догоняет обоих, ударяясь в плечи, по инерции вдавливая в асфальт перед собой.              — Фокс, как всё прошло? — Вопрос адресован специально не Райли и нарочно при нём. Саймон не сбивается с шага только благодаря годам службы в армии, долголетней, выдержанной в насилии и смерти хладнокровной натуре идеальной машины для убийств, продолжая идти в сторону здания, прислушиваясь к ответу.              Замирая внутри. Как пантера перед прыжком. Как олень в свете фар. Хищник и жертва на двух противоположных концах своей мёртвой души.              — Сработались. — Девчонка едва пожимает плечами, направляясь в сторону казарм, обходясь коротким ответом, не удостаивая ни Прайса, ни Райли взглядом. Оставляя лейтенанта в дураках. Умалчивая о всём «неуставном» отношении Гоуста к ней, хороня каждую подчёркнуто раздражённую букву в словах Райли там же, где и торговца оружием. В песках восточного побережья.              Саймону нечего сказать. Его ладонь всё ещё фантомно покалывает в том месте, где грубый, стёртый от долгого ношения хлопок перчаток соприкоснулся со щекой Рихтарт. Пальцы подёргиваются, как при ударе током, фаланги непроизвольно сокращаются в попытке схватиться за что-то. Почувствовать что-то ещё кроме воздуха. Гоуст жмурится, устало сжимая переносицу двумя пальцами, толкает плечом дверь в арсенал, сосредотачиваясь на текущих, простых задачах перед собой.              Потом, он подумает обо всём остальном потом.                                                                   ***       Дверь в раздевалку спортзала противно скрипит, поддаваясь под рукой лейтенанта, заливая тихий утренний коридор светом от мерцающих ламп, и Райли тяжело выдыхает, проходит к дальнему шкафчику, собираясь с мыслями. Гоуст точно знал, кто пришёл раньше него выгонять свои кошмары с каждым новым подходом, пока зашумевшая в ушах кровь не перебьёт привкус душащего надрывного крика после резкого пробуждения. Он сам так делал до недавнего времени.              До прошлой миссии.              Прошло дней семь? Девять? В общем, точно больше недели с того момента, как Прайс хлопнул стосорокпервых по плечу, отправляя по комнатам отсыпаться, и с тех пор Райли старался больше держаться тени, избегать нахождения в одном месте с опергруппой дольше необходимого. Тем более от ОТГ здоровых остался он и Фокс. Газ бездельничал в медблоке, порываясь провернуть тот же финт, что и Соуп несколькими месяцами раньше — свалить быстрее, чем окончательно придёт в себя — но Прайс умел быть убедительным и включать капитана даже вне рабочих моментов. Джонни чаще составлял Кайлу компанию, всё ещё находясь на длительной реабилитации, поэтому у Гоуста были вполне убедительные причины зарыться в своём кабинете в бумагах, ускользая от солдат, Прайса, МакТавиша с Гэрриком. От Фокс.              Райли не прятался. Он просто был собой: нелюдимый, отстранённый, молчаливый, сосредоточенный только на работе мёртвый лейтенант с могильной увесистой плитой над всеми эмоциями. Миссия закончилась — и теперь нет смысла торчать со всеми, изображая заинтересованность в поддержании общения с новичком в команде.              Ему точно не было стыдно. И это точно было не ёбаное, раздирающее изнутри чудовище с дурацким названием «вина».              В тот день Саймон вернулся с оружейки позже обычного с вихрем разъедающих его переживаний, рвущих на части, как стая диких гиен. Грызущее чувство недовольства собою за ранение Газа не выходило из головы — где просчитался? Стоило самому подорвать взрывчатку? Как просмотрели собак? Был ли другой вариант отхода? — вопросы роились злобной тучей ос, больно жаля воспалённые извилины. Ставили под сомнение его как старшего по званию, его профессионализм. Гоуст был главным на любом из заданий, если не было Прайса или другого приказа, его прямой задачей было сохранение своих людей в целости и сохранности. Газ бы точно умер до прилёта эвакуации, Райли банально не сумел бы помочь, ведь знания заканчивались на оказании первой медицинской помощи при огнестрелах или ножевых. Как посильнее прижать тряпку к пулевому или наспех зашить себя, если колото-резаная не перестаёт кровоточить сама. Точно не на пробитии хрящевых колец на шее для дополнительного поступления кислорода в организм. Лейтенант не чёртов полевой медик.              От назойливых мыслей не спасала ни медитативная чистка винтовки, ни выкуренная почти одна за одной полупустая пачка сигарет. Саймон бухнулся на кровать, ощущая, как усталость свинцом наливается в каждом миллиметре тела, недосып отдавался гулом в затылке, сдавливал виски, форма вся пропахла пожаром, мелкая стружка пепла осела даже на шее под балаклавой, въедаясь в кожу. Хотелось под горячий душ и початую бутылку бурбона одновременно, но Райли пялился на свою руку, как умалишённый, тёр большим пальцем указательный, упрямо размазывая призрачное несуществующее тепло от спонтанного касания к Рихтарт. Смотрел на свои руки, пока пот от провонявшей насквозь маски окончательно не залил глаза, оседая на слипшихся пучках белых ресниц.              Через пару дней после возвращения он по привычке направился с утра пораньше в спортзал в попытке выбраться из плена ночных кошмаров, но свет из раздевалки и планомерное шух-шух-шух из зала выбило почву из-под ног лейтенанта. Гоуст замер в дверном проёме, сливаясь с длинными тенями, наблюдая за тем, как рыжие кудри пружинят при каждом движении, а дог-таги закручивают цепочку на шее. Лика опять смотрела куда-то в противоположную стену, давая возможность Райли проследить напряжённую при каждом движении линию плеч и поворот тонкого запястья при новом круге скакалки. Позволяя уйти незамеченным.              С того дня Гоуст просыпался от очередного рублённого обрывка сна и оставался в кровати. Пытался делать дыхательную гимнастику, про которую он то ли вычитал где-то, то ли рассказал кто-то из военных мозгоправов, неважно, отвлекаться на рабочие документы, читать, бессмысленно листать ленту соцсетей. Даже сигареты не спасали, убирая дрожь в руках, но не прочищая голову.              Кошмары доконали его быстрее, чем непонятное чувство едва трепыхающегося угрызения совести, и Райли сдался, вернувшись в спортзал. Подходит к штанге, стаскивая блины с нужным весом, когда Фокс окликает его, вешая скакалку на крючок:              — Лейтенант?              — Опять выспалась? — Гоуст отвечает вопросом на вопрос, блины стучат друг о друга, лейтенант морщится от резкого звука, но глаз с Рихтарт не сводит, пока под ложечкой зудит свербящее желание вскрыть девчонке голову, понять, что в ней блядь такого, что заставляет Райли раз за разом цепляться к ней.              — Как и ты, я смотрю. — Лика поднимает одну бровь, парируя, бьёт Саймона его же оружием, и Гоуст дёргает уголком губ, хмыкая. Под маской не видно, но будь здесь Джонни, он бы точно расценил сдавленный звук лейтенанта за улыбку. Или то, что от неё осталось.              Хорошо, что МакТавиш ещё спит.              — Туше.              Какое-то время они занимаются молча, каждый сосредоточенный на своих упражнениях: Рихтарт уходит на беговую дорожку, полностью концентрируясь на кардио, пока Райли наворачивает круги между штангой, гравитроном и парой гантель с утяжелителями. Время утекает, как песок сквозь пальцы, и Саймон останавливает девчонку на пути между растяжкой и дверью в раздевалку, наконец выдавливая из себя:              — По поводу Газа. Я не должен был… — Гоуст закидывает мокрое полотенце на забитые плечи, смотрит поверх макушки Лики, пытаясь подобрать слова.              Не должен был что, Райли? Мешать ей спасать Кайла? Ведь это блядь её прямая работа. Или касаться её кожи, ощущая, насколько она мягкая по сравнению с грубой тканью перчаток? Ловить секундное смущение и замешательство в глазах Лики, прогоняя потом этот момент в своей памяти тысячи раз по кругу? Ты об этом?              — Всё в порядке, лейтенант. Я понимаю. — Фокс устало выдыхает, в глазах на доли секунды замирает удивление от неожиданных слов, и она отводит взгляд. — Навязанный новый член команды. Никто, не заслуживший доверия. — Слова Гоуста возвращаются ему же, оседают горьким пеплом в горле, хочется прокашляться, но Рихтарт только качает головой, напускное безразличие приклеилось к её лицу, едва лейтенант поднял эту тему.              — Нет, это… — Райли не помнит, когда в последний раз слова давались с таким трудом. Не то чтобы он большой любитель поболтать. Гоуст выдыхает, смотрит прямо в зелёные глаза Фокс, подмечая золотистые вкрапления в радужках напротив, признавая правду. — Это была хорошая работа, сержант. — Ещё немного, и это начнёт смахивать на извинения.              Лика замирает, брови изумлённо взлетают вверх, пока она всматривается в Гоуста, ищет намёки на обман или тайные смыслы под маской, прятавшей Райли от мира, но там ничего. Лишь тёплый цвет корицы и морщинки в уголках глаз. Фокс кивает, лёгкий румянец трогает щёки, и она накручивает прядь волос на тонкий палец, не успевая ответить, когда Гоуст видит это. Синюшно-жёлтые, почти выцветшие в середине, расплывчатые пятна на запястье. И он точно знает, откуда.              — Покажи. — Это даже не просьба, а требование, приказ. Саймон протягивает ладонь, обхватывая тонкое девичье запястье, медленно проводит большим пальцем от полулунной кости вниз, по выступающим голубоватым венам. Касание бережное, лейтенант старательно обводит каждый из практически заживших синяков и хмурится, сжимает челюсти так, что желваки на челюсти натягивают маску, а кадык дёргается, проталкивая скопившуюся слюну дальше по пищеводу. В голове вспышками мелькает прибрежный песок, распластанное тело Газа, блики огня в мраморно-зелёных от угла освещения глазах медика. Собственная крепкая хватка на руке Фокс.              — Я не рассчитал силу. — Райли не перестаёт разглаживать мягкую кожу на руке Рихтарт, не сводя взгляда с отметин, словно чем дольше он всматривается и чем аккуратнее поглаживает, тем быстрее они исчезнут. — Я не должен был… — Гоуст повторяется, глаза темнеют в нечитаемой дымке эмоций, голос звучит необычно тихо. Слова вырываются из него сырыми и неотфильтрованными — отчаянное, сломанное признание. В резком свете флуоресцентных ламп они звучали чуждыми и неуклюжими, кривой попыткой объяснить невыразимое.              Теперь это точно похоже на извинения.              — Это просто синяки. Они почти прошли. — Лика тоже переходит на шёпот, беспечно пожимая плечами, следит за каждым движением. Расслабляет руку в ладони Гоуста, сфокусированная только на внезапном согревающем тепле и движении большого пальца по коже вверх-вниз, таким похожим на ласку. — Всё в порядке. — Фокс на интуитивном уровне чувствует, что Райли необходимо это услышать, а ей — проговорить.              Словно это «всё в порядке» касается не только синяков. Словно это «всё в порядке» касается всего их неудавшегося с самого начала знакомства, только сейчас едва сглаживающего острые углы.              — Хорошо. — Райли отвечает не сразу, большой палец замирает на точке биения пульса, и сержант молится всем богам — существующим и не очень — чтобы дурацкое сердце билось ровно, а не предательски пропускало удары каждый раз, когда пальцы Саймона вычерчивали маленькие круги поверх затягивающихся клякс. Чтобы щёки не алели как у пятнадцатилетней школьницы. Чтобы были силы дышать, делать вид, что всё происходящее — обычное дело.              А не нарушение устава.              — Иди. — Гоуст вновь отправляет её из зала, убирает ладонь, отпуская руку. Рихтарт пытается не выдавать желаемое за действительное, но кожа горит огнём после касаний, и стучащее в висках сердце грохочет не из-за перегрузки на беговой дорожке. Лика ощущает пристальный взгляд на своих лопатках до тех пор, пока спасительная прохлада коридора не скрывает её от пустого тренажёрного зала, разрешая наконец вздохнуть полной грудью.              Дышать. Фокс нужно дышать.                                                                   ***       Соуп.              Это всегда был Соуп.              Ласвелл ещё возилась с расшифровкой информации с ноутбука Кадира, и Газ всё-таки свалил с медблока до конца лечения, наверняка солгав о своём идеальном самочувствии. Похоже, безалаберность Соупа передавалась воздушно-капельным путём в ОТГ, заставляя Прайса недовольно поджимать губы и отчитывать сержантов, как малых детей.              Поэтому вечер был свободен, и Соуп предложил выбраться в бар.              Гоуст поначалу отказался. Скупо сослался на какие-то неразобранные документы в кабинете, промычал про желание размять спину в тренажёрке, да и вообще нужно было почистить винтовку, перебрать ножи — может, где нужно подточить. Стандартный набор не самых убедительных отмазок для МакТавиша, но это не волновало Райли. В конце концов, ему давно было насрать на мнение окружающих.              Но Джонни лишь усмехнулся. Сказал про первый сбор ОТГ в обновлённом составе. Про сплочение отряда и командный дух.              Между каким конкретно бокалом происходит сближение стосорокпервых, Соуп не уточнил, и лейтенанту можно было сказать «нет». Никто даже не удивился бы. Но на уровне рефлексов Гоуста что-то жгло, отдавалось навязчивым зудом, желало ещё один раз посмотретькоснутьсяощутить. Хотелось накормить внутреннего зверя в бессмысленной надежде, что этого хватит. Что что-то неназываемое, похороненное под многослойной экипировкой формы, под многолетней бронёй холода насытится и больше не встанет. Пока инфекция не проникла глубоко в мозг, не разлилась по кровеносным сосудам, донося заражение до каждого органа, сжирая изнутри.              Бар находился на окраине города, больше военный, чем гражданский из-за близкого расположения к базе, с неплохим выбором в барной карте и ненавязчивым старым роком из динамиков. По телеку крутили повтор последнего матча премьер-лиги, а официанты расторопно отдавали заказы. Складывалось ощущение дома, свободы, возможности на несколько часов проветрить голову, расслабить уставшее от постоянной концентрации тело, отпустив внутреннюю пружину.              Саймон цедит двойной Кентукки, пропуская очередной спор Прайса и Газа о самочувствии последнего мимо ушей, когда дверь бара хлопает, впуская посетителей, а к звукам звона стекла на баре и шума зрителей трансляции добавляется знакомый шотландский акцент и мягкий женский смех. Газ выбрасывает в воздух ладонь, подзывая задержавшихся МакТавиша с Рихтарт, и Прайс по-отечески журит запоздавших членов команды.              — Опаздываете, молодёжь. — Прайс улыбается в свой бокал, щурит глаза в понимающей улыбке, делая несколько глотков.              — Просто кто-то теперь очень медленно ходит на своих ходулях. — Соуп поднимает пальцы, подзывая официанта, заказывает себе рокс виски, дразнит Фокс, пихая её плечом в плечо, добавляет в заказ эль для медика.              Естественно, вишнёвый. Кто бы мог сомневаться?              — К твоему сведению, я даже на них бегать могу, — сержант фыркает, Райли опускает глаза, фиксируя изгиб небольшой женской ступни в чёрных лодочках на шпильке. Всегда анализирующий мозг тут же выдаёт, что даже каблуки не сделают Рихтарт выше его ключиц. Гоуст моргает, откидывая неуместную мысль, и возвращается к Кентукки в нагретом бокале. Это не его дело.              — Я хочу это увидеть. Ставлю десятку, что Соуп всё равно будет медленнее. — Кайл тянется к выпивке, подначивая сержантов. Лёгкий на подъём МакТавиш мгновенно загорается желанием доказать обратное, и Райли приходится прервать очередную «гениальную» идею на корню под снисходительный взгляд Прайса.              — Никаких десяток. Мне хватает двух переломышей в команде. Должен кто-то остаться в строю. — Лика лишь фыркает на заявление Гоуста под заливистый смех Соупа и Газа. Вишнёвый эль приятно согревает горло и чуть подотпускает внутренние стопы.              — Иногда кажется, что ты сам себе команда, лейтенант. — Даже воздух замирает между ними, шум бара отходит на второй план, теряются на фоне болтовня Соупа и Газа и дым от сигары Прайса — растворяется в пространстве всё, кроме собравшихся морщинок в уголках прищуренных глаз Гоуста и розоватого румянца на яблочках щёк Лики.       Райли знает, что девчонка права. Он хорош в одиночной работе, ему проще уехать к чёрту на рога, вмёрзнуть в землю под проливным дождём со снайперкой в руках или слиться с окружающим миром на границе теней конспиративной квартиры, нерушимым, недвижимым, наблюдая за целью сутками напролёт. Одиночные долгие изнурительные миссии всё ещё его приоритет — там, где нет места коробящему сердце волнению за сослуживцев. Только ты, штурмовая винтовка как продолжение руки, и любимые керамбиты в отделениях разгрузки. Там, где мозг не позволяет себе лишнего, сосредоточенный на цели и её выполнении, просчитывает, анализирует, находится в постоянном напряжении, отключая всё, кроме доведённого до автоматизма, внедрённого в мозжечок умения убивать. Безукоризненно работающий механизм войны, запертый в мускулистом теле.              Но именно сейчас это почему-то задевает по касательной, оседает на дне бокала и горчит, как недопитый виски.              То ли потому, что даже Прайс хмыкает, пытаясь скрыть звук за очередным глотком, а это уже для Райли звучит как согласие с высказыванием.              То ли потому, что это сказала она.              Адекватная часть лейтенанта — та, что до сих пор принадлежит закопанному под толстым слоем пороха и крови Саймону — понимает, что всё произнесённое не больше, чем неудачная шутка, безобидная подколка, попытка расковырять человека под маской черепа.              Но разодранная на куски, разбитая часть Райли, подконтрольная Гоусту, — та, которую видят окружающие большую часть его жизни, та, которой он является, — рычит, обнажая клыки, вспыхивает жёстким раздражением, заставляя темнеть карамельную радужку глаз.              — Я хорошо работаю со своей командой. — Голос подчеркнуто вежливый, лишь кадык дёргается, проталкивая по пищеводу жёлчь и утробное ворчание. Виски обжигает гортань и лёгкие, и Гоуст сжимает челюсти — единственный видимый признак недовольства. Хочется натянуть маску обратно на подбородок, наорать на Соупа за то, что вытянул его в бар, дать себе по лицу за то, что повёлся.              Отлично, Райли, мы опять вернулись к тому, с чего начали.              — Да брось, элти, мы все одна команда! — МакТавиш пытается разрядить обстановку, притягивает Фокс ближе к себе, переводит разговор в более безопасное русло.              Гоуст кипит внутри, пытается разобрать на составные необъяснимую злость: выдержка трещит по швам, стоит лишь перевести взгляд со своего стакана на неодобрительно молчащего Прайса, на руку Соупа на плечах Рихтарт в очередной, блядь, раз. На самого медика, которая даже глаза теперь не поднимает на лейтенанта. Райли нестабилен, как штурмовая винтовка в руках новобранца, выдернутая раньше времени чека ручной гранаты. И у него нет понимания, почему.              Посмотри, блядь, на меня.              Посмотри.              На.              Меня.              Но Лика не слышит бьющихся в черепной коробке мыслей лейтенанта, упорно делает вид, что всё в порядке, что её не задело очередное проявление биполярного отношения Гоуста. Лишь линия плеч напряжена под предплечьем Джонни, и улыбка слегка натянутая, а смех — чуть запоздалый в нужных моментах. С каких пор Саймон стал таким внимательным к людям вокруг — он сам не знает, почему внезапно его это ебёт — тоже.              Вечер кажется бесконечным, Кентукки в стакане лейтенанта сменяется новыми порциями, хотя обычно Гоуст ограничивался одной. Чтобы опьянеть, ему нужно намного больше, но он тоже не робот, и виски вкупе с теплотой бара делает своё дело — Райли чуть отпускает сдерживающий механизм внутри.              — Я рад, что Рихтарт теперь в команде. Она спасла мне жизнь. — Газ серьёзен, опрокидывает в себя очередной джин с тоником, в карих глазах вспыхивает благодарность.              Выручка товарищей на поле боя — естественное явление, но, когда ты буквально видишь свет в конце туннеля и тебя за руку вытягивают на обратную сторону, становишься чуть более признательным, что в этой заварушке рядом с тобой был верный напарник.              Райли не отвечает, вертит в руке допитый рокс, ощущая, как бурбон согревает изнутри, провожает взглядом фигуру Фокс до бара — алкоголь заканчивался не только у него — и устало сжимает переносицу двумя пальцами. Ему тридцать пять лет, он солдат, высококвалифицированный снайпер, и в его мозг запихнуто больше эмоционального багажа, чем на чёртовом конвейере в аэропорту. И вот он здесь, смотрит на плавно покачивающиеся бёдра медика, как извращенец.              Такие юбки — преступление. Почему никто об этом раньше не говорил?!              Христос всемогущий.              — Пойду перекурю. — Райли цепляет со стола первую попавшуюся початую пачку сигарет — не свою даже, но Соуп слишком поглощён флиртом с двумя девушками за соседним столиком, в очередной раз повязка на голове МакТавиша играет ему на руку — пробираясь сквозь других посетителей бара. Газ кивает, возвращаясь к прерванной беседе с Прайсом — Гоусту необходим свежий воздух, пара затяжек, чтобы проветрить голову, убрать всякую хуйню, которая слишком часто в последнее время вертится в мозгу.              Люди в баре предпочитают уступать дорогу идущему навстречу лейтенанту, высокая фигура в чёрном с маской нарисованного черепа вызывает дрожь в плечах даже у бывалых военных, несмотря на то, что многие с той же базы, что и стосорокпервые.              Группа молодых морпехов выходит в курилку рядом с крыльцом бара раньше, чем Гоуст успевает открыть дверь, и Райли недовольно морщится, когда уши режет раздающийся с улицы громкий смех и пьяная болтовня. Ему нужно пару минут тишины, а не заискивающие косые взгляды и нелепые попытки прикоснуться ближе к легенде армии.              Поэтому лейтенант сворачивает в узкий коридор, толкая дверь к туалетам с общим для мужчин и женщин рядом умывальником.              Фиолетовый приглушённый неоновый свет размазывает границы абстрактных граффити на стенах, бликует в длинном зеркале над кафельно-белыми умывальниками, и Райли замирает в дверях, ощущая, как подобие на нервную улыбку дёргает уголок его губ.              Если Бог и существовал, то у него было самое дерьмовое чувство юмора.              Рихтарт поправляет копну волос, глядя в зеркало. Из-за освещения Гоусту кажется, что волосы девушки отливают винным, насыщенно-густым цветом спелой вишни. Опять вишня. Ещё немного, и эта ягода въестся в кожу лейтенанта так, что не отмыться.              — Лейтенант? — Фокс замечает Гоуста в отражении зеркала, оборачивается, замирает с рукой у щеки. Непослушный локон скользит со лба на глаза девушки, и Райли щурится, прослеживая траекторию падения. Что-то абсолютно звериное скребёт когтями в душе, искушающе шепчет на ухо лейтенанта, манит приблизиться, провести пальцами, заправить прядь за ухо.              Но выдержка у Саймона стальная, и он давит любую инаковость на корню, делает несколько ленивых шагов вперёд, опираясь бёдрами на плиточный прилавок ряда умывальников, отточенным движением задирая маску до носа, вытаскивая сигарету из чужой пачки.              — Перекур. — Голос звучит приглушённо из-за прикушенного фильтра сигареты, зажигалка чиркает в неловком молчании, и Гоуст вдыхает сигаретный дым, не в силах сдержать вырывающийся из горла сдавленный смешок.              Либо Соуп в последнее время перешёл на всякую вкусовую херню, либо Гоуст провинился перед каждым в этом ёбаном мире и кара небесная настигла его раньше смерти. Скорее, первое, но пачка хрустит в перчатках, и Richmond Cherry издевательски скалится на лейтенанта в ответ.              — На улице больше не курят? — Лика копирует позу Саймона, поднимая голову вверх из-за разницы в росте между ними, взгляд цепляется за волевой подбородок, выцветший шрам на верхней губе и ровные белые зубы, прикусывающие сигарету. Свет в уборной этого бара отвратительный, но оранжевого огонька сигареты хватает, чтобы рассмотреть розовые, тонкие губы мужчины, сухие от долгого пребывания на ветру.              Губы, обнимающие сигарету.              Губы, касающиеся стекла бокала с виски.              Губы, дёргающиеся в неуловимом намёке на эмоции при новой глупой истории МакТавиша.              Губы, притягивающие взгляд Фокс каждый раз при очередном повороте головы в сторону, словно чёртов магнит размером с город.              Гоуст открывается по кусочкам, как пазл на пять тысяч схожих деталей, из которых невозможно построить цельную картину, пока она сама не покажется тебе полностью. Но Лика фиксирует в голове малейший доступный открытый участок кожи лейтенанта, каталогизирует, расставляет по полкам в нужном порядке, чтобы потом быстро сложить весь образ в голове.              И это травмоопаснее, чем прямой удар по печени. Это бьёт разрядами статического электричества, стоит лишь сделать шаг ближе. Кричит издалека — «не подходи, убьёт».              Но как же сейчас не до предупреждающих знаков.              — На улице — люди, — Саймон выдыхает как само собой разумеющееся, дым кружится у потолка, обволакивая пространство, съедает шум за дверями, туманит голову. Нужно было остановиться как обычно — бокал бурбона на весь вечер, но уже поздно думать о том, что было бы — пора принимать последствия. Райли склоняется ниже, внутренний аналитик ликует — естественно, Гоуст был прав, даже каблуки не спасли девчонку, ещё немного, и её нос уткнётся в его ложбинку между ключиц.              — А здесь — я. — Щёки Рихтарт покрыты очаровательным румянцем, зелёные радужки растягивает зрачок от повышенного градуса, циркулирующего в крови, пока дыхание сбивается на каждом произнесённом слове.              Райли сжимает руки в кулаки, лишь бы не поддаться свербящему в виске желанию положить ладонь на талию девчонки, притянуть ближе, вжать в себя так, чтобы ни миллиметра лишнего расстояния, ни единого пустого пространства между телами. Гоуст списывает всё на лишние роксы бурбона, на усталость, на не утихающее ни на секунду грёбаное любопытство, клянётся себе, что подумает об этом потом — никогда — что это лишь однажды, и больше ни разу. Но демоны в его груди уже поднимают головы, разминая хребты, скребутся в предвкушении, воют, требуют большего.              — Я не знал. — Саймон делает спасительную затяжку, табак оседает в лёгких, позволяет на доли секунды отвлечься.              Гоуст не рискует, не идёт на поводу у своих желаний, какими бы сладкими они ни были, не позволяет себе лишнего. Эмоции, чувства — лишь отвлекающая побочная реакция организма, от которой он отказался много лет назад, оставил в могиле, из которой выбрался, похоронил вместе с семьёй под мраморными плитами на кладбище Манчестера. Но зелёные глаза напротив похожи на ведьминский омут, на закручивающийся водоворот, утягивающий вниз в гостеприимную бездну. И лейтенант хочет дать себе утонуть, хочет попробовать.              Всего один укус отравленного яблока.              В конце концов, прямая обязанность Гоуста как честного монстра — первым встречаться с любыми угрозами на пути. Даже если эта угроза — изгиб лука Амура приоткрытых губ Фокс.              Райли наклоняется ниже, рыжие кудри медика касаются худи на его груди, завлекая уткнуться в них носом, сигарета тлеет между пальцами, ещё немного — и неприятно обожжёт кожу, затянутую в ткань. Лика выдыхает, когда дыхание смешивается — рваное, прерывистое, одно на двоих — ладони сами взлетают к широким плечам Саймона в поисках опоры. Мир сужается до единственной точки во Вселенной, до крохотного расстояния между губами. На один вдох.              — Кто-нибудь видел элти? — Громкий подпитый голос МакТавиша за дверями уборной раздаётся отчётливо, и с каждой зептосекундой всё ближе.              Лика дёргается, когда в неоново-фиолетовое пространство возвращается шум бара, музыка из колонок и звук хлопающей туда-сюда входной двери. Гоуст поправляет балаклаву, возвращая свой щит от окружающего мира на место, делает шаг назад, устанавливает дистанцию, отгораживаясь от того, что чуть не произошло. Девушка готова поклясться, что в потемневших глазах Райли промелькнуло что-то похожее на разочарование раньше, чем он молча вышел из уборной, оставляя Фокс с горящими от смущения щеками одну.              Когда Лика вернулась к стосорокпервым обратно за стол, лейтенанта уже не было в баре. А на деревянной поверхности осталась только смятая в пыль, испорченная пачка Richmond Cherry.              А через пару дней Прайс отправит Гоуста и Фокс на очередную миссию.                                                                          ***       Конспиративная квартира в Джакарте была привычно пустой и наспех обставленной, балкон выходил на соседний отель с отличным видом на нужные президентские номера. Обычно наблюдение за тем или иным нужным ЦРУ, военным и другим власть имущим объектом было из разряда одиночных тихих миссий, любимых Райли, но Прайс настоял на сменяемости наблюдающих, взаимной поддержке и рациональном использовании возможностей человеческого организма. В общем, наплёл всякую туфту из запылённых армейских уставов, в которую лейтенант, естественно, не поверил. Когда кэпу было нужно, он плёл интриги похлеще дворцовых серых кардиналов, не признаваясь в истинности своих намерений даже под угрозой смертной казни. Хорошее качество для начальника, которое не раз спасало жизни стосорокпервых и избавляло от большей части бумажной волокиты, прикрываясь грифом «в интересах страны и армии». Качество, которое сейчас невероятно бесило Гоуста.              Новая цель — Хадар — был очередным восточным политиком, поддерживающим террористов, торговцем оружием, по слухам, одним из приближённых Макарова в вопросе перепродажи оружия для наёмников на Востоке. Прайс вкратце описал детали — приехать, убедиться, что информация из ноутбука Кадира была верной и это действительно тот, кого ищем и чей особняк нужно будет штурмовать в следующий раз. Гоуст уже хотел подняться со стула, размять затёкшие ноги, как кэп упомянул про Кабул — и всё провалилось в бездну.              Лика дёргается, как бешеное животное, движимая одним условным рефлексом — бежать. Убежать, зарыться в самую глубокую нору, так, чтобы не было видно дрожащего от страха хвоста, спрятаться, чтобы никто не нашёл. Райли хмурится, когда девушка опускает глаза, не глядя на мерцающий экран, где Прайс транслирует кадры теракта из Кабула месяцами ранее и смуглое лицо боевика. Лишь нервно расчёсывает свой шрам на щеке до красных полос от ногтей, явно не осознавая своих действий, и её нога подрагивает в коленке, колотится в такт лихорадочно захлёбывающемуся сердцу. Лейтенант сам хорошо знаком с признаками ПТСР, видит их в зеркале каждое утро, но сейчас всё, на чём он может сосредоточиться, — монотонное, дёрганое движение тонких дрожащих девичьих пальцев вверх-вниз, пока кожа не покраснеет.              Райли не просил наглядное пособие по желанию содрать с себя кожу, но вот оно перед ним — едва сдерживает себя на соседнем стуле, смотри, лейтенант, пока твой желудок скручивает от чего-то исступлённо гадкого, отдающего желчью.              Прайс, данные со спутника, разведка — всё отходит на второй план. Гоуст, как собака Павлова, реагирует на условный сигнал, опускает локти на колени, возвращаясь на место, переносит вес тела вперёд, впитывая в себя бушующую в хрупком девичьем теле паническую атаку. Лику переёбывает, как при ударе током, но медик лишь сильнее впечатывает ногти в покрасневшую кожу на щеке, упрямо оставаясь на месте, не позволяя кэпу усомниться в её профессионализме. Гоуст и сам бы не обратил внимание — темнота кабинета поглощала любое движение, клубясь перед кругом мерцающего экрана — но в последнее время всё, что касается Фокс, почему-то стало заметнее, острее, ярче, будто кто-то на максимум выкрутил цветокоррекцию и так и оставил.              Что случилось в Кабуле? Что. Случилось. В. Кабуле? чтослучилосьвкабуле? Что случилось…              Вопрос назойливой мухой крутится у Гоуста в мозгу весь оставшийся день, выбивая остальные мысли, не давая сосредоточиться ни на чём другом. Руки механически заполняют разгрузку, закидывают винтовку за плечо, перетягивают ремнями портупеи бедро, меняют устрашающую маску черепа на походную балаклаву, делают ещё хуеву тучу других дел, пока он глаз не сводит с воспалённой щеки Фокс и капельки сукровицы, стекающей к подбородку. Весь перелёт Гоуст раскладывал на составные всё, что он слышал, всё, что знал, перебирая теорию за теорией, но картинка рассыпалась на глазах, от большого количества белых пятен рябило, пока в висках не стало отдавать тупой ноющей болью.              И вот он пялится на спину Фокс в пыльной конспиративной квартире, замирая посреди крохотной гостиной, пока девушка разбирает рюкзак. Внутренний таймер пищит на нуле, объявляя о предстоящем взрыве, нервная система лейтенанта детонирует, не выдержав перегрузки:              — Что случилось в Кабуле, сержант? — Гоуст включает свой самый холодный, не терпящий препирательства тон и скрещивает руки на груди, нависая над медиком, сверлит затылок, отрезая пути отступления. — Только правду, а не ту хуйню, в которую поверил Прайс или Ласвелл.              — Ты же сам всё знаешь, лейтенант. Или не веришь словам своего капитана и Кейт? — Рихтарт скалится, поворачиваясь к Саймону, отвечая вопросом на вопрос. Но тактика защиты и нападения была хороша лет двадцать назад, когда Гоуст только поступил на службу, сейчас он впечатывается тяжёлым взглядом в побледневшее лицо Лики, настаивая на своём.              — Я, кажется, задал вопрос, Фокс. И хочу услышать, какого хера лицо Хадара привело тебя в такой ужас. — Гоуст мрачнеет, желваки натягивают ткань маски, указывая на покрасневший рубец на щеке. Он вколачивается словами в девушку напротив с напором прущего по прямой танка, не давая возможности сбежать.              — Хадар продал националистам русские ракеты, и те взорвали город. Грубая демонстрация силы — ничего больше. Мой прошлый отряд был в тридцати минутах лёта, а национальной армии Афганистана требовалась подмога. У нас никто ничего не спросил. — Взгляд медика отсутствующий, пустой, пока она рассеянно теребит край толстовки. Нервного в Фокс больше, чем должно быть, больше, чем хотелось бы. Райли сглатывает, но не перебивает. — Первые два дня, и в моей опергруппе пять трупов. Я пыталась найти армию, спасательные отряды, Красный Крест, да блядь, что угодно, но кругом были боевики. Группа Чарли вышла на меня через неделю, когда город почти зачистили. Я уже и не рассчитывала на возвращение домой.              Гоуст нутром чувствует, что было что-то ещё. То, что держит Лику в крепкой хватке циркулирующей по организму паники, то, что не даёт уснуть по ночам и раздирает в клочья шрам на левой щеке. То самое, выдранное из её личного дела, спрятанное за ограниченным доступом даже от офицерского состава в базе SAS. И Райли может продолжить давить, залезть без иглы под кожу, вытаскивая наружу убогое, извращённое что-то. Он знает тысячу и один способ грамотного ведения допроса, как достать нужную информацию из жертвы, пока та окончательно не замолкнет, захлёбываясь собственной булькающей кровью.              Но Фокс издаёт сдавленный звук, отворачивается, возвращаясь к распаковке рюкзака, и Гоуст затыкается, проглатывая рвущиеся наружу слова. Его никогда не волновала дрожь в чьём-то голосе, слёзы слишком давно перестали пробивать на эмоции, но сейчас один едва различимый выдох выбивает почву из-под ног. Тишина в квартире оглушительная, прерываемая лишь редкими автомобильными сигналами и шумом улицы за окном. Гоуст оставляет свой рюкзак на полу, бесшумно отступая к входной двери.              — Располагайся, насколько это возможно, попробуй поспать, перелёт был долгим. Я скоро вернусь. — Лейтенант на доли секунды оборачивается в дверном проёме, слова отдают чем-то забытым, отдалённо похожим на неуклюжую заботу и саднящее чувство вины. Лика кивает в ответ, даже не поднимая головы от своих вещей. Закатное солнце подсвечивает веснушки на её щеках, и Райли закрывает за собой дверь, проводя ладонью по лицу.              Он никогда не катался на американских горках, но дыхание перехватывает, как после проезда на нескольких петлях одновременно, ещё чуть-чуть — и гипоксия остановит работу мозга. Райли тянется к пачке сигарет, неоновый свет бара и тёплые ладони Фокс на его плечах вихрем проносятся в голове, стоит только прикусить фильтр сигареты, пока очередная порция смолы оседает в лёгких.              И Гоуст падает, падает, падает.              …Две коробки с китайской лапшой опускаются на стол с тихим шуршащим из-за бумажной упаковки звуком, когда в городе наступают полноценные сумерки. Балконные двери открыты настежь, запускают в квартиру свежий летний воздух, туристическая улица полна голосов, и отель напротив мерцает огнями, но нужные стосорокпервым окна ещё темны. Лика даже не поднимает голову от ноутбука, печатая отчёт Прайсу, и сухо рапортует:              — В гостиницу вошли двое в сопровождении охраны двадцать минут назад. Один из них точно местный, второй похож на Хадара. Не похоже на деловую встречу, они явно кого-то ждут. — Фокс отрывается от отчёта и вопросительно поднимает одну бровь, переводя взгляд с ароматно пахнущего пакета на молчаливого Райли и обратно. — Что это?              — Ужин. Или ты пристрастилась к MRE? — Гоуст отвечает, как само собой разумеющееся, и достаёт лапшу из пакета, уверенным движением подталкивая одну из коробок к девушке, перенося вес с одной ноги на другую. — По рейтингу в картах вполне неплохая лапшичная вниз по кварталу, и я почему-то решил, что ты не особо любишь острое.              Он не знает наверняка. Не то чтобы Гоуст спрашивал, что она предпочитает, или хоть когда-то интересовался. Просто увидел разноцветное переливающееся табло заведения и без тени сомнения попросил убрать перец чили и имбирь из блюда для Фокс. В очередной раз доверился внутренней чуйке, хотя даже не был уверен, разделяет ли сержант его пристрастие к паназиатской кухне. Просто хотелось убрать неловкое послевкусие предыдущего разговора, всё ещё висевшее между ними. И Райли в последнее время всё чаще шёл на поводу у своих желаний.              — Всегда отдавала предпочтение удону и никогда не беру ничего острого. — Лика тихо довольно смеётся, соглашаясь с лейтенантом, притягивая свою порцию ближе, деревянные палочки ломаются в месте соединения с тихим треском. Саймон садится напротив, заставляя себя сосредоточиться на еде.              Гоуст никогда не признается даже себе, но он согласен ещё раз пройти через тёмные подвалы Робы и встретиться лицом к лицу с самыми страшными кошмарами своей травмированной психики за возможность закольцевать этот момент, остаться вечно повторяющейся короткой картинкой из интернета, временной петлёй в десяток секунд, лишь бы снова и снова смотреть на искреннюю улыбку медика, пока тёплый летний ветер вечерней Джакарты чуть качает тюль балконного окна, а ладони греет увесистая коробка лапши.                                                                   ***       Фейерверки. Ёбаные цветные огни в тёмном ночном небе вырывают Гоуста из короткой беспокойной полудрёмы, вызывая очередной приступ панички. Громкие взрывы смешались с остаточными обрывками кошмара, в котором земля забивает глаза, нос и рот Райли, а череп в его руках ломается, не давая выбраться из холодной могилы.              Хуже кошмаров, где тебя хоронят заживо, могут быть лишь те, где ты не можешь спастись от этого.              Гоуст тяжело хрипит, хватает ртом воздух, но грудь сдавливает в тиски, холодный пот скапливается на висках и лбу, промачивая маску, плечи мелко дрожат, и он даже не может пошевелить своим телом, ведь сонный паралич крепко держит в своих душащих объятиях. Мозг лихорадочно анализирует ситуацию, Райли заставляет себя вспомнить простые базовые вещи в попытке вернуть контроль над своим телом.              Он Гоуст. Ему тридцать пять. Он жив. Сейчас он в… в Джакарте, на другом краю мира от Робы, могилы и Мексики, в конспиративной квартире. Роба, кстати, мёртв. Гоусту нужно выловить очередного ублюдка и сделать этот мир чище. Будто это поможет хоть как-то облегчить груз собственных грехов, несмотря на то, что руки по локоть в крови. Если не выше.              Итак, Джакарта и наблюдение за Хадаром. Он покинул пост в половине третьего ночи, его сменила Фокс, насильно выгнав с балкона, отправив спать. Он в гостиной, вытянулся на небольшом диване и сам не заметил, как уснул, пока разноцветные вспышки за окном и собственное трещащее по швам сознание не провернули эту поеботу. Райли порывается встать, но тело всё ещё отказывается двигаться, запирая его в тисках страха и колотящегося сердца.              — Лейтенант? — Лика возникает в балконном проёме, реагируя на сдавленный стон Гоуста, один силуэт во тьме и отчётливо слышимое беспокойство в голосе. — Ты в порядке?              — Уйди. — Райли сжимает челюсти до болезненного скрипа в попытке подавить очередной мучительный стон, плечи всё ещё трясутся, как у паралитика, голос осипший и с надрывом, но даже сейчас чётко слышен приказ, мрачное опасное рычание. Он никому не показывает свои слабости — их нет — ненавидит беспомощное сводящее с ума бессилие, но организм всё ещё охвачен паникой и сил пошевелиться нет.              — Гоуст? Что с тобой? — Райли краем глаза улавливает торопливое движение справа, тень скользит ближе, нависая над ним, и он едва может расслышать сквозь стучащее в висках захлёбывающееся собственное сердце. — Чёрт, да у тебя паническая атака.              — Уйди нахуй отсюда. Немедленно. Я сам. — Гоуст пытается сдвинуться хоть на миллиметр, мышцы горят от напряжения, но дыхание всё ещё рваное, ночной воздух прерывается на его сдавленные стоны и взволнованный шёпот Лики.              — Заткнись. Я же медик, дай тебе помочь. Прайс сказал мне вытаскивать вас из любого дерьма, в том числе из вашей головы. — Матрас чуть прогибается под весом девушки, Райли ощущает невесомое касание ладони к своей груди и дёргается сильнее, борясь одновременно с прикосновениями и с неуспокаивающимся страхом.              — Не смей. Меня. Трогать. Мне похуй, что тебе наплел Прайс, его здесь нет. Ушла сейчас же. — Кожу покалывает в месте, где тонкие девичьи пальцы ненавязчиво массируют грудную клетку, Гоуст упирается лбом в спинку дивана, не желая признавать, что каждый новый круг на его груди успокаивает бурю внутри.              — А мне нет. Заткнись и дай тебе помочь, боже, упёртый баран. — Лика смещается, устраиваясь на узком диване позади массивного тела лейтенанта, обнимает одной рукой Гоуста со спины, чуть нажимает на грудную клетку в районе диафрагмы. — Давай, лейтенант, дыши вот здесь. Один глубокий вздох, и медленно выдыхай, дай мне почувствовать, как уходит напряжение вместе с воздухом.              В голове Гоуста — тревога, свистят ракеты земля-воздух, и он падает по кривой нисходящей спирали в штопоре прямо в чёртову пропасть. Тепло миниатюрной фигурки Рихтарт за его спиной проникает в дрожащие кости, забирает остатки кошмара, заставляя его дышать, концентрироваться на мягкой ладони поверх грудных мышц, там, где сердце снова пропускает удар, превращаясь в грёбаное месиво. И Райли не уверен — из-за остатков панической атаки или чего-то другого. С ним точно что-то происходило последние месяцы с того самого дня, как Ласвелл раздала личное дело медика стосорокпервым.              Лика будила в нём самое ужасное и лучшее одновременно. А затем превращала это в свою власть над ним.              — И что ещё сказал тебе Прайс о нас? — Гоуст пытается отвлечься, цепляется за крупицы доступной информации, лишь бы не думать о том, как давно никто не осмеливался касаться его вот так. И как на самом деле приятно это ощущается.              — Это уже наши с кэпом личные секреты. — Кажется, Лика тихо смеётся, звук вибрирует между лопаток лейтенанта, приятным гулом разливаясь по организму. Гоусту хочется больше этих маленьких милых смешков, и, если ради этого нужно превратить себя в клоуна, он первый в очереди, покажите, где записаться.              — Так вы теперь с Прайсом лучшие подружки с маленькими секретиками? Стоит переживать, что ты сместишь меня с должности? — Райли фыркает, издавая что-то среднее между задушенным смешком и сдавленной ухмылкой, прикрывая глаза. Стоит поблагодарить темноту джакартских ночей и собственную маску за возможность прятать любые эмоции. За возможность наслаждаться происходящим без опасения, что кто-то узнает, что Гоуст — живой человек.              — Нет, ты по-прежнему мой лейтенант. — Пальцы девушки неловко замирают на груди Саймона, тишина становится гуще, когда оба наконец осознают двойственность момента, и Фокс перебирает каждый из подпунктов устава, который они нарушают прямо сейчас. Но никто не двигается с места, только Гоуст тяжело выдыхает, как человек, принявший неизбежное, потонувший в этом неизбежном с головой.              — Рад, что ты это понимаешь, несмотря на то, что даже субординация не помешала тебе назвать меня упёртым бараном. — Райли не может не поддразнить в ответ, не понимая до конца, зачем вообще ввязался в эту бесполезную болтовню. Почему не настоял на своём, не запугал, не послал подальше — хотя видит бог, он пытался — почему позволил прижаться к его спине, позволил вычерчивать на груди маленькие круги, успокаивающие голову и тело.              — Сам виноват. — Сержант устраивается поудобнее на узком диване, прикрывая глаза. Гоуст горячий, как печка, тепло его тела, усталость от перелёта и от однообразного наблюдения за тёмными окнами отеля напротив берут верх, и веки Фокс слипаются больше обычного. И двигаться больше не хочется.              Джакарта сводила с ума безнаказанностью, чувством накрывающего адреналинового прихода, как перед прыжком в пропасть. Без парашюта, без страховки, без любого спасательного снаряжения. Стоит только прикрыть глаза, уткнуться носом поглубже в натянутую на широкой спине лейтенанта военную футболку. Райли пахнет порохом, сигаретами, морским северным ветром и ещё чем-то неуловимым, по-гоустовски уникальным. Пахнет как самая большая ошибка в жизни. Но Фокс — медик, и зашивать раны — её прямая обязанность. Даже если в этот раз придётся штопать своё сердце.              Любые мало-мальски чётко очерченные границы в их с Райли сложных взаимоотношениях катились в ебеня со скоростью стартовавшей в стратосферу ракеты Falcon. С единственным весомым различием: пока ракета набирала высоту, Лика проваливалась всё глубже в кроличью нору, из которой не было выхода.              — Я твой старший офицер, Фокс. Это ничего не изменит. — Голос Гоуста меняется, падает на несколько градусов, как температура в комнате, отсутствующий и безразличный, холодный, как промёрзшие льды Арктики. Рихтарт инстинктивно понимает, о чём речь, порываясь встать. Лейтенант перехватывает её руку на своей груди, фиксирует над местом, где теперь ровно бьётся сердце, накрывает своей ладонью, затянутой в нагретую ткань перчаток. — Но сейчас просто поспи. Ещё есть время.              Ещё есть время позволить себе чувствовать. До тех пор, пока джакартское солнце не зальёт балкон конспиративной квартиры светом, загоняя Райли со всем его неподъёмным багажом обратно в тень. Там, где ему самое место.              Медику понадобилось десять минут, и тихое сопение между лопаток заставляет Гоуста дёрнуть уголком губ в намёке на улыбку. Он бесшумно и слишком аккуратно встаёт, не тревожа уснувшую наконец девчонку, накрывая её своей форменной курткой. Клянётся себе, что это ближайшее, до чего дотянулась рука, и не больше, но чуть съехавшая надпись: «Лт. Райли» на плечах сержанта будит в нём абсолютно первобытное, глубинное удовлетворение. Удерживает на месте ещё несколько минут, позволяя невиданную роскошь — любоваться всем, что ему не принадлежит. Всем, что ему не положено. Всем, чего он не получит.              Гоуст заставляет себя отступить, вернуться к дозорному пункту на балконе, сосредоточиться на миссии. Отель напротив тих и по-ночному пуст, краткие записи в дневнике наблюдений круглым девичьим почерком подтверждают и догадки Прайса, и данные с ноутбука Кадира. Человек под наблюдением действительно Хадар. Фокс дотошна в мелочах, лейтенант проводит пальцами по аккуратным временным меткам на полях журнала и одобрительно кивает сам себе. Кэп будет в восторге. Работа по-большому счёту сделана, и можно уже сейчас вызывать эвакуацию, возвращаться на базу, чтобы погрузиться в подготовку к следующей миссии. Но расслабленное во сне лицо Лики стоит перед глазами лейтенанта, и он закрывает за собой балконную дверь, отрезая тишину квартиры от холода ночи и случайных звуков.              Пусть поспит до утра.              Несколько часов ничего не изменят.                                                                   ***       Архивные полки дрогнули под инерцией толчка плеча Гоуста, чуть покачнулись, поднимая ещё больше пыли. Разработка детального плана штурма особняка Хадара оказалась сложнее, чем можно было рассчитывать. По двум объективным причинам: арабский наёмник после смерти своего зама знал, что за ним идут, и теперь его дом охраняла целая чёртова небольшая армия. Вторая была более неприятной: Хадара охраняли проклятые Конни. С другой стороны, о бóльшем доказательстве, что Хадар и Макаров были связаны, можно было и не мечтать.              Райли склоняется над план-схемой объекта штурма, хмыкает, сверяя с данными разведки, и подкладывает под низ документов выдержку из предыдущего отчета, связанного с Конни. Работа в архиве бесила его ещё больше, чем составление отчетов после любой миссии, но Макарова нужно было остановить, даже если для этого требовалось сидеть среди пыли под единственной настольной лампой на всё небольшое помещение.              Дверь со скрипом хлопает, впуская поток свежего воздуха, и Гоуст поворачивает голову, впечатываясь в зелёные глаза замершего в дверном проёме медика. Райли перестал удивляться всему происходящему в его жизни так давно, что сам уже не помнит, но каждая новая встреча с сержантом бьёт прямо в солнечное сплетение с силой несущегося на него тяжеловеса. Пока сам лейтенант стоит безоружный, с опущенными руками, позволяя превращать себя в кровавое слюнявое месиво. И он вообще не знает, что с этим всем делать.              Саймон умел просчитывать на несколько шагов вперёд любые передвижения противника, предугадывать направление брошенного в него ножа, уходил от ударов, нанесённых исподтишка, был хорош в тактической разработке миссий. Всё, что касалось армейского уклада жизни, сидело в голове лейтенанта как влитое, было чётко структурировано, разложено по мыслительным полкам в алфавитном порядке. Но проклятое сердце переставало подчиняться приказам мозга, предательски ныло где-то там за рёбрами, отдаваясь глухой болью в груди.              — Что ты тут делаешь? — Пауза определённо затянулась, тусклый свет съедает запыленные углы архива, и Райли переводит взгляд на кажущиеся жёлтыми в тусклом свете лампы бумаги на столе, сосредотачиваясь на данных разведки, а не на рыжих кудрях, касающихся линии челюсти Фокс. В последнее время желание накрутить выбивающуюся из хвоста прядь волос становилось просто зубодробящим.              Фокус, Райли.              — Прайс отправил тебе на помощь. Ты сидишь тут второй час. — Лика пожимает плечами, обходя вытянутые на пол коробки с документами, и облокачивается на стеллаж, скрещивая длинные ноги в лодыжках. Взгляд цепляется за широкие плечи лейтенанта на микросекунду дольше нужного, но, кажется, Гоуст не замечает, и внутренняя пружина подотпускает скопившееся в последнее время внутри напряжение.              — Старик думает, я настолько беспомощен, что не справляюсь с бумажками?              — Кэп сказал что-то о взаимопомощи. Порывался идти Соуп, но у него заключительный осмотр перед возвращением в команду. Ставлю сотку на то, что он припёздывает о своём идеальном состоянии, но хер докажешь. — Голос медика звучит приглушённо за полкой с документами, за которой она пропадает, Гоуст хмыкает, соглашаясь со словами, откладывает в сторону чертежи, найденные ранее. Всё не то.              — Это заранее выигрышный для тебя спор, потому что даже новобранцу очевидно, что МакТавиш болтает больше, чем есть на самом деле. Я в такое не играю. — Райли откидывается на спинку стула, вытягивая руки над головой, хрустит позвоночником, разминает затёкшие от долгого сиденья на одном месте мышцы, запрокинув голову.              Фокс выглядывает из-за стеллажа в тот самый момент, когда чёрный худи на теле Райли ползёт вверх, обнажая нижние кубики пресса и чётко выделенные линии косых мышц. Глаза сами прослеживают тёмную полоску волос внизу живота, прячущуюся под ремень на джинсах лейтенанта, и девушка замирает, не успевая отвести взгляд.              — Видишь что-то, что тебе нравится, Фокс? — поддразнивает Райли, поймав её за подглядыванием. Он медленно опускает руки, мышцы под одеждой напрягаются, бугрятся при любом движении, и лейтенант наклоняет голову вбок, не сводя тяжёлого прищура с покрасневшей Фокс. За маской сложно понять эмоции на лице Гоуста, но его голос становится тягучим, как сахарная патока, вливается прямо в алеющие от смущения на кончиках уши медика так, что сложно сопротивляться. Сложно рационально думать, но Рихтарт упорно пытается взять себя в руки.       — Нет, я просто… я нашла ещё один из отчётов по Конни, подумала, может, он поможет. — Фокс чувствует прилив тепла на своих щеках и поспешно опускает голову на документы в подрагивающей от волнения руке, чтобы это скрыть, как школьница на игровой площадке. Когда тебе шестнадцать и ты делаешь вид, что занята домашкой, а не разглядыванием красивого одноклассника с трибун школьного стадиона.              — Давай посмотрим. — Гоуст протягивает руку, приглашающе двигая двумя пальцами, но исписанная резким почерком папка его интересует намного меньше, чем очаровательный румянец на щеках сержанта. Райли даже не смотрит на переданные ему документы, откладывает их на стол, всё ещё наблюдая за быстро меняющимися эмоциями на лице девушки.              Ему нужно вспомнить о работе, о том, что Прайс ждёт его с документами, о снующих за незакрытыми дверями архива солдатах, но Рихтарт так сладко пахнет вишней, так близко стоит к нему, что голоса остатков разума становятся едва слышны.              — Ты краснеешь. — Голос Гоуста — тихий бархатный шёпот. Он встаёт, нависая всем своим почти двухметровым ростом над крошечным медиком, зажимая девушку между своей массивной фигурой и столом. Руки двигаются сами, ладонь ложится на порозовевшую щёку, лаская её большим пальцем. Обводит кривоватый шрам и скользит вниз, к чётко выраженной линии челюсти, поглаживая мягкую кожу. Внутри взрываются тысячи сверхновых, демоны натягивают поводки, желая сорваться, взять принадлежащее по праву. Но Райли мазохист, растягивающий удовольствие, он хочет запомнить, выбить в своей памяти каждый миллиметр идеально мягкой кожи под своими перчатками, пока сил будет хватать.       — Ну… у меня же нет маски, чтобы скрыть лицо, — Лика выдыхает, неосознанно прижимаясь щекой к ладони Райли, ресницы дрожат от удовольствия, и девушка стискивает руки в кулаки, сдерживаясь. Лишь бы не цепляться за плечи Гоуста, ощущая, какое горячее тело под одеждой.              Как тогда, в уборной бара.              Когда вы чуть не…              Когда вы чуть не поцеловались, Фокс. Имей смелость называть вещи своими именами.              Гоуст уверенным движением запускает два пальца под край балаклавы, натягивает её на нос, освобождая нижнюю часть лица от привычной ткани. Глаза в провалах маски кажутся чёрными, зрачок затопил радужку глаз, оставляя лишь ничем не прикрытое, сдерживаемое месяцами желание. Напряжение между ними густое, вязкое, затягивающее в свои гостеприимные объятия с головой. Райли чувствует себя канатоходцем над глубоким ущельем, любой шаг в сторону обещает мучительную смерть. Но предстоящее ощущение полёта заставляет адреналин и предвкушение пузыриться в крови, и Гоуст едва может выдавить:              — Так лучше?              — Да.              Всё вокруг меркнет, теряет свою ценность, отходит на второй план. Райли врезается в пухлые, податливые губы Фокс, запускает одну руку в волосы девушки, обхватывая затылок, а второй обнимает тонкую девичью талию, вжимая в свою грудь. Целует, вылизывает, грабит её рот, тонет от ощущения ненавистной, но такой жизненно необходимой вишни на губах, прикусывает нижнюю губу медика, оттягивая на себя, зализывая места укуса. Он не умеет быть мягким, не умеет быть нежным, но Лика в его руках тает, становится пластилином, прижимается к нему, хватаясь наконец за плечи. Доверяет безоговорочно, вычерчивает маленькие нежные круги на его плечах, наклоняя голову вбок, подставляя шею под тёплое дыхание и губы Райли.       Ему нужно больше, нужно оставить свой след, свои метки, своё ДНК. Чтобы пометить, чтобы кожа помнила, чтобы каждый миллиметр её тела знал: это было, и это был он. Это реально, Саймон Райли жив, он жаден до касаний, его плавит, как умалишённого, от любого из них, его поцелуи клеймят, выбивают из Лики тихие всхлипы, пока он сходит с ума, вылизывает шею девушки, как голодный до эмоций зверь, прикусывает чувствительную кожу на точке биения пульса, ощущая, как в лихорадочном галопе заходится сердце.

I wanna burn in the fire of love, alright

I wanna burn in the fire of love tonight

      — Блядь, детка, — Райли выдыхает слова в губы Фокс, подхватывает за бёдра, побуждая обхватить его ногами за талию, усаживает на хлипкий архивный стол. Документы летят на пол, но Гоусту похуй, есть лишь сбивающееся дыхание Лики в изгиб его шеи, её припухшие от поцелуев и мокрые от слюны губы и острые коленки, сжимающие его талию с двух сторон. С остальным он разберётся потом, если будут силы соображать.       Лика скрещивает ноги в лодыжках за спиной лейтенанта, притягивая его вплотную, запускает пальцы под резинку толстовки, шипит от наслаждения, когда подушечки пальцев скользят по твёрдому прессу под резинку джинсов, вытягивая из Гоуста напряжённое рычание. Кожа горит огнём под руками лейтенанта, по венам течёт раскалённая лава, сержант не сразу соображает, что звук рассыпанных по деревянному полу архива мелких бусин — это её разлетевшиеся с рубашки верхние пуговицы. Рубашка падает на стол позади Лики ненужной кучей одежды, и Гоуст замирает, любуясь открывшимся видом. Он ничего не делает. Просто смотрит. Как на древнюю святыню, как на адамово яблоко в райском саду. Искушающее, манящее, сводящее с ума. Смотрит и не отводит взгляд. Не отведёт уже больше. Никогда. Стандартный чёрный лиф поддерживает упругую грудь, Райли крепче сжимает талию девушки ладонями, опуская голову вниз.       Идеальные сиськи, чтобы поместиться в его ладонях.       Фокс — ёбаное произведение искусства.       Райли скользит дорожкой мокрых жадных поцелуев от ключиц к груди, отвлекаясь лишь на то, чтобы прикусить резинку перчатки, стаскивая зубами мешающую ткань. Лику хочется трогать, ощущать кожей к коже, быть до невозможного ближе, пока всё его мёртвое существо не пропитается теплом тела девушки. Хочется касаться. Лёгкие сейчас лопнут от того, насколько глубоко Гоуст выдыхает, отодвигая хлопковые чашки в сторону, припадая к розовым соскам. Те твёрдые на языке, шершавые под мозолистыми пальцами, послушные от лёгкого дуновения. Лика выгибается в пояснице, выстанывает от эмоций и сжимает ткань балаклавы на его затылке, хныкая. То ли хочет отнять его голову от груди, то ли сильнее прижать. Чёрт её разберет, но Райли постарается.       Пряжка ремня щёлкает слишком громко в небольшом пространстве архива, звук смешивается с рваным дыханием и приглушёнными стонами, Лика приподнимает бёдра, позволяет лейтенанту снять с неё тактические карго, предугадывая каждое его действие. Всё-таки у них идеальная динамика взаимопонимания, Прайс может гордиться. Гоуст отрывается от её груди, сцеловывая очередной задушенный стон, пока пальцы скользят вниз по плоскому животу к кромке трусиков, растирая мокрое пятно на ткани указательным пальцем.       — Хорошая девочка, кто-то уже мокрый для своего лейтенанта? — В голосе Гоуста довольная усмешка, дразнящая похвала вызывает очередной приглушённый стон, Лика крепче сжимает в кулаках толстовку на плечах Райли, наверняка оставляя следы даже сквозь ткань. Но, кажется, Гоуст не против её следов на собственном теле, одобрительно выдыхает, прикусывает мочку уха, продолжая неторопливо выводить круги на клиторе медика сквозь мокрые трусики. Фокс подаётся навстречу пальцам бёдрами, пальцы дрожат и не слушаются в безуспешной попытке расстегнуть ремень лейтенанта. Райли вздрагивает, двигает тазом, вжимает натянутую ткань на выпирающей эрекции во внутреннюю часть бедра девушки, ища хоть какого-то трения.       Посмотри, блядь, что ты делаешь со мной. Почувствуй.       Лейтенант славился хладнокровностью и терпением, но сейчас блядский мокрый кусок ткани между бёдер Лики выводит его из себя, ему стоит адских усилий не разодрать хлипкие нитки. Хватит порванного ворота рубашки. Сержант снова двигает бёдрами, трусики скользят по стройным ногам вниз, оставаясь на одной из лодыжек, но забывает про это сразу же, как только Райли вставляет в мокрую киску два пальца, трахая её, растягивая под свой член. Прижимает внутреннюю часть ладони к клитору, надавливая, добавляя стимуляции. Фокс хрипит, стонет, всхлипывает и скулит — ей так плохо и охуительно прекрасно одновременно, что, кажется, она перестаёт контролировать громкость своего нуждающегося голоса. Гоуст снова целует её, мокро и грязно, Лика едва может разобрать его слова сквозь собственные всхлипы и горячие поцелуи.       — Тш-ш-ш, малышка, это больше никто не должен слышать, кроме меня. Все твои стоны — мои. Это всё — моё. — Лейтенант Саймон Райли — чёртов собственник, но им невозможно не быть, когда каждый новый стон девушки задевает внутри него что-то. То, что должно было давно отмереть, как ненужная часть его натуры. То, что заставляет крепче сжимать девушку в своих объятиях, тыкаться носом в её висок, вдыхать её запах, пока она разваливается на его пальцах. Влажная, мокрая, почти кончающая в его руках. До звездочек в глазах прекрасная. Его.       — Пожалуйста, Гоуст, пожалуйста, — Фокс молит, не зная, о чём, пока он надавливает на чувствительные точки, кислород заканчивается, и хочется задохнуться от наполненности и натяжения внизу живота.       Райли пьяный от происходящего: нет больше запретов, нет внутренних стопов, нет механизмов сдерживания. Он вынимает пальцы из пульсирующей киски медика, мрачно улыбаясь, когда слышит в ответ разочарованный скулёж. Нет, детка, сегодня ты кончишь на моём члене. Глаза Фокс хмельные, стеклянные от возбуждения и желания, чуть округляются, когда Гоуст смотрит в упор, облизывает два своих скользких от смазки пальца, закатывая глаза с тихим мычанием наслаждения. Возбуждение простреливает позвоночник, заводит до белого шума в ушах, до поджимающихся в армейских ботинках пальцев ног. Это похоже на наркоманский приход, на цветные вспышки вокруг, как от таблеток экстази. Гоуст горит синим пламенем, белые ресницы под маской чуть подрагивают, и Райли мог бы утонуть в ней и умереть счастливым человеком. Ему требуется доля секунды, чтобы дёрнуть ширинку вниз, стягивая джинсы на бёдрах ровно на столько, на сколько нужно, чтобы освободить твёрдый член. Головка красная, налитая кровью, капли предэякулята блестят в приглушённом свете настольной лампы, и выдержки хватает лишь на хриплое:       — Ты?..       — На противозачаточных. И нас же проверяют каждые два месяца. А ты?       — Чист. Слишком давно был с кем-то, чтобы помнить.

I'm the one who dies in the fire of love

      Они почти одновременно дышат, когда Гоуст входит до упора, опирается одной рукой на стол позади Рихтарт, второй обнимает за талию, прижимается лбом ко лбу девушки, влажные от пота кудри касаются балаклавы, вишнёвый шампунь вбивает запах на подкорку сознания.       Не достать, не вытянуть.       Он стонет её имя, как молитву, как проклятие. Благословление и богохульство в одном хриплом слоге. Удерживаемый на месте силой, превосходящий любую команду, любой приказ. Удерживаемый на месте одной Ликой, центром Вселенной, пока вся галактика и планеты крутятся вокруг неё. Фокс стонет ему в плечо, обнимает за плечи, расслабляет низ живота, привыкая к растяжению. Райли двигается, хлипкий архивный стол скрипит, покачивается с каждым новым толчком, старое дерево трещит, грозясь рассыпаться, слишком неустойчивое для требовательного ритма Гоуста, но ему плевать. Он купит на базу новый. Сто таких же, если понадобится. Пусть вычтут из его жалования, он всё равно никуда не тратит деньги.       Райли увеличивает темп, проводит пальцами вдоль позвоночника медика, поясницы, сжимая задницу слишком сильно до будущих синяков. С каким-то мазохистским упоением наблюдает за тем, как скользит в Фокс каждый раз. До упора. До пошлого сладкого хлюпанья между её ног. Рот наливается слюной от этой мысли. Ему так много всего хочется сделать с ней. Бёдра Лики дрожат, она откидывает голову назад, прикусывая губу до металлического привкуса крови во рту, сдерживая стоны, балансирует на грани оргазма, захлёбывается удовольствием, пока Райли трахает её на столе.       — Гоуст, пожалуйста, боже, — Фокс выстанывает в изгиб шеи лейтенанта, пальцы скользят от плеч вверх, поглаживают чувствительную кожу на затылке, перебирают короткие волосы, проходясь от загривка по трапециевидной мышце, вызывая мурашки на теле лейтенанта. Короткие ногти оставляют полумесяцы на коже, пока тело сдаётся, взрывается на молекулы, когда оргазм накрывает с головой.       — Давай, детка, я тебя поймал. Хорошая девочка. — Райли прижимается к опухшим от поцелуев губам в последний раз, стонет сам, толкаясь раз, второй, бёдра дёргаются и содрогаются, когда он кончает с рваным хриплым рычанием. Ощущение было таким интенсивным, таким подавляющим, что Гоуст увидел, как звёзды взрываются за его веками. Он прижимается лбом к голове Фокс на его плече, хватает ртом воздух в попытке восстановить сбившееся дыхание. Перед глазами бликуют цветные пятна и яркие мушки, Гоуст жмурится, приходя в себя.       В архиве становится слишком тихо, Райли проводит ладонью по спутанным волосам медика и отстраняется, поправляет на себе одежду, возвращая маску на место. Горечь собирается где-то в районе горла, но он не может позволить себе поднять глаза на всё ещё румяные щёки Фокс. Её растраханное выражение лица — лучшее доказательство того, что произошло. Того, что не было ошибкой, но точно расценено как она. Гоуст делает пару шагов назад, ладони ещё помнят гладкость кожи медика, но он заставляет себя натянуть перчатки. Словно облачись он обратно в свою броню, можно стереть с себя всё, что только что было.       Фокс молчалива и тоже не смотрит на Райли, не требует объяснений, не тянется к нему больше в посторгазменной неге. Натягивает мокрое бельё, стыдливо прикрывая обнажённое тело. Будто он там что-то не видел. Белёсые разводы спермы Гоуста на бёдрах медика заставляют его крепче сжать челюсти, пожалеть о том, что собирается сказать. Но шум базы за дверью возвращает его в настоящий момент. Он солдат, служба — единственное, что он может позволить себе в этой жизни. Даже если под кожей всё горит напалмом, скручивает от расцарапывающего внутренности желания сказать правду. А не ту хуйню, что произносит его рот.       — Это… это ничего не значит, Фокс. Мне нужно, чтобы ты оставалась в строю с холодной головой, и я сам функционировал нормально. Без любых отвлекающих факторов. Это понятно? — Голос уставший и всё еще хриплый, но таким тоном он отдаёт приказы, отвечает начальству, общается с новобранцами. Тон, не терпящий возражений, холодный и отстранённый, не выражающий ни одной бурлившей внутри него эмоции. Тон оседает на языке острой крошкой, ощущается худшей ошибкой. Но Райли проглатывает это, убедительный в каждой букве своих слов. Слишком убедительный на его же голову. Гоусту кажется, что его лицом повозили по стеклу и так и оставили.       Он не жалеет о том, что произошло. Блядь, да он бы повторил ещё раз, и ещё, и ещё, пока не рухнул бы обессиленный. Но Фокс об этом не узнает.       — Так точно, лейтенант. — Лика прячет глаза, делая вид, что очень сосредоточена на том, чтобы попасть оставшимися на рубашке пуговицами в нужные пазы, но дрожащие пальцы выдают с головой. Гоуст тяжело выдыхает, делая вид, что не замечает. В эту игру теперь они играют вдвоём.       — Сосредоточься на работе, сержант. — Райли толкает дверь на выход, мажет напоследок взглядом по проступающим собственным меткам на шее медика, прежде чем тихо закрывает за собой дверь. Убеждённый, что на его плечах и шее разрастаются точно такие же вперемешку с красными линиями от ногтей.       В архиве за закрытой дверью раздаётся тихое шуршание и сдавленный звук, заставляющий Гоуста замереть, сбиться с шага. Саймон хорошо знает этот глухой удар. Так звучат сползающие по стене люди, которых он убил.                                                                   ***       Райли был достаточно большим мальчиком, чтобы верить во всякие заговоры, привороты и прочую несуществующую в границах армии и войны хрень. Но теперь ему казалось, что всё это просто копило силы за годы его отрицания, выжидало, затаившись где-то, чтобы сейчас со всей дури впечатать его в эти зелёные глаза, размазать по стенке, переплести, привязать его так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть без странного щемящего чувства где-то под рёбрами. Там, где лихорадочно билось сердце каждый раз, когда Лика смотрела на него в ответ. Потому что другого объяснения у него не было. Гоуст каждый раз сдерживал себя, оставался на месте, отводил взгляд. Понимал — ещё несколько секунд прямого контакта глаза в глаза, и он будет таскаться за Фокс, как побитая брошенная псина до конца жизни, в ожидании минутной ласки её мягкой маленькой ладони.       Поэтому Гоуст выбрал лучшую стратегию, проверенную годами службы в армии — отстранение. Чем больше крови на руках, тем крепче пальцы сжимают оружие. Винтовка уже вросла в его руки, часть тела без которой нельзя представить жизнь. Без сердца — можно, без оружия — нет. Сделать вид, что ничего не было, всегда проще, чем пытаться признаться самому себе, что броня давно треснула, упала осколками к ногам медика, обнажив уязвимое, нуждающееся в тепле другого человека нутро.       Это ничего не значит.       Ничего не значит и не меняет, Гоуст опять ходит мрачной тучей по базе, пугает своим видом всех вокруг, зарывается с головой в бумажную работу, отдает все накопившиеся долги по отчётам Прайсу. Проводит часы в тренажёрке, до тех пор, пока мышцы не начинают ныть от боли, прекращая поднимать вес собственного тела. Нагружает себя работой так, что не остаётся времени ни на что другое, лишь бы прийти и лечь, провалиться в беспокойный короткий сон до следующего утра. Лишь бы не думать.       Это ничего не значит.       Но сны не приносят облегчения, подкидывают смазанные картинки разгорячённых тел, сбившегося дыхания Лики в изгиб его шеи. Райли задушенно стонет сквозь сон, ворочается на неудобной кровати, путается в простынях, позволяя мозгу выдавать желаемое за действительное. Но сны всегда прерываются на дикую мешанину из кошмаров, в которых лейтенант бежит за девушкой, но всё не может догнать, схватить, остановить её, раз за разом возвращается в свой закопанный гроб без возможности выбраться. Это выматывает ещё больше, Гоуст подрывается на кровати, одеяло лежит давно сброшенной кучей на полу, плечи выламывает мелкая дрожь, и дыхание сбивается, заставляя хватать воздух ртом. Райли списывает всё происходящее на панические атаки, хотя у него перманентно болит сердце.              Это ничего не значит.       Поэтому Гоуст вылавливает новобранца, слишком фривольно разговаривающего с Ликой в столовой. По крайней мере ему так показалось со стороны. Демоны в груди Гоуста сильнее натягивают поводки, желают разодрать, растащить на части по разным углам базы, распотрошить рекрута, пустить в ход любимые ножи. Но от убийства людей вне заданий удерживает устав, военный трибунал и уголовный кодекс, поэтому двести от пола едва могут потушить огонь слепой ярости в его душе. Райли лишь фыркает на недоумённый вопрос Соупа, почему он так взъелся на конкретно этого рекрута. Лейтенант ничего не объясняет, ему и не положено по должности, лишь накидывает ещё сверху пятьдесят, чтоб наверняка. Легче предсказуемо не становится.              Это ничего не значит.       Поэтому Гоуст везде неосознанно ищет Фокс, пытаясь обнаружить рыжую макушку в коридорах базы. Но сержант словно растворилась в воздухе, избегая любой встречи, а он не находит в себе сил, чтобы прийти к Лике первым. Райли всё ещё не уверен, что ему нужно сказать. И нужно ли?              Это ничего не значит.       Поэтому Гоуст дрочит в один из вечеров в душе, прижав предплечье к холодной плитке, уткнувшись лбом в татуировки на руке. Доводит себя до оргазма несколькими рваными движениями, стоит только представить, вспомнить сбивающиеся стоны Фокс в его объятиях, её румянец на щеках от каждого нового толчка. Захотеть почувствовать вместо своей грубой мозолистой ладони на члене её тонкие девичьи пальцы, её пухлые губы, её влажное тугое тепло. Райли кончает, сдавленно дышит, как загнанный зверь, и со всей дури впечатывает кулак в кафель, разбивая костяшки на руке. Кровь смешивается со спермой, в глазах танцуют яркие пятна от оргазма и злости, и лейтенант вжимается лбом в стык плитки, выкручивая кран на максимум. Ледяная вода льётся потоком на широкие плечи, вгрызает холод в его кости, остужая ненадолго гнев, похоть и ноющую боль где-то в сердце.       Это ничего не значит. Ничего не значит. Не значит.       Значит.       Первым его вылавливает Соуп в перерывах между уже приевшимися кругами тренажёрного зала, кабинета и столовой. Без спроса вытаскивает сигарету из лейтенантской пачки, закидывает лодыжку на колено, теребя могавк. Без повязки на голове МакТавиша всё ещё непривычно видеть, шрам бугрится неровной розоватой полоской, прячется в коротко стриженных волосах на висках. Делает из Джонни внезапно повзрослевшего, опытного бойца. Хотя, казалось бы, куда больше. Гоуст устало сжимает переносицу двумя пальцами, проходясь взглядом по всей длине шрама. Чувствует вину. Последние дни это была основополагающая эмоция.              — Хэй, элти, как дела? — МакТавиша явно что-то беспокоит, он нервно поправляет свой могавк, крутит сигарету между пальцев, так и не прикурив.              — Я работаю. — Гоуст не может раскусить истинного мотива волнения Соупа, отрывается от стопки документов на столе. Он действительно работает. Пытается во всяком случае, но буквы и цифры расплываются перед глазами, головная боль сдавливает виски и лоб, мешая сосредоточиться. Ему бы поспать, но в последнее время сны ещё хуже.              — Да, я вижу. Так как дела? — снова пробует Джонни с нервным смешком, крошит сигарету в труху, табак просыпается на ковролин под ногами сержанта, но Райли не обращает на это внимания. Он слишком устал.              Гоуст не отвечает, не отводит взгляда от покрасневшего от волнения лица Соупа, давит молчанием, вынуждая сержанта сдаться и выдать наконец реальную причину разговора.              — Просто… элти, ты в последнее время слишком мрачный. И я решил уточнить, ну… вдруг что… — Соуп не выдерживает, тарахтит на одном вздохе, проглатывая окончания слов, из-за чего его шотландский акцент становится сильнее. Гоусту приходится потратить пару секунд на понимание вопроса в ворохе английско-шотландской мешанины слов.              — В последнее время? Имеешь в виду последние двадцать лет? — Райли пытается отшутиться, насколько он вообще умеет шутить. Честно пытается, старается изо всех сил, но выходит плохо.              — Нет, Саймон. — Соуп становится встревоженным и серьёзным, смотрит, будто бомбу обезвреживает. Соуп называет его по имени примерно никогда, и Гоуст ощущает, как внутри предательскими волнами накатывает несвойственное ему волнение. Видно, что-то совсем из ряда вон, раз МакТавиш решился на это. — В последние дни ты похож на призрак. Прости за каламбур. Но ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик раз двадцать. Срываешься на всех. И Газ сказал, что слышал, как ты стонешь во сне пару раз.              — Газ, значит, сказал?.. — Райли клянёт про себя тонкие стены армейских казарм и чуткий сон Кайла по соседству. Его кошмары в стосорокпервых ни для кого не были секретом, но раз Газ сказал об этом Соупу и наверняка подтолкнул последнего на этот разговор, Гоуст действительно перестал справляться.              — Ты не злись на него, элти. Просто… ну, мы волнуемся, знаешь? Если у тебя что-то случилось…              — Всё в норме, Джонни. Я в порядке. Я просто устал — и натворил хуйни. И сказал хуйню. И жалею об этом каждую секунду. Но знать тебе необязательно.              — Гоуст, ты уверен…              — Соуп, я в норме. На этом все, — Райли перебивает МакТавиша, не давая возможности ему и слова вставить. Заканчивает разговор.              Соуп сдаётся, миролюбиво поднимает руки в знаке капитуляции, стаскивая из пачки на столе ещё одну сигарету. По лицу видно, что не поверил, но не лезет с расспросами больше, наконец закуривает, выпуская идеально ровные кольца дыма в потолок кабинета и задумчиво молчит несколько минут.              — Ты, кстати, второй человек за сегодняшний день, кто говорит мне это. Я в норме. — Джонни пытается разрядить обстановку, начинает болтать, передразнивая тон Гоуста. Получается вообще не похоже, и Райли теряет было нить рассказа, но воспалённый мозг вычленяет единственно верное.              — Второй человек?              — Ага. Я встретил сегодня Фокс с утра перед завтраком. Шла из зала, вы даже курсируете по одному маршруту, прикинь? Пересекались? — Соуп нагло дёргает уголком губ, усмехаясь, откидывается на спинку стула, начиная раскачиваться на задних ножках. Терпение Райли подходит к концу, и руки чешутся толкнуть несчастный стул вместе с чёртовым МакТавишем, если он сейчас же не договорит. Но, видимо, само провидение бережёт сержанта для другой смерти, поэтому Соуп не замечает внутренних терзаний Гоуста, беспечно продолжая. — Мне показалось, что она плакала. Щёки припухли. Я подумал — мало ли, травму получила на тренировке или ещё что. Но она лишь буркнула, что в норме, и ушла.              Райли дёргается на одних рефлексах, колено отзывается тупой болью, когда он порывисто встаёт, ударяясь о столешницу. Тело реагирует раньше мозга, готовое к действию, и Гоуст запоздало останавливает себя, сжимая край столешницы до побелевших костяшек. У него нет никакого права идти к ней. Нет никакого права узнать, в чём дело, убедиться, всё ли в порядке. Тем более Райли и сам знает ответы на все вопросы.              Дело в нём. И нет, всё хуево.              Райли ненавидел женские слёзы. Они дробили его сердце на части, ставили на колени похлеще мексиканских боевиков. Заставляли чувствовать себя слабаком и подонком.              Ты и есть слабак и подонок, лейтенант. Ты можешь врать кому угодно, но себе-то хватит.              — Элти, ты чего? — Соуп замирает, удивлённо переводит взгляд с лица лейтенанта на его сжимающийся и разжимающийся кулак и обратно. Тушит в пепельнице бычок, чуть щурится, пытаясь за маской найти ответ на свой вопрос.              — Я в норме. Просто устал, говорю же. — Райли падает обратно на стул как подкошенный, проводит ладонью по балаклаве в бессмысленной попытке стереть с себя всё происходящее. — Мне правда нужно работать.              Гоуст не отрывает взгляда от документов на столе, раз за разом перечитывая одну и ту же строчку, пока Соуп не закрывает за собой дверь. Потом хватает со стола органайзер с ручками, запускает в противоположную стену, наблюдая, как канцелярия разлетается со звонким шелестом по кабинету в разные стороны. Но легче опять не становится.       Вторым его находит Прайс. Тяжёлая артиллерия. Райли опирается на бетонную стену курилки, подставляя лицо под холодный вечерний ветер, когда на крыльцо выходит капитан, прислоняясь рядом к стене. С благодарным кивком принимает зажигалку и какое-то время Гоуст и кэп просто молча курят, думает каждый о своём. У Райли нет сил поддерживать разговор, хотя от него Прайс вроде и не требует. В голове всё ещё крутятся брошенные слова МакТавиша, заезженной пластинкой вертится «показалось, что она плакала». Как карусель в парке аттракционов, у которой сорвало стоп-кран. Наворачивает круги до тошноты, застрявшей в глотке. Но нет возможности сойти на землю. Больше нет.              Нет, Соуп, тебе не показалось. Тебе вообще редко кажется, ты слишком проницательный.              Гоуст выкидывает окурок в мусорку и тянется за новой сигаретой, не делая перерыва между затяжками. Его организм функционирует на кофеине, сигаретах, молочной кислоте в забитых тренировками мышцах и честном слове. Райли не уверен, что ещё долго продержится, но выбора нет.              — Саймон, сынок, ты много куришь в последнее время. — Джон поворачивает голову на лейтенанта, сканирует с ног до головы прищуренными глазами из-под панамы. Сигара тлеет в его руках, кэп — второй человек за день, кто называет его по имени и смотрит этим «мы-беспокоимся-за-тебя» взглядом. Гоусту вообще не нравится эта тенденция.              — Думаешь, нужно бросать? — Райли хмыкает, держа сигарету зажатой между зубами. Оранжевый огонёк бликует в свете загорающихся уличных фонарей, подсвечивает синяки под глазами, стоит только наклонить голову не под тем углом. Дерьмо, кэп точно заметил.              — Очень просто бросить сигареты, очень сложно перестать любить, — Прайс выдыхает как само собой разумеющееся, втаптывает остатки сигары в неровный бетон под ногами, собираясь уходить. По-отечески хлопает Гоуста по плечу, оставляя со сброшенной на него словесной бомбой.              Любить? О чём кэп вообще? В словарном запасе, в жизни, в окружении Гоуста не было места этому слову. Этому чувству. Намёку на что-то такое. Не запачканное порохом и кровью врага от разрывной пули. До этого всё всегда сводилось до механических фрикций, вбивающихся в другое тело, пока яйца не опустеют.              Рыжие кудри рассыпаются по плечам, ямочки на щеках становятся глубже, когда Фокс смеётся, а джакартское закатное солнце заливает пустую конспиративную квартиру. Гоуст смотрит, не в силах отвести взгляд, пока в груди разливается странное согревающее кости тепло.              Какое же блядство.              — Что? — тупо переспрашивает Гоуст в спину кэпа, медленно моргая. Сегодняшний день всё никак не закончится, муторный и липкий, давящий на плечи весом нейтронной звезды. Райли ведёт плечами, в попытке сбросить невидимую тяжесть, но выходит примерно нихуя.              — Сигареты. Мы же о них. Или нет? — Лампа над крыльцом курилки на доли секунды вырывает понимающую, отеческую улыбку Прайса, спрятанную бородой. Кэп скрывается в здании, не дожидаясь ответа, оставляя Райли на пустом крыльце с тяжёлым сердцем и идущей кругом головой. Прайс всегда всё знал, понимал, что происходит, раньше, чем другие успевали разобраться в себе.              Гоуст тяжело выдыхает, выкидывает недокуренную сигарету и застывает у кирпичной стены, вглядываясь в здание казармы напротив. Во многих жилых комнатах уже горит тускло-жёлтый свет, но нужные Райли окна темны и наглухо закрыты. Гоуст клянётся себе, что завтра найдёт Фокс. Поговорит. Попробует объяснить, скажет правду, разъедающую его изнутри. Признается.              Но сегодня ему нужно немного поспать.              Дверь хлопает за высокой фигурой лейтенанта, а в четыре утра стосорокпервых поднимают по тревоге.                                                                   ***       Вертушку трясло в воздушных ямах, турбулентность заставляла опергруппу подпрыгивать на узких неудобных скамейках, вжиматься в холодный металл обивки в поисках опоры. Прайсу приходилось разрабатывать план штурма на ходу, перекрикивать гул двигателя, распределяя роли между командой. Ласвелл подняла стосорокпервых среди ночи, отвела двадцать минут на подготовку перед вылетом. По свежим данным разведки, Хадар планировал сменить один свой охраняемый особняк на другой, ещё сильнее напичканный оружием, охраной и больше напоминающий укреплённый бункер, чем жилой дом. Время утекало сквозь пальцы, группа Альфа, выделенная на подмогу, была в трёх часах лёта, и вся грязная работа опять ложилась на ОТГ в обновленном составе.              Гоуст даже не прислушивался к словам Прайса, упирается затылком в холодный корпус «птички», глаз отвести не мог от напряжённой линии плеч Фокс, сидящей напротив. Девчонка держалась, ловила каждое слово кэпа, тихо шептала что-то Соупу на ухо и успешно делала вид, что Райли нет. Это было ощутимо больнее, чем пулевое навылет, пропущенное ножевое под рёбрами, удар армейским ботинком по лицу, ломающим перегородку носа. Саднило где-то за бронежилетом, хотелось разодрать разгрузку, одежду, кожу вместе с костями и мышцами, вытащить пульсирующее сердце, лишь бы стало хоть на долю секунды легче. Но Гоуст не двигался, ствол винтовки впивался до разодранных мозолей в ладонь, пока воспалённый, вечно анализирующий мозг цеплялся за беспокойную складку между бровей медика. Фокс знала, куда и за кем летит стосорокпервая, но молчала, ни одного лишнего слова, ни грамма правды, чтобы попытаться обезопасить себя. Спасти свою память, своё сердце.              Это злило Гоуста ещё больше. Он не знал всего, но чуйка, не раз спасавшая его в самых сложных ситуациях, взвывала красной мигающей сиреной, орала во всю глотку, что всё пойдёт по пизде раньше, чем лейтенант попробует исправить ситуацию. Райли бесился сильнее, но всё-таки предпринял попытку.              Вертушку кренило вбок, когда Гоуст встал со своего места, направляясь к Прайсу. Металлический угол седушки неприятно впился в колено сквозь тактические карго, но это было последнее, что волновало Гоуста. Он опирается на локти, пытаясь перекричать шум двигателя, и наклоняется ближе к капитану.              — Смени двойки. Я и Газ справимся в первой линии, ты подстрахуешь. Оставь Соупа с медиком в тылу. МакТавиш и на расстоянии взломает систему безопасности дома Хадара. — Это вообще не звучало как просьба или предложение. Это звучало как прямое неподчинение старшему по званию, как приказ, как всё, что ставило под угрозу карьеру Гоуста. Звучало как плохо прикрытое отчаяние.              — Гоуст?.. — Прайс хмурится, отрываясь от данных разведки на экране планшета, и порывается что-то сказать, но Райли не дал и слова вставить.              — Соуп ещё слишком слаб, блядь, один удар — и его не до конца заживший мозжечок расплывётся по первой же бетонной стене. А Лика… Лика знает Хадара. Мне кажется, она видела его лично. Что-то связанное с теми взрывами в Кабуле в прошлом году.              — Лика, значит? — Единственное, что переспрашивает кэп. Голубые глаза из-под панамы вспыхивают чем-то ебучим, слишком осязаемым, отдающим пониманием. С момента последнего разговора Гоуста с капитаном едва ли прошло больше восьми часов, но Райли всё ещё не мог посмотреть Джону прямо в глаза. Всё ещё не мог принять.              — Фокс, — Райли механически поправил сам себя и переводит взгляд на окно. На доли секунды в мозгу проскальзывает шальная мысль выйти прямо сейчас из вертушки без парашюта, объявив это экстренной эвакуацией.              Экстренная эвакуация нужна была в тот момент, когда сердце пропустило удар в первый раз, Гоуст. Теперь это капитуляция.              Прайс молчит несколько минут, всматриваясь в маску черепа, будто видел сквозь ткань лицо и шрамы, видел все мысли и тайны Райли, скрытые под бронежилетом. Видел всё похороненное и спрятанное, видел все попытки вычистить и удалить из своего мозга, сердца и души то, что уже проросло, прижилось, пустило корни в самые кости лейтенанта. То, чему сам Гоуст ещё боялся дать название, но оно уже вертелось на языке.              — Ладно. Идёшь с Газом вперёд. — Кэп кивнул, сделал несколько пометок карандашом поверх рассыпанных на столе документов. Гоуст отходит обратно к своему месту, но последняя фраза Прайса заставила дёрнуться, как пойманного в силки зверя: — Саймон, нет ничего плохого в том, чтобы защищать близких тебе людей.              Челюсти под маской сжались с такой силой, что желваки выпирали сквозь ткань, и ботинки лейтенанта стучат по металлическому настилу вертолёта чуть громче необходимого.              Прайс, сука, всегда всё знал.                                                                         ***       Райли не нравилось, что Конни знали, что стосорокпервые идут. Не нравилось, что Хадар чувствовал себя непобедимым и безнаказанным. Не нравилось, что боевиков было численностью с чёртову армию небольшой страны и что их план «незаметного проникновения» превратился в адову заварушку, как только он с Газом и Прайсом перепрыгнул через забор особняка торговца оружием.              Не нравилось, что вокруг он видел лишь пыль, дымную завесу от взрывов и стрекот пуль, испещривших пол и стены из дорогого мрамора. Не контролировал ситуацию до конца, не мог быть уверенным, что Соуп и Фокс действительно послушались кэпа и остались на зачищенной охранной вышке, а не решили провернуть очередную гениальную идею. От которой заболит где-то под грудной пластиной.              — Браво 7-1, это Гоуст, приём, как слышно? — Райли переходит на закрытый канал связи, фраза выходит смазанной из-за того, что он параллельно выбил дверь в ещё одну комнату, естественно, напичканной чёртовыми Конни под завязку. Тело двигалось само на чистых отточенных годами рефлексах, и Гоуст ломает шею очередному боевику раньше, чем получает ответ.              — Элти, ты как? Чёрт, особняк выглядит так, будто у вас там линия фронта. — Гоусту не нравится, как Соуп дышит при ответе, не нравится, как слух улавливает звуки ломающихся веток на фоне позади МакТавиша. Это вообще, блядь, не то, что должно быть в линии связи. Гоуст закипает и чётко выделяет каждое слово, пока холодная ярость вспыхивает гексогеном внутривенно.              — Джонни. Где ты? Что с камерами безопасности? — То, что Соуп не на охранной вышке, понятно и так, но лейтенант не может не спросить. Потому что где-то с МакТавишем оставалась Фокс под слишком идиотским предлогом «защиты тыла». И если Соупа сейчас носит в непозволительной близости от особняка, шанс того, что Рихтарт осталась на месте, с космической скоростью стремится к нулю.              — С камерами всё отлично, я всё отключил. Двери, кодовые замки — путь свободен. Я… на территории особняка. Мы связались с Прайсом, блядь, элти, от нас нет никакого толку, пока мы сидим на вышке, как сычи. Поднимаюсь по боковой лестнице. — В голосе Соупа было что-то виноватое, но кэп согласовал, и у Райли не было полномочий оспаривать решения капитана, как бы сильно ни хотелось. Гоуст сжимает челюсти, перезаряжает винтовку, выходит в коридор. Впереди мелькает чёрная форма ещё парочки боевиков, и лейтенант снимает одного из них броском метательного ножа, возвращаясь на линию.              — Джонни. Где Фокс? — Вопрос вырывается сам собой между парой точных выстрелов. Рваный, как ножевые, расплывающиеся на шее мёртвых Конни.              — Мы разделились. Она со стороны северной стены, под кабинетом Хадара. Тепловизор показал там большее скопление красного цвета. Ублюдок точно там. Зажмём его со всех сторон. — Голос МакТавиша прерывается на арабскую ругань и очередь автоматных выстрелов, прежде чем шотландец возвращается в эфир. — Прайс и Газ тоже идут туда со стороны галереи.              — Принято. Береги голову, Джонни. — Голос Райли холодный и безэмоциональный, но ноги уже сами несут к кабинету Хадара. Гоуст пробивает себе путь сквозь охрану особняка, запасные обоймы заканчиваются раньше, чем хотелось бы, но у лейтенанта теперь есть конкретная цель.              — Фокс, это Браво 7-0, доложи обстановку. — Райли переключает коммуникатор на другой канал связи.              Давай, Лика, скажи, что ты, блядь, не лезешь в самое пекло.              — Лейтенант. Две минуты до точки встречи с капитаном и Кайлом. Зачистила возможные пути отхода Хадара, — Фокс рапортует как при сдаче отчёта на дебрифинге, но Гоуст улавливает незначительный сбивчивый вдох. Последний, как у утопающего, когда силы заканчиваются бороться. Перед тем как волна накрывает тебя с головой, утащив в бездну.              — Ты должна была сидеть на охранной вышке, обеспечивать безопасный коридор отступления для нас! — Гоуст рычит, как раненый зверь, эмоции пробиваются сквозь механические помехи коммуникатора, вливаясь прямиком в ухо медика, глубже в кору головного мозга, отчаянные, как барабанный бой на поле битвы. Или это адреналин стучит в висках, резонируя с ударами сердца — он нихера не понимает уже. Желание сгрести в охапку, запереть, увезти в безопасное место, так, чтобы никто кроме него не нашёл, обезопасить, сторожить, как дракон, своё сокровище нарастает с каждым новым шагом в сторону необходимой комнаты. Последней решающей точки в сегодняшней миссии.              Один господь знает, как он заебался вывозить всё это в одиночку.              — Мы связались с капитаном, планы изменились, и я следую приказу. — Девушка отключается, не дожидаясь ответа, вырывая из уха наушник. Гоуст ещё с полсекунды слышит торопливые женские шаги в другой части особняка, прежде чем радиоэфир заполняют помехи.              Коридор пуст, пыль после стрельбы оседает на плечах Гоуста, и тишина вокруг кажется неестественной, звенящей после привычного грохота перестрелки. Райли поднимает голову вверх в бессмысленной попытке отыскать ответы на пустом потолке, тяжело вздыхает. Его лицо скрыто человеческими костями, он сам закован в броню, ни одного открытого участка тела, лишь бы никто никогда не узнал, что где-то под слоями экипировки бьётся человеческое сердце. Он не волнуется, не переживает, не чувствует.              По крайней мере так было раньше. До…              До того момента, как красноватый росчерк крови Газа на щеке медика заставил лейтенанта сбиться с шага. Остановиться, проверить, убедиться, что всё хорошо. Что она в порядке.              — Сука. — Гоуст проводит ладонью по лицу, закидывая винтовку на плечо. Он точно знает, что нужно сделать после миссии. А пока уверенно идёт по полуразрушенному зданию вперёд, пытаясь разобраться, почему тревожный червячок в душе всё никак не успокоится.              …Грохот взрыва потряс особняк. Стеклянные витражи на лестничном пролёте осыпались дождём осколков — группа Альфа наконец соизволила явиться. Лика инстинктивно пригнулась, чувствуя, как острая щепа царапает рукав снаряжения — неприятно, но некритично. Где-то справа, за поворотом коридора, раздалась короткая очередь из автомата — ответный выстрел Соупа оставил за собой лишь глухой стон и тело, падающее на паркет.              — Чистим второй этаж, — сквозь радиоэфир прорвалась команда Прайса, но Фокс уже не слушала.              Застыла, глядя на выбивающего дверь в кабинет Хадара МакТавиша, не в силах двинуться с места. Хадар не сбегал, не молил о пощаде. Уверенно стоял, как хозяин, с пистолетом в руках. Даже не дёрнулся, когда Соуп выбил оружие из его руки, позволил поставить себя на колени, в упор глядя на Фокс.              Узнал. Девушка видела это в прищуренных глазах араба и наглой улыбке на разбитых губах.              — О… знакомое лицо. — Хадар морщится, сплёвывая кровь из разбитых губ, и девушке кажется, будто мир замер, какофония звуков выстрелов в отдалённых уголках особняка замолкла, растворилась в воздухе, осталась лишь издевательская улыбка ублюдка и колотящееся сердце в ушах. — Как шрам, я смотрю, почти зажил?              — Закрой пасть. — Рихтарт скалится, шрам на щеке вспыхивает фантомной болью, и девушка замирает, сжимая винтовку покрепче.              — Я же говорил тебе в Кабуле. — Хадар наклоняется вперёд, будто делился секретом. — Ты никогда не забудешь, как твои слёзы смешивались с кровью. И спермой. Или — взгляд наёмника скользнул за её плечо, туда, где в дверном проёме замер Гоуст, — ты не рассказала им?              Тишина. На мгновение — абсолютная. Даже Прайс непонимающе застыл, и только бешеным стуком в висках Лика поняла: это не пауза. Это начало.              — Что, твои бойцы не знают появления этого восхитительного дополнения твоей улыбки? Ох уж эта неделя в Кабуле. — Хадар мерзко смеётся, не обращая внимания на Соупа, выворачивающего ему руку. Тишина в комнате становится оглушительной, и Лика физически ощущает немой вопрос от стосорокпервых в воздухе.              Не смотри на Райли, блядь.              — Я, кажется, сказала закрыть тебе рот, уёб… — Смех Хадара становится громче, перебивая Фокс на полуслове, не давая его заткнуть.              — А, так они действительно не знают? Бедная, бедная девочка. — Хадар снова сплёвывает кровь и смотрит на Рихтарт в упор, как тогда в этом блядском, взорванном наёмниками Кабуле. Лика делает шаг вперёд в бессмысленной попытке остановить наёмника, загнать, забыть своё прошлое, но слова из ублюдка льются рекой, пошлым, мерзким потоком грязи.              Не очиститься никогда.              — Это мои парни оставили. До прихода спасательной группы Чарли, верно? В какой-то момент решили, что было бы весело, если бы в рот вашего милого полевого медика одновременно помещалось не два члена, а три, правда, Лика? У тебя талант справляться с большими объёмами работы. — Хадар снова довольно смеётся, будто он хозяин ситуации, а не сидит связанный на полу в своём кабинете. Рихтарт сильно жмурится, качая головой, прогоняя тяжёлые воспоминания.       Где-то на фоне охуевше выдыхает МакТавиш, и у девушки нет сил посмотреть команде в глаза. Рациональная часть мозга понимает, что она всего лишь жертва, в пытках виноваты только наёмники. Но шрам на щеке горит под прямыми взглядами стосорокпервых с новой силой, и жертве всегда стыдно. Всегда ёбаное чувство вины.              — Сукин сын. — Голос Прайса сочится гневом — боже, храни кэпа — Фокс слышит удар приклада о башку Хадара, вырубающего наконец политика, и неуверенный тон Газа, стоящего сзади:              — Лика, ты…              — Нет, Кайл, нет. Не сейчас. — Рихтарт подрывается, закидывает винтовку на плечо и неумело бросает, снова оправдываясь, пока вина и стыд разъедают её душу. — Я пойду… проверю точку эвакуации. Раз здесь всё… — Фокс вылетает из дверей кабинета, спешно стуча ботинками по мраморной лестнице, не поднимая глаза.              Не смотреть на Райли. Потому что знает — один взгляд в тёмные глаза лейтенанта, и вся её хрупкая выдержка рухнет пылью ему на плечи, осядет глубоко в сердце, разлетится в потоке слёз и боязни его осуждения. Что посчитает грязной, испорченной, сломанной.              Не достать, не вытянуть.              Тишина в кабинете Хадара становится оглушительной, опергруппа в растерянности смотрит на дверь, когда беспокойные шаги Рихтарт замирают вдали. Гоусту кажется, что он впервые в своей жизни не знает, что делать. Что, блядь, делать. Холодная, вязкая, как болото, ярость накрывает с головой, ему хочется догнать медика, прижать к себе, сказать ей, какая она сильная, смелая, красивая, его девочка. Расцеловать каждый миллиметр блядского шрама, коснуться губами, языком, забрать всю боль. Сказать, что это всё херня, что ему всё равно. Снять наконец маску. Показать свои шрамы. Но слова не самая сильная сторона Гоуста, и для начала…              — Я убью, блядь, эту мразь! — МакТавиш взрывается первый, перезаряжая пистолет, вжимает ствол в висок политика, и Райли видит, как подёргиваются от злобы пальцы на курке у Джонни.              Напряжённая линия плеч Фокс маячит перед глазами, и Саймон знает, чего на самом деле боится Лика. Осуждения. Шепотков за спиной, плохо спрятанной жалости на лицах собеседников, так, что не поднять глаз.              Откуда у тебя этот шрам, Лика?       Кабул. Задело по касательной.              Странные у тебя представления о касательных линиях, Фокс.              — Нет, Хадар нужен нам живым. Он знает местонахождение Макарова, и нам нужна эта информация. Несмотря на… новые факторы. — Прайс категоричен и всегда держит в голове конечную цель миссии как истинный командир. Но усталый выдох кэпа и дёрганые движения его пальцев, когда он прикуривает сигару, выдают борьбу между долгом и желанием защитить своих.              — Он не скажет ничего, эта ёбаная арабская крыса. — Газ сжимает переносицу двумя пальцами, проводя рукой по лицу в бессмысленной попытке стереть всё происходящее, отряхнуться, как собака. Пока все стосорокпервые пытаются забыть всё, что было услышано, нервную дрожь на лице Фокс, выкинуть из головы все те мерзкие картинки, которые рисовал мозг, обрабатывая слова Хадара.              — Вот именно. Он не скажет ничего добровольно. Но мы умеем доставать из людей информацию. — Гоуст двигается бесшумно, дёргая наручники за спиной политика, поднимает бесчувственное тело, как куль, даже не ощущая веса. Потому что каждое движение — сплошное сосредоточение чистой нефильтрованной ярости, кровавой пелены, застилающей глаза, не дающей трезво мыслить.              Лишь на подкорке сознания горит красным: причинить боль, уничтожить, заставить страдать, убить.              — Я займусь. — Голос Райли не оставляет места для споров, плохо скрываемый клокочущий гнев грохочет под маской. Он пихает плечом дверь на выход, вытягивая пленника за собой, как мешок с дерьмом, получая мрачное удовольствие от глухого звука удара затылка политика об порог.              Допросы всегда были необходимым злом в работе стосорокпервых. Марать руки приходилось всем и не по одному разу, вытаскивая информацию из голов разной степени мерзавцев этого мира. Гоуст принимал это как данность, грязную неприятную работу. Не хочешь — но руки делают. Но сейчас… Лейтенант находит миниатюрную фигурку Фокс на выходе из особняка, и в душе загорается тёмный уголок предвкушения. Хадар его. Теперь точно.              В вертолёт грузились молча. Райли кидает на пол возле своего места всё ещё бесчувственного политика. Прайс лишь неодобрительно смотрит на ничего не выражающую маску черепа, но молчит, и Саймон рад этому, потому что сказать нечего, ничем адекватным не оправдать своё разрастающееся желание причинять боль. Гоуст усаживается на узкую скамью птички, грубо поставив тяжёлый ботинок на спину Хадара, так, что позвоночник политика опасно хрустит, но удобство торговца оружием — последнее, что беспокоит лейтенанта. Он жив, пока не выдал всю необходимую информацию, а потом Райли лично покажет ему каждый из кругов ада.              Рихтарт сидит напротив, глаза закрыты, ресницы предательски дрожат, и щёки припухли от высохших дорожек слёз. Девчонка вцепилась в свою винтовку, зажатую между колен так, словно боится потерять последнюю опору, рухнуть, если отпустит.              Давай, детка, я тебя поймал. Хорошая девочка.              Картинки задыхающейся в его объятиях Фокс мелькают перед глазами, как ускоренная в десятки раз кинолента, и Саймон сжимает челюсти, упираясь затылком в металл вертолёта.              Ты проебался, лейтенант, вот где нужно держать.              Саймон не может отвести взгляд, не может прекратить пожирать глазами каждый миллиметр до выбешивания идеально красивого лица, прослеживая рваную линию шрама. Лика не смотрит на него с тех самых пор, как Хадар открыл свой блядский рот. Гоуста тянет подорваться с места, потрясти Фокс хорошенько, заставить открыть глаза, посмотреть на него, чтобы…              Чтобы что, Райли?              А как же твои слова?       Это ничего не значит.              Жевлаки напрягаются под маской, и Райли мечтает засунуть голову под холодную воду, смыть с себя сегодняшний день. И вчерашний. И всю чёртову предыдущую неделю, отмотать до момента, когда Лика всё ещё была в его руках, мягкая, сонная, сытая его спермой. Чтобы набраться смелости и сказать правду.              — Фокс, ты как? — Голос Прайса прорывает гробовое молчание команды, нарушаемое лишь шумом лопастей вертолёта, и Лика открывает наконец глаза. Зелёная радужка стала практически тёмной, и Гоуст ожидал увидеть в них всё что угодно: боль, панику, сожаление. Но в глазах Рихтарт плескается ебучее чувство вины и стыда, и он ощущает, как внутренности выкручивает наизнанку.              Ты такая дура, Фокс, ты что, блядь, себя винишь?              — Порядок, кэп, я просто… потеряла контроль. Такого больше не повторится. — Лика сжимает переносицу двумя пальцами, груз прошлого давит на плечи, и она сжимается на своём месте, пытаясь спрятаться, заползти обратно в свою раковину, пережить бушующее море эмоций в себе. Как обычно.              — Я не об этом, девочка. — Прайс качает головой, садясь на корточки напротив сержанта, и по-отечески накрывает её колено, сжимая. Стосорокпервые — сначала семья, потом команда. Поэтому кэп продолжает мягко и ненастойчиво, осторожно подбирая слова. — Тебя… сильно обидели?       Обидели. Блядь, Джон, серьёзно? Нам всем что, пять лет, и мы в детском саду?       Саймон задерживает дыхание, линия плеч напрягается, он весь обращается в слух, не двигая ни мускулом. Застывший, выточенный в камне, собранный, словно стоит на вышке со своей любимой М4, расставив сошки, готовясь снять следующую цель, прижимая глаз к снайперской оптике. Глаза сосредотачиваются лишь на ломаном изгибе уголка губ Лики, и Райли нажимает на курок.              — Нет, кэп, мне повезло. Когда группа Чарли выбила верхний пролёт дверей, меня даже не закончили раздевать. К тому времени я уже плохо двигала челюстью, да и кровь… залила всё, что могла. Кто ж знал, что арабы такие чистоплюи. — Рихтарт пожимает плечами, словно говорит о погоде, голос не меняется, не дрогнул на словах, лишь взгляд застыл в одной точке, унося её в личный кромешный ад. — Рот единственное, что пострадало.              Выстрел в голове Райли оглушительный, мужчина физически ощущает противный высокий писк в ушах, как при контузии. Понимает, что целился он, а прилетело в него. Дыхание сбивается, словно получил прямое попадание в грудную клетку. Гоуст переводит взгляд в иллюминатор на другой стороне вертолёта, пытаясь сосредоточиться на проплывающей мимо белой пелене облаков, а не на пустом выражении лица Лики.              Даже ёбаный МакТавиш молчит, хотя именно сейчас нужно, чтобы он не затыкался, сказал хоть что-то, чтобы его блядский язык без костей нёс любую херню, лишь бы не слышать этого писка в ушах.              — Всё нормально, кэп, правда. Я была у медиков, у психолога, в том числе военного. Я в своём уме. Все заключения должны быть в моём личном деле, так что… это уже неважно, — Лика торопливо проглатывает слова, наконец оглядывая всю команду, но Райли не может встретиться с ней взглядом. Иначе точно не выдержит, иначе его ботинок на спине Хадара точно проломит позвоночник политика, и тогда даже сам Прайс, Лассвел и все подонки выше не остановят лейтенанта от возмездия.              — Никто не сомневается в твоём профессионализме, Фокс. Никто не собирается тебя отстранять или относиться иначе. — Прайс встаёт. Газ и Соуп запоздало кивают, ведь в словах кэпа слышится нотка предупреждения, но это ни к чему. Каждый в ОТГ со своими демонами, все всё понимают. Просто не у каждого это выходит наружу так явно. — Отдохни, сержант, мы хорошо поработали. — Прайс хлопает Рихтарт по плечу, прежде чем сесть, и девчонка облегчённо выдыхает, слабая улыбка трогает её глаза, когда Соуп садится рядом, пихая кулаком в плечо — молчаливый знак поддержки, мол, я рядом, ты не одна.              Атмосфера потихоньку меняется. В носовой части самолёта слышны приглушённые разговоры Прайса и Газа, обсуждающих итоги миссии. Соуп дремлет рядом с Ликой, всё ещё прижимаясь к ней плечом, словно верная псина-компаньон, и Саймон наконец встречается с глазами Рихтарт.              Вишнёвый запах тут же эфемерно забивает нос, проникает в лёгкие, мозг, сердце. Чёртова вишня давно пропитала все вещи и одежду Гоуста, всё пространство вокруг него, и мужчина сдаётся. Принимает капитуляцию, небрежно расставляя бёдра шире, закидывает обе голени, затянутые в плотные военные берцы, на спину Хадара — доминируя над своей новой жертвой под ногами. Райли медленно кивает, не прерывая зрительного контакта. Лишь когда Фокс едва заметно кивает в ответ, лейтенант позволяет себе чуть расслабить линию плеч.              У него ещё есть одно грязное дело, но потом Гоуст наконец-то сделает всё правильно.                                                                   ***       Вертолёт приземлился на базе с глухим стуком шасси ближе к вечеру, когда летний зной уже начал спадать. Гоуст первым соскочил на бетон, даже не оглянувшись на остальных. Его руки всё ещё пахли кровью — не своей, не вражеской, а чем-то липким и чужим, въевшимся под кожу. «Ты проебался, лейтенант» — мысль билась в висках, как пульс от адреналинового прихода перед прыжком в бездну. Прайс отдавал распоряжения, Газу втюхали Хадара — пока живого и временно целого. Соуп шагал рядом, нервно покусывал фильтр от сигареты, но Райли не обращал внимания ни на него, ни на шум от механиков вокруг. Он видел только её — Лику, исчезающую в дверях казарм, спину, сгорбленную под невидимым грузом.              Не смотри, не смотри на Рихтарт, блядь.              Но он смотрел. И знал — если сейчас не разорвёт кого-нибудь на части, взорвётся сам.              — Я в допросную. Время поболтать с нашим гостем. — Яд сочится в каждом слове, и Гоуст останавливается на развилке дорожек, провожая глазами двух новобранцев, которые отбуксировали Хадара в небольшое отдельно стоящее здание в глубине базы. Любимые керамбиты приятно греют рёбра под разгрузкой, и Райли даже не сразу ощущает цепкую, останавливающую хватку Соупа на локте.              — Прямо сейчас? Элти, мы только с миссии, зайди хоть переоденься, ты весь грязный. — МакТавиш злой и взволнованный одновременно, держит крепко, но ненастойчиво, давая возможность отдёрнуть руку. И Гоуст понимает, почему, — он наверняка сейчас выглядит как одержимый маньяк. Профессиональный убийца. Что в целом недалеко от правды.              — Поверь, Джонни, грязь — последнее, что меня волнует. — Ухмылка Гоуста под маской волчья, глаза полыхают холодной яростью, и Соуп сдаётся, отпускает лейтенанта к допросной. Райли двигается как хищник перед атакой. МакТавишу кажется, что даже мир вокруг застывает, боясь лишний раз пошевелиться.              Ржавая дверь допросной закрывается с оглушительным хлопком, и Соуп наконец двигается в сторону казарм, вытаскивая из пачки ещё одну сигарету.              …Через пару часов Гоуст прислоняется к стене возле двери допросной, упираясь макушкой в бетонную кладку, не глядя доставая начатую пачку сигарет. Руки ощутимо потряхивает от адреналина, от злости, от боли в сбитых костяшках. Но это мелочи по сравнению с тем, как сильно болит голова, пухнет от образов, которые подкидывает мозг всякий раз, когда в голове заезженной пластинкой крутится одна и та же фраза, заставляя вкладывать в каждый новый удар больше силы, будто это может хоть как-то облегчить грызущую злобу внутри.              У тебя талант справляться с большими объёмами работы, да, Лика?              Ёбаные животные.              Райли прикуривает, привычным движением закатывая балаклаву на нос, выпускает сигаретный дым в воздух. На базу ложатся сумерки, тихий летний вечер касается открытой части лица, остужая горящую от ненависти кожу, и мужчина на доли секунды прикрывает глаза, позволяя себе чувствовать только влажный от слюны фильтр сигареты в перепачканных в чужой крови пальцах. Слева раздаётся шорох по тротуарной плитке, Гоусту не нужно открывать глаза, чтобы посмотреть на подошедшего человека. Снайперский слух привычно вычленяет нужные звуки, по шагам определяя, кто пришёл.              — Джонни. — Голос Райли уставший, МакТавиш напротив всё такой же пылающий от злобы и охуевания, как и несколько часов назад. Как и весь путь в вертушке, когда Гоуст не давал сержанту врезать Хадару по лицу, прижимая политика тяжёлым ботинком к металлическому настилу. Шотландец — человек-эмоция, верный, преданный друг, взрывающийся от несправедливости, от невозможности исправить ситуацию, забрать чужую боль.              — Хадар? — Соуп даже мысль не может сформулировать до конца, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, но Гоуст понимает, кивает, выкидывает окурок в сторону, наконец открывая глаза.              — Всё рассказал. У нас есть координаты Макарова и трёхзначный код от сейфа с документами на поставки оружия между русскими и Востоком. Ласвелл будет в восторге. — Райли знает, что Соуп спрашивает о другом, но чувство долга было единственным, что удерживало от края, от душащего желания довести дело до конца, ударить сильнее, всадить нож глубже, провернуть полностью, пока нахальные глаза иранца не остановятся наконец в одной точке. Теперь информация извлечена, и ничто больше не помешает.              — Блядь, элти, я спрашивал о другом. — Соуп взрывается и торопливо закуривает, чтобы хоть как-то занять себя. Райли снова кивает, ощущая, как развязываются руки.              — Хадар жив. Пока. — Лейтенант достаёт из специального отсека в разгрузке свой любимый нож, проверяет острие лезвия нажатием пальца и уточняет. — Где Прайс?              — Отчитывается Кейт. Упуская… все хуевые детали. Но, похоже, Ласвелл была в курсе ещё до того, как Фокс перевели к нам, так что они оба играют в игру «не скажи того, что не должен был знать». — Соуп делает ещё несколько затяжек, запуская пальцы в могавк, и нервно ерошит волосы.              — Хорошо. Лика? — Имя девушки отзывается глухой болью где-то под ребрами, Гоуст анализирует ситуацию, возможности. Всё ещё крутит лезвие в пальцах, обдумывая все за и против, прежде чем щурит глаза, смотрит на здание казарм вдалеке базы. Знает, что отсюда не увидеть, но поддаётся глупому иррациональному желанию проверить, горит ли свет в комнате Рихтарт.              — У себя. Газ проходил рядом пару раз, так, на всякий случай. Но… но там тихо, элти. — МакТавиш сам поворачивается в сторону казарм, волнение за подругу бурлит под кожей Соупа.              Гоуст выдыхает, принимая решение.              — Найди Газа. Есть дело. На троих. — Короткие лающие фразы почти в приказном тоне срываются с губ Райли, и он поправляет балаклаву на лице, окончательно превращаясь в того, кем и является. В Призрака, в стихийное бедствие, в смерть во всем её кошмарном проявлении. Охотничий нож со всей силы втыкается в землю между ногами мужчин, и Джонни недоверчиво сверлит взглядом лейтенанта, пока мрачное понимание мелькает в его голубых глазах:              — Элти, ты же не…              — Я серьёзно. Найди чёртового Газа, Соуп. Или ты не хочешь возмездия?              — Это уже не возмездие, элти, это месть. Но мы же своих не бросаем. — Злорадная ухмылка кривит лицо сержанта, и МакТавиш растворяется в тенях базы, быстро направляясь вглубь территории.              Мрачное удовлетворение накрывает Гоуста, когда молчаливый Газ и сосредоточенный Соуп возвращаются, останавливаясь перед дверью в допросную. В летней тишине вечера глухо раздаётся удар трёх кулаков друг о друга, а затем скрип закрывающейся двери.              Гоуст стоит над связанным политиком, методично вытирая окровавленный нож о его же рубашку. Газ оттягивает Хадара за волосы, а Соуп перехватывает фонарь, свет которого выхватывает из темноты перекошенное от боли лицо араба.              — Ты думал, это конец? Что ты сдал Макарова, и я с тобой закончил? — Райли наклоняется ближе, голос опасно рычит. — Ты ошибся. Это только начало.              Хадар что-то хрипит, но это уже неважно, и Гоуст не слушает. Он не видит перед собой человека — только мишень.              Бетонные стены отдельного здания допросной почти не пропускают крика боли, донёсшегося через небольшой промежуток времени.                                                                         ***       Тишина в комнате давила, как вакуум. Вязкая, не пропускающая звуков из-за дверей, хотя база вокруг жила своей жизнью. Лика сидела на краю койки, пальцы впивались в матрас, пока взгляд бесцельно скользил по стене, где треснутая плитка образовывала узор, похожий на карту Кабула.              Не смотри. Не вспоминай.              Но мозг, предательский ублюдок, уже прокручивал кадры: холодный пол, смех, кровь на губах и линии челюсти, чужие руки, которые…              Стоп.              Фокс резко встала, зашатавшись, — адреналин давно выгорел, оставив после себя только дрожь в коленях. Надо было действовать. Двигаться. Куда угодно. Пока мозг не устанет, не забьётся происходящим вокруг, пока не перестанет помнить. В ушах всё ещё гудело — то ли от рева вертолёта, то ли от собственного пульса, выстукивающего навязчивый ритм: грязная, сломанная, виноватая. Все теперь знают, какая ты. Девушка сглотнула ком в горле, будто физически пыталась стряхнуть с себя эти мысли.              После прилёта она два часа сидела в душе, тёрла кожу до покрасневших, розоватых пятен, смывая с кожи запах пороха, чужой крови, чужих слов и дыхания. Пока вода не остыла, и Лика не поняла, что плечи дрожат не от холода, а от собственной беззвучной истерики. Запотевшее зеркало в ванной вырвало заплаканные дикие глаза и бледную, неровную полосу, пересекающую щёку и скулу. Шрам. Раньше она почти забывала о нём. Теперь он горел, как клеймо.              Нужно было что-то делать. Лика рванула шкафчик, вытаскивая чистую футболку и разгрузку. Руки сами застёгивали кобуру, поправляли нож на бёдрах. Механические действия. Контроль хоть над чем-то, дрожащий на кончиках пальцев, балансирующий между очередной истерикой и какой-то заторможенной отстранённостью.              За дверью послышались шаги — тяжёлые, уверенные. Не Прайс — тот ходил мягче — и не Соуп — МакТавиш бы не смог пройти мимо, не постучав. Лика замерла посреди комнаты, и дверь распахнулась прежде, чем она успела до неё дотронуться.       — Лика. — Голос Гоуста, уверенный и непоколебимый, звучал как выстрел, пригвождающий к месту. Он стоял в проёме, залитый жёлтым светом коридорной лампы, маска съехала на подбородок, обнажив сжатые челюсти. Весь вид лейтенанта кричал о ярости, которую не скрыть под слоем сажи и запёкшейся крови. — Ты куда? — Райли шагнул вперёд, блокируя выход, и запер за собой дверь, отрезая их двоих от внешнего мира.       — На стрельбище. — Фокс не отступила ни на шаг, вздёрнув подбородок, лишь сжатые в кулаки пальцы впились в ладони до кровавых полумесяцев от ногтей.              — В три ночи?              — Пока не отстреляю все патроны на базе — не усну.       Глаза Гоуста сузились. Он видел всё — расширенные зрачки, ненормально покрасневшие от слёз глаза, подёргивающиеся у бедра пальцы, будто ищут врага, которого нет. Её тело всё ещё там.              — Отставить. — Райли всё ещё не переключился с коротких железобетонных приказов, и голос прозвучал резче, чем хотелось. Резче, чем должно было быть. — Тебе нужен сон, а не адреналин.              — А тебе, лейтенант? — Фокс тыкает пальцем в его грудь, указывая на расплывающееся тёмное липкое пятно на тактической разгрузке. — Какое тебе вообще дело? Ты сам сказал, что я должна оставаться в строю с холодной головой. Сосредоточиться на работе. Я и пытаюсь. — Злость, обида и разочарование смешиваются в дикий коктейль из эмоций, который уже не сдержать. — Если ты пришёл сюда пожалеть несчастную и обиженную, то ты мне ничего не должен, можешь засунуть свою жалость в…              — Из-за жалости? Лика, ты блядь совсем ничего не понимаешь?! — Гоуст хватает её за запястье, не давая отдёрнуть руку. Его пальцы обожгли кожу и слишком бережно провели вниз по тонким голубоватым венкам, вычерчивая маленькие нежные круги на коже, чувствуя, как лихорадочно захлёбывается пульс под его касаниями. — Я только что вогнал нож прямо в глотку Хадару, пока Газ и Соуп держали его. И это самое милосердное, что я мог сделать. И что к тому моменту пережил этот ублюдок.              Райли двигается, запирая дрожащую Фокс между собой и стеной, не отпуская её руку, оперевшись второй о гипсокартон у головы медика. Напряжение между ними взрывается статическим электричеством, осязаемое, густое, душащее обоих. Дыхание Райли слишком ровное — искусственное. Слишком контролируемое. Но под балаклавой челюсть сжата так, что вот-вот треснёт. Он весь в пыли, грязный после миссии и допроса, соль и кровь оседают на его одежде, и сам он — дикая бродячая псина, одни клыки и нескончаемое рычание — пришёл умолять о ласке единственную мягкую руку в его жизни.              — Ты думаешь, что мне есть какое-то дело до того, кто касался тебя, не потому что я хочу собственноручно вырвать им пальцы, гнилые языки и их чл… — Гоуст решает пощадить Фокс и не озвучивает последнюю деталь. — А потому что считаю тебя испачканной, да?              — Я не знаю, Гоуст. Не знаю. Ты сам сказал, что… это ничего не значит. — Фокс поднимает свои заплаканные, охуительно красивые глаза на Райли, цепляясь дрожащими пальчиками за его ремни на разгрузке, и у лейтенанта срывает тормоза. Правда выливается из его рта, как бьющий из-под толщи асфальта гейзер. Неудержимая, резкая, искренняя.              — Я плох в этом. Я чертовски плох во всём этом эмоциональном дерьме. — Саймона ведёт, как пьяного, зрачки расширены, как у наркомана, до бездны Челленджера вместо радужек. Он упирается ладонью в стену позади Рихтарт в поисках точки опоры, заземления, устойчивой плоскости. Чего угодно, что будет держать его на плаву. Стержня, которого сейчас нет внутри.              — Я проебался уже один раз. Так крупно, что никогда себе не прощу. Так крупно, что это бьёт меня каждый раз могильными плитами моей семьи на кладбище в Манчестере. — Взгляд у Саймона загнанный, бешеный, потерянный в личном адовом котле ужаса. Дыхание сбивается, опаляет россыпь веснушек на щеке Лики, пока спрятанный под тканью балаклавы кончик носа ведёт едва ощутимую линию до виска девушки, замирая у кромки волос, вдыхая запах шампуня и чего-то уникального, родного, вбившегося на подкорку сознания. Вишня. Всегда ёбаная вишня.              — Поэтому я сделал, что посчитал нужным. Надёжный вариант, спасавший меня сотни тысяч раз до этого. Я солгал. Тогда в архиве. Потому что… это значит всё. Значило всё ещё тогда.              Гоуст — вендиго. Сущность ярости и мести. Кожа и кости наружу, маска черепа как влитая, так, что не видно лица, невидимый, неслышимый, не существующий в границах пространства и времени. Злобный ночной дух, призванный убивать, пожирать внутренности врагов, перешагивая через их мёртвые, раскуроченные тела, и двигаться дальше. Гоуста нет, и он есть везде одновременно, во всех мирах, проекциях и отражениях. Мираж, сотканный из пепла прошлого, бесконечной агонии, разогнанной до скорости света. У вендиго нет эмоций, нет других чувств, кроме разжижающего внутренности голода и жажды крови. Он носит смерть как плащ и гордится этим.              Но вот он здесь, разбитый, без своей брони, под растрескающейся скорлупой, вытянутый на свет божий Саймон Райли, бывший спрятанным под тысячей замков и печатей так долго и так далеко, что не знает больше, как жить, как довериться, как разрешить себе чувствовать. Стоит, вжавшись лбом в волосы девушки, синхронизируя своё дыхание с её, жадно забирая каждые крохи тепла, сохраняя, откладывая для себя далеко в темницах своего не такого уж холодного сердца на потом. На всякий случай. Если вдруг это всё очередная игра, фальшь, брошенные объедки бездомной собаке.              Не существующая в реальной жизни блажь, придуманная воспалённым мозгом Саймона Райли.              — Ты солгал, — неверующе повторяет Лика, и слова звучат глухо. Констатация факта в запертом пространстве между стеной и пропахнувшим чужой кровью бронежилетом Райли. Лика чувствует, как его дыхание — неровное, горячее — обжигает кожу, и неосознанно наклоняет голову вбок, подставляя мокрые от слёз щёки под шёпот Райли. Он так близко, что можно разглядеть каждую трещинку в чёрной краске на его веках, каждый след сажи и пыли, въевшийся в ткань.              Ему всё равно на её прошлое. Он убил Хадара не потому что приказ, а потому что араб посмел задеть её. Посмел открыть рот. Ещё и Соупа с Газом втянул, а они — согласились.              Всё это не укладывалось в голове, рвало устоявшиеся шаблоны, заставляло слёзы снова собираться в уголках глаз. Гоуст со своим странным, изломанным понятием о защите, о безопасности, о чувствах перевернул всё вокруг вверх дном и не справлялся, сдавался на её милость. Не двигался, просто стоял, прижавшись лбом к её волосам, словно боялся, что если отстранится — она рассыплется в прах. Или он.              Лика медленно поднимает руку, и ладошки всё ещё предательски дрожат, но не от слёз или боли, а от волнения, от чего-то нового, необъятного, закручивающегося предвкушением в груди. Пальцы дрогнули в воздухе, прежде чем коснуться балаклавы, прежде чем скользнуть под край маски, поглаживая колючие волоски щетины чуть пониже линии челюсти. Вырывая из Гоуста глухой сдавленный выдох. Будто его контроль держался на последнем рывке, на той тонкой грани, когда разум уже кричит «сдавайся», но тело ещё подчиняется остаткам здравого смысла.              — Можно? — Фокс замирает, не рискуя переходить черту без разрешения, но это лишнее, между ними давно нет ни граней, ни границ, ни стоп-линий. Тем более она и сама знает ответ.              — Тебе — всё, что захочешь. — Райли кивает, наклоняясь ближе к Лике, чтобы было удобнее. Позволяет снять с себя маску и личность, открывая лицо человека, давно мёртвого по бумагам, не существующего ни в одной системе координат.              Лика тянет ткань вверх, сантиметр за сантиметром, обнажая под ней бледную кожу, не знающую солнечного света и загара, пересохшие от ветра губы, целовавшие её до потери пульса в прошлый раз, резкую линию скулы. Каждый шрам, разбросанный на лице, как дорожная карта болезненного прошлого, растрёпанные, влажные от пота блондинистые волосы на лбу.              Перед ней был не Гоуст. Не призрак.              Просто Саймон.              Измождённый, с тенью щетины на челюсти, с глазами, в которых бушевала целая война. Он выглядел так, будто его вывернули наизнанку — вся его ярость, его броня, его ледяная собранность испарилась, оставив только человека. Уставшего. Ошеломлённого.              — Привет, Саймон. — Фокс кладёт ладонь на щёку, поглаживая большим пальцем изрытую шрамами кожу, взгляд скользит по такому знакомому и одновременно незнакомому лицу, впитывая каждую чёрточку, каждое микродвижение, каждый взмах белых ресниц. Райли прикрывает глаза, наслаждаясь теплом, непривычной лаской, принятием, что его шрамы не делают его монстром. Когда он вновь открывает глаза, в них вспыхивает что-то тёплое, неназываемое, витающее в воздухе. Что-то, давно поселившееся в их сердцах.              Огромное, необъятное, необратимое.              — Привет. — Гоуст поворачивает голову вбок, целуя ладонь девушки, задерживается губами на коже чуть дольше необходимого, а потом не выдерживает, подхватывает Фокс под бёдра, унося на кровать, накрывая своим телом. Не давит, просто окружает, опираясь на предплечье у головы девушки, запирая под собой в защитную стену мышц. — Не могу больше держаться от тебя подальше. Больше нет. — Взгляд Саймона, нависшего над девушкой, совершенно маниакальный, разбитый, нуждающийся. Он прижимается лбом к её лбу. Зрачок затапливает радужку, и Гоуст замирает в ожидании слов сержанта.              Как приговорённый к расстрелу. Когда вся Вселенная сужается в одной точке, время вокруг замирает и мир повисает на выдохе приоткрытых губ Фокс.              — Тогда держи меня ближе. И крепче. — Лика запускает пальцы в волосы Райли на затылке, перебирая мягкие короткие пряди волос, притягивая Гоуста к себе.              Мир взрывается и схлопывается одновременно, Саймон наконец целует Лику, вдавливая в матрас. Кровать слишком узкая для двоих, похоже, на всей базе нет ни одного по-настоящему удобного места, но так похуй, есть лишь тихие стоны Фокс в его губы и её руки на его плечах.              Каждое касание, каждый поцелуй, каждый новый стон из припухших от поцелуев губ девушки горит где-то под рёбрами. Болит. Выжигает внутривенно весь яд, пожиравший Райли всю эту неделю, за которую он пытался убедить себя и всех вокруг, что так будет лучше. Без неё.              Не будет. Никогда уже.              Потому что Фокс достала от лейтенанта все провода, все схемы, перебрала по запчастям, каждый болт, каждый винт и клемму в нём поменяла. Дёрнула рубильник, и давно заржавевший мёртвый механизм снова начал перегонять жидкость по организму, заставляя сердце качать кровь и биться сильнее при взгляде глаз в глаза.              Райли даже не знал, что он так умеет. Но теперь был уверен, что её имя у него на рёбрах вырезали и так и оставили. Ближе к глупому сердцу.              Поцелуи горят на коже, и Гоуст прикусывает кожу на плече Лики, обновляя свои метки, пожелтевшие за неделю, почти исчезнувшие с молочной нежной кожи. Резко, почти больно, но тут же язык заскользил по следу от укуса, сглаживая жжение. Его метки расцветали новыми красными цветами на плечах и шее Фокс, там, где им самое место.              — Хорошая девочка, — прошептал он в её кожу, впечатывая слова ещё глубже в саму сущность, заставляя вспыхивать в крови пузырьками от шампанского. Жёсткая солдатская койка скрипит под весом его тела, когда Райли упирается коленом в скомканное одеяло между разведённых ног Фокс, запуская пальцы под её футболку.              Одежда — ненужный ком тряпок — падает на пол вперемешку, не разобрать, где чья. Перчатки Саймона отброшены самыми первыми, мешающие, его бронежилет падает с глухим звуком, следом футболка, и Гоуст выпрямляется на коленях, бугристые мышцы обнажённого торса делают его порочным, как сам грех. Райли целует каждый синяк, каждый рубец на её животе, составляя заново карту её тела в своей памяти. Будто он вообще мог забыть. Пальцы дрожат, расстёгивая ширинку на джинсах Лики, и Саймон замирает, прижимаясь лбом к подрагивающему от предвкушения животу девушки под ним.              — Я бы убил их. Медленно. Любого, кто посмел коснуться, посмотреть на тебя, — Гоуст практически рычит от бушующих внутри эмоций, оставляет ещё один мягкий поцелуй на выступающей тазовой косточке, зализывая прикосновения губ, любуясь мурашками на коже Лики от его действий.              Фокс тянет его вверх, к себе, целуя в уголок рта, в шрам над бровью, в перебитую переносицу, когда наконец губы вновь встречаются с губами, и дыхание смешивается, сбивается на каждом слове, срывается на тихие стоны от любого прикосновения кожи к коже.              — Они все мертвы, Саймон. Теперь — точно все. — Лика прогибается аркой в пояснице, откидывая голову на подушки, когда Гоуст стягивает с неё джинсы и в тишине комнаты щёлкает пряжка его ремня при ударе о пол. — Сай… Саймон, — Фокс выстанывает имя лейтенанта как молитву, как мольбу, не понимая, о чём. Остановиться? Продолжать? Этого слишком много. Слишком недостаточно, когда Райли входит медленно, несмотря на то, что организм ещё требовал ярости, скорости, боли. Но для неё — только так. Нежно, насколько его закалённое в боях тело вообще было способно на нежность.       — Блядь, я думал об этом постоянно. Хотел тебя такую податливую, тёплую, мягкую. Мою. — Гоуст срывается, слова бессвязные между рваным дыханием и сдавленными стонами, он приподнимает ногу Фокс за бедро, прижимая к своему боку, впечатывая девушку в кровать с каждым новым толчком. Прижимается лбом к её лбу, глаз не отводит от сведённых на переносице бровей сержанта, от исказившегося от удовольствия лица, от того, как чувственные губы образуют идеальную букву О, когда его член входит глубже. Лика находит его ладонь, переплетая пальцы, сжимает руку до полумесяцев на тыльной стороне ладони лейтенанта. До едва ощутимого покалывания боли.              Но Райли хорошо. С губ срывается бесконечное «моя, моя, моя», сливающееся в одно слово. Когда Лика кончает, прикусывая его плечо с его именем на губах, Саймон думает, что ему выстрелили в голову — настолько не в своём теле он себя чувствует. Оргазм сбивает с ног со скоростью несущегося товарного поезда, напряжение, копившееся в плечах, выходит со спермой, пачкающей простыни и бёдра Фокс. Гоуст обессиленно зарывается глубже в изгиб плеча девушки, придавливая своим весом, сгребает в объятиях, не меняя позы. Мышцы, разгорячённые сексом и тяжёлым днём, ноют, пока в голове ни одной мысли, лишь приятная дымка усталости и блаженства.              Кажется, во время секса сорвалось то самое, неназываемое, на букву Л, но Лика не уточняет, не переспрашивает, уверенная, что не послышалось. Хотя повторять необязательно, руки Саймона на изгибе её спины говорят лучше любых слов. Девушка ворочается, пытаясь устроиться поудобнее на широкой груди Гоуста, обнимает его за талию в ответ, закидывая одну ногу на бедро лейтенанта.              — Кровать ужасная. Ты свалишься. — Фокс тихо смеётся и утыкается носом в ямочку между ключиц Гоуста, ощущая подбородок лейтенанта на своей макушке. Гоуст не признаётся даже себе, но он боялся пошевелиться. Боялся, что если сделает хоть одно неверное движение — всё это исчезнет. Окажется сном. Но её дыхание было настоящим. Её сердцебиение, которое он чувствовал через собственную грудь — настоящим. И её руки, сжимающие его бок, — тоже настоящие.              — Я спал в худших местах, поверь мне. И я не свалюсь. — Саймон оставляет мягкий поцелуй на волосах Лики, ощущая, как вишнёвый шампунь щекочет ноздри, прижимая девушку ближе. Его уголок рта дёргается в намёке на слабую улыбку, и дразнящие нотки пробиваются сквозь пытающийся оставаться ровным голос. — Кровать такая, потому что ты сержант, Лика. Офицерские комнаты удобнее. В следующий раз оценишь, насколько шире и мягче моя кровать.              Следующий раз звучал как само собой разумеющееся. Не подлежащее обсуждению, ведь Саймон Райли не отпускает то, что принадлежит ему.                                                                   ***       Сержант Джон МакТавиш всегда славился своей наблюдательностью и умением создать атмосферу хаоса из воздуха. На утреннем брифинге Соуп умудрялся выглядеть как человек, выспавшийся к семи утра и абсолютно довольный жизнью. Газ досыпал одним глазом на соседнем стуле, а Прайс собирал в кучу данные, полученные от Хадара, когда в кабинет зашла Лика, усевшись напротив МакТавиша. Вчерашний адреналин уже сменился усталостью, но в глазах царило непривычное спокойствие.              — Кофе? — Заботливо подтолкнул Соуп свою кружку к Фокс, но замер, заметив тёмный след под воротником её футболки.              Засос. Укус. Всё вместе.              Чёткий, яростный, свежий. Собственнический. Метка для других, чтобы неповадно было.              — О-о-о-о. Хорошо спала, Фокс? — Джонни довольно улыбается, похожий на кота, объевшегося сметаны, и запускает руку в могавк, толкая локтём дремавшего Кайла. — Смотри, Газ, теперь понятно, почему ты вчера так хорошо спал, а я не мог уснуть от шума. У тебя не было соседа через стенку, а у меня были. Целых два человека. — Глаза МакТавиша загораются азартом и желанием узнать подробности, но в кабинет Прайса зашёл Райли.              Гоуст двигается как тень, бесшумный и тихий, но сегодня в его походке было что-то расслабленное. Как у сытого хищника. Маска на месте, но уголки глаз расслаблены и чуть прищурены, будто довольная улыбка тронула уголки его губ. Если человек с черепом на лице в целом умел улыбаться. Гоуст сел рядом с Фокс, плечи едва касались плеч девушки, и лейтенант косит глаза на доли секунды. Проверяя. Убеждаясь, что за это время, пока они шли по раздельности к Прайсу, всё осталось в порядке. Ничего не произошло.              — Утро. — Голос Гоуста звучит ровно, и он впечатывается взглядом в слишком весёлого Соупа и смеющегося Газа, едва поворачивая голову. — Что? — Слово прозвучало настолько ровно, что даже не было вопросом.              — Ничего! Просто, элти, ты сегодня, типа… бодрый. Выспался, значит?              — Соуп, тебе не кажется, что лезть в пасть к льву с самого утра не самая лучшая идея? — Газ пытается сменить тему, но его губы дёргаются в плохо скрываемой улыбке, и он просто сдаётся, пряча лицо в ладонях, сдерживая булькающие звуки смеха.              Гоуст замер. Повернул голову в сторону Фокс, сканируя её пунцовые от смущения щёки, и поправил воротник её футболки, прикрывая засос. Словно его действие было самым обычным. Самым нормальным. А потом снова посмотрел на умирающего от любопытства и поддразнивания Соупа, выдыхая:              — МакТавиш.              — Да, элти?              — Если ты сейчас не заткнёшься, я тебя убью и подстрою всё как несчастный случай. И мне поверят. — Райли остаётся убийственно спокойным и расправляет плечи, намеренно касаясь плечом плеча Лики. Не обсуждает ничего. Но не отрицает, да и угроза звучит лениво. Слишком беззлобно. Будто уже осознал, что от тысячи и одной шутки в лице Соупа теперь не отвертеться.              Соуп поднимает ладони в знаке поражения, но широкая улыбка не сходит с его лица, и сержант пробует ещё одну подколку:              — Я понял тебя, элти. Только вот вопрос… Теперь все разгрузки так пахнут твоим одеколоном или только Лики?              Газ смеётся во весь голос, и от убийства МакТавиша Гоустом последнего останавливает Прайс, явно уставший от шумного Соупа за это утро, хлопая ладонью по столу:              — Соуп, заткнись.              — Но, кэп, вы зна...              — МакТавиш, бога ради, семь утра. Закрой рот. Конечно, я знаю, что происходит в моём отряде! — Капитан прикуривает сигару и встаёт из-за стола, обходя стосорокпервых, сжимая плечо притихшего Соупа. — Ещё одно слово, и я не буду мешать лейтенанту осуществить задуманное. — Прайс поднимает глаза на Гоуста и смущённую Фокс рядом, и в свете утреннего солнца кажется, будто под панамой Прайса его глаза по-отечески щурятся, а под усами скрыта понимающая ухмылка. Но солнце заливает окна кабинета, и вполне могло показаться. — За работу, девочки, иначе я решу, что вы не элитный отряд, а бабки базарные. — Кэп раскладывает распечатанные данные разведки на стол, начиная брифинг.              Где-то между обсуждением будущего штурма базы Конни и путём эвакуации рука Гоуста находит под столом ладошку Лики, уверенно переплетая пальцы, сжимая чуть сильнее. Щёки Фокс тут же заливает очаровательным румянцем, и Гоуст косит глаза, любуясь ямочками на лице девушки.              Уверенный, что на эту улыбку он готов смотреть вечность.